глицинчик!!

Жить там в уютной квартире, завести котенка. И пожениться. Да, Обри безумно хотела всего этого. Но её фантазии отделила от реальности прочная петля, подвешенная на дереве во дворе. Может, сама Обри виновата в её смерти? Может, Мари и не любила её в ответ? Нет, этого не может быть. Мари - самый искренний человек, которого она встречала. И другую такую же Обри никогда не найдет. Да и не хочет. Эти чувства никак не могли быть фальшивкой. Ведь за пару дней до своей смерти Мари целовала Обри. Они встретились совсем ненадолго, Обри просто пришла к ней домой, чтобы проверить, как у нее дела. Мари выглядела уставшей. Но счастливой. Она радовалась тому, что Обри сама решила её проведать. "О, у меня всё отлично...Я, правда, очень волнуюсь перед выступлением" — так она сказала тогда. Они поболтали о чем-то. А потом поцеловались. Спонтанно, неожиданно, но так сладко и чувственно... Обри держала её за руки, чувствуя, какие они шершавые и грубые от постоянных тренировок, но ласковее них не было ничего на свете. Никто не задавал вопросов. Они просто посидели ещё немного и разошлись. Разошлись навсегда. По разным мирам. Обри курила разные сигареты. С шоколадным фильтром, с вишнёвым, с ягодной кнопкой или совсем без вкуса. Но ни одна из этих сигарет не могла заменить ей этот волшебный вкус губ Мари.

Про Обри часто говорят, что запах сигарет - это её родной запах. Словно он уже впитался в её кожу и не выветривается. Хотя курить-то она начала не так давно. Всего два года назад. После того, как умерла Мари. Это началось с того дня, когда Обри сидела на холодном асфальте возле кладбища, рыдала себе в рукав... Ей каждый раз было больно смотреть на могилу. Это правда та Мари, которую она знала и любила? Неужели от ее лучезарной улыбки, от ее великолепной музыки, от ее нежного голоса и корзинки для пикника осталось только ЭТО? Пустой, одинокий крест, воткнутый в землю. С её именем. С её не дышащим телом где-то в глубине. Мысли об этом рвали сердце Обри на мелкие кусочки, а слёзы сами текли из ее глаз, и она не могла это остановить. Именно этот поход на кладбище Обри помнит хорошо. Компания ребят постарше подошла к ней, в грубой форме спрашивая, почему она плачет. Их пропахшие алкоголем куртки, их "быдловатая" манера речи, их взрослые лица показались для Обри невероятно нежными в контрасте с её длительным одиночеством. Да, тогда прошло всего лишь пара месяцев после гибели Мари, но Обри словно прожила уже целую жизнь без неё. И протянутая сигарета, слова "На, затянись, полегчает" стали для Обри спасательным кругом, лучом в темном царстве, пробуждением от кошмара. Она затянулась. Её лёгкие заныли от неожиданного количества никотинового дыма, она закашлялась, выдыхая в воздух все, что было у неё во рту. "Можешь ещё раз" — сказали ей тогда. И она с удовольствием сделала ещё одну затяжку, растворяя в никотине все свои переживания, всю свою боль. Та компания, подобравшая ее возле кладбища, показала ей ларёк на окраине города, где продавали сигареты кому угодно и без паспорта. Через пару дней после этого Обри украла деньги у матери, чтобы купить себе ещё пачку и дешёвую зажигалку с колёсиком. "Мама всё равно их пропьет. Мне нужнее" — успокоила себя она. И с тех пор Обри начала курить часто. Каждый раз, как только ей становилось хоть немного грустно. Под действием сигареты одиночество испарялось...Точнее, нет, оно всё ещё было, просто Обри этого больше не чувствовала. "Интересно, а что сказала бы Мари, если бы узнала?" — подумала Обри как-то раз, когда в очередной раз шла за сигаретами. Это было летом. Ноги почему-то сами повели её через ту полянку, где Мари собирала всех на пикники. Этот путь был дольше, но Обри чувствовала, что обязана была заглянуть сюда. Их полянка уже давно заросла травой, тут негде присесть. Наверняка в листве очень много насекомых. "Мари мертва. Уже нет смысла думать о том, что она сказала бы" — сразу же ответила себе Обри. Однако перед глазами снова предстал её образ. Обри уже не помнила, как выглядело лицо Мари, она видела лишь смутную фигуру. А вместо лица - просто яркую вспышку света. Но всё равно Мари проницательно смотрела на неё. Она всё понимает. Она не осудит Обри. Ей просто больно. Ей невыносимо больно смотреть с небес на то, до чего она довела Обри своей смертью. Обри моргнула - и это минутное видение рассеялось перед ней. Может, ей не показалось, и ангел Мари правда приходил к ней? Подумав об этом, она упала на колени в высокую траву, а из глаз потекли слезы. Плевать на грязь и на насекомых. Плевать на всё. Она достала сигарету и вновь прокрутила колёсико на зажигалке. Обри отчётливо помнила последние недели перед смертью Мари. Кажется, эти пара недель были дольше всей её жизни. Мари счастливая. Готовится к концерту. Правда, уже меньше гуляет с друзьями, ведь она много занимается на пианино...Да и Санни из-за этого стал реже выходить на улицу. Но на него Обри уже всё равно. Сейчас она и вовсе стала ненавидеть Санни за то, что не смог спасти её. Не смог остановить. Они ведь были всегда вместе эти последние недели, так каким образом...? Почему...Почему она вообще это сделала? Обри готова была отдать всё, даже свою жизнь ради того, чтобы узнать ответ на этот вопрос. Чтобы просто поговорить с ней в последний раз и сказать всё, что не сказала. А не сказала она многое. Например, то, что хотела бы, когда они вырастут, уехать вместе с Мари куда-нибудь далеко из этой помойной дыры, в большой город.

— Только если ты останешься поспать со мной, — всё-таки отстаивает свои права Миу. И Каэде отвечает ей молчаливой улыбкой. Конечно, она останется. И не только на эту ночь, а навсегда.

У Миу ничего не получается. Её руки не слушаются. Пальцы, сжимающие карандаш, резко вздрагивают, оставляя кривую линию на чертеже. Она бросает в воздух что-то вроде тихого "блять!" и зачеркивает весь чертеж. Миу не спит уже несколько дней. Она боится, что если ляжет хоть на минуту - пропустит тот самый момент озарения, не успеет воплотить в жизнь внезапно появившуюся идею. Её глаза слипаются сами собой, а организм работает лишь на неизвестно какой по счету чашке кофе. Миу почти ничего не ест. Лишь изредка заталкивает в себя какие-то протеиновые батончики, сухую лапшу, которую ей лень заварить. Её лаборатория, которая когда-то напоминала мастерскую какого-нибудь гениального ученого, превратилась в помойку из пустых фантиков и банок от энергетиков. У неё нет сил прибраться здесь. У Миу нет вдохновения. Заставить тело работать - это ещё легко. А вот с мозгом так не получится. Она сидит, глядя в одну точку, пытается собрать воедино обрывки своих мыслей, но всё заканчивается тем, что из глаз начинают литься слёзы. Они блестят на голубой радужке, делая ее похожей на какой-нибудь драгоценный сапфир. Экзамен совсем скоро. А у нее...У нее ни черта не выходит. Нужно было придумать такой проект, чтобы у комиссии, администрации Академии, да и вообще у кого либо не осталось никаких сомнений в том, что Миу - действительно Абсолютная. Что она заслужила места в этой Академии. Если провалить экзамен - всё будет кончено. Ирума вернётся в свою старую школу. Она больше ничем не будет отличаться от этой серой бесталанной массы. Она больше никому ничего не докажет. И в первую очередь - себе. Миу не впускает никого в свою лабораторию. Но всегда есть одно исключение из всех правил. Та, кому Ирума сделала отдельный дубликат ключа. Та, кто видел её в любом состоянии - тревожную, злую, заплаканную, пьяную. Та, кого она рада видеть всегда. Миу ненавидит показывать свои слабости. Она скорее убьёт себя, если расплачется при ком-то. Но к Каэде это не относится. Она заходит молча. Но одно лишь ее присутствие звучит, как успокаивающая музыка. Она подходит к рабочему столу Миу и без слов кладёт пачку чипсов, за которыми ходила ради нее в магазин возле общежития. Помнит, что Миу любит острое. Помнит каждую маленькую деталь о ней, словно идеально заученный конспект. Не потому, что так нужно, а потому, что хочет. — Ты слишком много работаешь, — справедливо замечает она. — Неправда. Я стараюсь недостаточно. Вялым от усталости голосом она пытается объяснить Каэде, в чем именно заключается её новая идея. Каэде не понимает, но всегда внимательно слушает. Она далека от точных наук. Её нежные пальчики нужны для того, чтобы создавать искусство. А вот царапины, ожоги и следы от масла на них, как у Миу, ей абсолютно не идут. Но всё равно она слушает до конца каждый шквал мыслей Ирумы. Не потому, что так нужно, а потому, что хочет. — Ты...Ты не понимаешь! Я должна быть самой идеальной на этом блядском экзамене! — Миу срывается на крик. — Представь, что будет, если на моё место возьмут кого-нибудь из тех долбоебов, которые ничего тяжелее хуя в руках не держали? — на этом моменте её голос уже начинает дрожать. Она даже не хочет думать о таком исходе. Даже представлять то, что Абсолютным Изобретателем может быть кто-то другой. — А со мной тебе не нужно быть идеальной. Голос Каэде спокоен. В затуманенном усталостью мозге Миу он кажется колыбельной. Она слышит лишь какие-то обрывки фраз. Веки стали слишком тяжёлыми. В себя Миу привели лишь более громкие, чем раньше, слова: — Ты уже засыпаешь. — Да нихуя подобного! — отвечает та, но уже не грубо, не рассерженно, как она отвечала раньше. Словно пытается помнить, что ей, вообще-то, нужно быть хамоватой эгоисткой... Только вот Каэде уже давно знает, что это не так. И затыкает её поцелуем. Это каждый раз работает. Чертова пианистка. — Иди в свою комнату, — мягко говорит Акамацу. И эти слова действуют сильнее любого приказа. Каэде улыбается, глядя, как гордая Миу каждый раз "ломается" под ее спокойным, но властным тоном и становится самой послушной и ласковой.

- Что-нибудь ещё беспокоит? — фраза вырвалась у меня изо рта сама собой. Боже, я такая дура! Эти слова не звучат как простая забота о пациенте. Я просто умоляю её, чтобы она осталась подольше. Чтобы дала залечить свои несуществующие раны. Чтобы я могла прикоснуться к ней и не получить в ответ болезненную пощёчину или оскорбление… - М-м… - она задумывается. Смотрит в потолок, как ребёнок, который фантазирует о чём-то. Пытается придумать себе ещё какую-нибудь болячку. А моё сердце колотится раза в три сильнее. И в гнетущей тишине комнаты это наверняка отлично слышно. - Ты не могла бы измерить мне пульс? — наконец, выдаёт она. — Мне кажется, у меня трихи...таха...эм… Я невольно улыбаюсь от её смешной попытки выговорить сложное слово. Тахикардия, Ибуки. У меня она тоже появляется каждый раз, когда ты приходишь. Хотя у меня никогда не было проблем с сердцем. А ещё у меня развивается какой-то странный синдром, название которому я не могу придумать. Не знаю ни одной болезни, симптомы которой включали бы в себя такое отчаянное желание сделать что угодно, чтобы ещё хотя бы пару минут побыть с ней. Я кладу руку на её запястье. Нащупываю нужный сосуд. И замираю, слушая ритм её сердца. Такой же бешеный и хаотичный, как она сама. Это бы не простой медицинский осмотр. Это было что-то большее. Я держала её запястье не как медсестра пациентке, а как… Смущение берёт верх, и я убираю руку. Моё лицо заливается краской, а глаза — слезами. Но это уже не те слёзы, какие были раньше. Я шепчу тихое «прости». Она наверняка услышала это, но предпочла промолчать. - Я...Я думаю, с тобой всё в порядке, тебе просто нужно...Эм...Больше отдыхать. — сказать эти слова было невыносимо сложно. Словно они комком застряли у меня в горле. Раз она в порядке, значит, на сегодня нам нужно прощаться. Она тоже понимает это. И розовые глаза заметно тускнеют. Она не хочет уходить. И я тоже не хочу, чтобы она уходила. Но она всё равно встаёт, благодарит меня за уделённое время и быстро скрывается за тяжёлой дверью кабинета. Но я знаю, что завтра она снова придёт. И я знаю, что сегодня мы с ней продвинулись совсем немного, но всё же дальше.

«Я не могу выкинуть её из головы уже какую неделю подряд». Ах, нет. Начать нужно не с этого. Меня...Зовут Микан Цумики. И я уже несколько месяцев помогаю медсестре Академии с работой в медпункте. Впрочем. Это давно перестало быть помощью. Я просто бесплатно выполняю чужие обязанности. «Микан, милая, это отличный способ проявить свой талант, ещё и принести пользу всей Академии!» - кажется, так она говорила. Но со временем помощь с уборкой перед закрытием или сортировкой лекарств превратилось в то, что я просто всё свободное от учебы время торчу в медкабинете до самого вечера. Пациентов у меня почти нет. Всё-таки школа — не то место, где так уж часто бывают какие-то травмы. Обычно ко мне заходят только посмеяться. Например, «случайно» уронить стеклянный пузырёк со спиртом, а потом ещё и сказать издевательское «ну, можешь вылизать пятно своим шлюшьим языком». Я стараюсь закрывать на всё это глаза. Стараюсь не вспоминать то, как медсестра приходила в кабинет пьяная (хотя на рабочем месте строго запрещено выпивать), а мне приходилось умолять её пойти отдохнуть и оставить все поручения мне. Кажется, правила Академии действуют только на учеников, но не на персонал. И я всё равно заставляю себя смириться с этим. По крайней мере...В медпункте мне спокойно. Я чувствую себя в безопасности в окружении многочисленных таблеток, стерильных шприцов, приятно пахнущих свежих пластырей и бинтов. Они всегда молчат. Они не осуждают меня ни за что. Они хорошие слушатели. «Ты сумасшедшая, Цумики» - сказал бы кто угодно. И я соглашусь с этим. Я действительно больна, пусть и не физически. Так вот...Я упоминала, что заходят ко мне лишь ради того, чтобы снова унизить. Я соврала. У меня есть ещё один постоянный пациент. Она — странная. Она — не такая, как все. И этим она меня привлекает. А ещё...Она единственная, кто относится ко мне хорошо. Она не видит во мне посмешище. И каждый раз, когда она заходит, я не верю, что это не сон. Дверь медпункта открывается после громкого стука, ждать ответа на который она не стала. По её шагам, по этому удару кулаком об дверь я сразу понимаю, что это именно она. - З-здравствуй. — мой голос снова предательски дрогнул, когда я попыталась поздороваться. Дура. Мямля. Плакса. Так бы охарактеризовали бы меня все. Но не она. В её розовых глазах я не вижу осуждения. Лишь задорный блеск, не свойственный людям, у которых правда что-то болит. - Приве-ет! — её звонкий, в противовес моему тихому, голос разносится по всему помещению и эхом отдаётся от белоснежных стен. Она как обычно проходит и садится на кушетку рядом со мной, потом стягивает с колена кислотно-голубой рваный чулок. — Слушай, я, кажется, разбила коленку на физкультуре...Не могла бы ты посмотреть? Я смотрю. И вижу лишь лёгкое покраснение. Словно она сама себе натёрла колено чем-то вроде наждачной бумаги. Но я молчу. Не возражаю. Лишь молча беру перекись, ватный диск и начинаю обрабатывать её полностью целую коленку, глубоко вздыхая. Ох, Ибуки. Что же у тебя на уме? Почему ты приходишь каждый раз? Зачем пытаешься сделать вид, что тебе нужна моя помощь? Но я всегда подыгрываю тебе в этой странной игре. Я обрабатываю ватным диском твою несуществующую ссадину и даже легонько дую на кожу, «чтобы тебе не так сильно щипало». Потом достаю из шкафчика пластырь. Какой-то глупый детский пластырь с изображением сердечек и звёздочек...Чем думала администрация Академии, когда покупала именно такие пластыри? Но весёлой и беззаботной Ибуки это даже подходит. Я наклеиваю на её ногу этот чёртов пластырь. И всё ещё молчу. Я молчу каждый раз. А она видимо, ждёт, когда я всё-таки заговорю. Но как я могу это сделать, если каждый раз, когда я открывала рот, я становилась объектом издевательств и унижений? Я кусаю свою нижнюю губу, кусаю чуть ли не до крови, лишь бы не сказать лишнего. Лишь бы не отпугнуть её. Лишь бы не разрушать этот волшебный момент, когда я могу почувствовать себя в безопасности.