N. Blackthorn & Ink | 18+

Фамильный перстень блеснул в неярком свете магических огней. А затем, держа тающий от его прикосновений лёд, он, едва касаясь кожи, медленно провёл кубиком по её ключице, оставляя за собой ледяные капли. Гермиона задержала дыхание, внимательно наблюдая за его действиями. Прикосновение льда к разгорячённой коже дразнило нервные окончания. Малфой двинулся ниже. Его глаза считывали каждую малейшую реакцию её тела. — Салазар, Грейнджер, если бы только могла видеть себя со стороны… Кубик льда коснулся её груди. Скользнул по возбуждённому соску. С губ Гермионы сорвался приглушённый звук.

Он резко крутанул её на месте, разворачивая лицом к себе. Крепко сжал бёдра и усадил на стол. Когда Гермиона уперлась ладонями в столешницу, несколько пергаментов полетели на пол. Что-то разбилось, разлетаясь на множество мелких осколков, но она смотрела только на Малфоя, который, не сводя с неё взгляда, плавно опустился на колени.       Его волосы были в полном беспорядке — результат страстных поцелуев и её пальцев, дёргающих платиновые пряди. Белая рубашка помялась, а верхние пуговицы теперь валялись где-то на полу её кабинета.       — Ты поставил заглушающее? — широко разводя ноги, спросила Гермиона.       — Нет, — озорная улыбка тронула губы Малфоя.

— Возможно, — он оставил лёгкий поцелуй на её плече и кивнул в сторону импровизированной сцены. — Смотри прямо, Грейнджер. Она послушно отвернулась, но не могла сосредоточиться на происходящем. Все её мысли занимали невесомые прикосновения Малфоя. Он стоял так близко, но в то же время был так далеко. Тепло его тела окутывало спину Гермионы, но он не прижимался к ней вплотную, продолжая дразнить поглаживающими движениями низ живота. Она выгнулась, прижимаясь к нему ягодицами. С губ сорвался тихий стон, когда его вставший член упёрся ей в поясницу, а рука оказалась в опасной близости от края подола платья. — Тебя возбуждает наблюдать за ними, м? — Драко провёл носом по её шее. — Ты хотела бы быть на её месте? — Нет… Да… Не знаю, — сбивчиво прошептала Гермиона, прикрыв глаза и растворившись в ощущениях.

— Наклони голову, Драко. — Салазар, Грейнджер, если ты думаешь, что я добровольно помогу тебе зафиксировать момент моего окончательного падения, то я... — То ты что? Ты уже в ушках. Падение состоялось. Наклоняйся. — Напомни, почему я это делаю? — Потому, что я пообещала помочь Пэнси с продвижением праздничного мерча. — Вот именно! Ты пообещала! Почему я? А не Нотт или Забини? — Потому что у тебя самая продающая внешность. — У меня лицо человека, который не улыбается без причины. Оно не продаст эти грёбанные футболки! — Наоборот. Целевой аудитории нравятся угрюмые, страдающие блондины. — Тогда зачем мне дурацкие ушки? — Пасхальная концепция. — Я знаю, что такое Пасха, Грейнджер. Молли Уизли каждый год присыет тебе яйца размером с квоффл, от которых потом сводит челюсть, а в Мэноре подают марципановых павлинов. Я. Спрашиваю. Зачем. Уши. — Это ушки пасхального кролика. — Я не понимаю, почему им стал Я! Маглы, вроде бы отмечают воскрешение своего мессии. При чем тут грызун-переросток, раздающий сладости? — Зайцеобразный. И вообще-то, это синтез. Христианство наложилось на языческие культы. Была такая богиня рассвета и весны, Эостра. Её символом был заяц. А яйцо — универсальный языческий символ начала жизни и мироздания. — Грейнджер. — Малфой. — Я хочу нормальных весенних ритуалов. Встретить пробуждение природы с кострами, алкоголем, с горячей ведьмой подо мной и... кхм, ну ты поняла, и без необходимости выглядеть как… — Драко, наклонись пониже. — Я уже наклонялся сегодня утром. И ты тогда не была такой строгой. Ауч! — Стой смирно. Не дёргайся. — И почему яйца шоколадные? Где в этой религиозно-языческой драме внезапно появились какао-бобы? Эостра подрабатывала кондитером в свободное от плодородия время? — Маркетинг, Малфой. Маглам нужно было что-то продавать, чтобы праздник приносил прибыль. Люди любят, когда им суют в рот что-то сладкое. — Ооо, в этом я с ними солидарен... Ауч! — Шоколад делает людей счастливыми! — Бельгийский трюфель ручной работы делает меня счастливым. А полый заяц в фольге с безумным взглядом вызывает стойкое желание вызвать отряд авроров. — Но утром ты его ел! — Только, чтобы побыстрее его прикончить! Меня бесит эта футболка. Это что, какая-то изощренная метафора моего слизеринского перерождения через унижение? — Тебе вообще известно, что такое каламбур, Драко?! «Hiss-terical Holiday». Змея шипит. Это забавно. — Это кощунство! Салазар Слизерин сейчас крутится в своей могиле с такой скоростью, что мог бы обеспечить энергией весь Хогвартс. Что дальше? Темный Лорд из зефира? — Малфой! — Грейнджер?! — Наклоняйся. Последний раз прошу. — Ты всегда так говоришь перед тем, как ситуация становится значительно… менее невинной. — Малфой. — Что? Я просто пытаюсь понять, где именно заканчивается «пасхальная традиция» и начинается твое личное развлечение. — Стой. Не двигайся. Готово. — Дай сюда. — Нет. — Грейнджер. — Нет. — Ты хоть понимаешь, что я сейчас выгляжу… — Потрясающе. — …как человек, которого нужно срочно спасти. — Слишком поздно. — Сними это. — Не сниму. — Тогда я сниму сам. — Только попробуй и я применю Заклятье вечного приклеивания… — … — Да-да. — Ты специально это делаешь? — Что именно? — Стоишь так близко. — Ты сам подошёл. — Я пытался вернуть остатки своего достоинства. — И как? — Потерял окончательно. Но нашёл... кое-что более интересное. — Малфой… — Молчи. — … — … — Фото получилось? — Да. — Удали. — Ни за что!

Секс с Малфоем напоминал американские горки — аттракцион, который одновременно и пугал Гермиону, и восхищал. Их взаимодействие точно повторяло замысловатую трассу: взлёты и падения, но никогда спокойная прямая. Они боролись за власть, и пусть Драко этого не признавал, но постепенно он уступал ей. Открывался с новых сторон. Делился чем-то личным, когда позволял себе остаться дольше, чем на пару минут после того, как оба получили то, что хотели.

«Не входи в тёмную комнату» — предупреждение всё ещё звенело в голове, когда Гермиона нажала на блестящую латунную ручку и дёрнула дверь на себя. «Не входи в тёмную комнату» — приказ, которого она ослушалась. Она ступила внутрь, и на мгновение уши заложило от оглушительной тишины. Тусклые бра, освещающие дверь в противоположном конце комнаты, давали недостаточно света, чтобы можно было разглядеть хоть что-то. Ладони вспотели, сердце колотилось в груди слишком быстро, норовя сломать парочку рёбер. Гермиона медленно, стараясь не шуметь, подошла к двери. Дрожащей рукой подняла палочку и проверила наличие защитных чар. Ничего. Но если эта комната так важна, то почему она никак не защищена? Облизнув пересохшие губы, Гермиона открыла дверь.

Симпатичных парней, подкатывавших к ней яйца, хватало. Но то мозгов не доставало — а это у Гермионы было главным условием, — то чувства такта. Одни оказывались слишком тактильными, другие — сухарями. «Как лапша быстрого приготовления», — шутила она. Большинство же просто чесали языками, наперебой рассказывая, какие они крутые и незаменимые, пока Гермиона попивала вино и мысленно умоляла себя поскорее доесть стейк. Затем, как по отработанной схеме, она отправлялась «припудрить носик» и исчезала через окно. Не первый раз. И, похоже, не последний. Секс был один раз. Точно. С парнем по имени Джесс. Или Джон — да наплевать. Он был галантен, и после трёх свиданий Гермиона дала ему. Шанс. Но мечта о «том самом» лопнула, как мыльный пузырь. На пятом свидании у неё дома он спросил: — У тебя нет каких-нибудь игрушек? Или верёвок? «Чёрт возьми, — думала она, глядя в окно, — если у меня появится верёвка, то только с единственной целью — повеситься».