под мёртвой луной

В сорок три года Ахматова оставалась красивой, элегантной в любой одежде и очень стройной. Несмотря на свою бедность, она по-прежнему оставалась исключительно аристократичной, и это замечали все без исключения. Как-то раз они с Пильняком ехали на машине. Из-за мелкой поломки им пришлось остановиться. Крестьяне, работавшие на поле, подошли помочь, но одна женщина, взглянув на Ахматову, заявила: «Она же дворянка, разве вы не видите?» Элен Файнштейн. «Анна всея Руси»

В сорок три года Ахматова оставалась красивой, элегантной в любой одежде и очень стройной. Несмотря на свою бедность, она по-прежнему оставалась исключительно аристократичной, и это замечали все без исключения. Как-то раз они с Пильняком ехали на машине. Из-за мелкой поломки им пришлось остановиться. Крестьяне, работавшие на поле, подошли помочь, но одна женщина, взглянув на Ахматову, заявила: «Она же дворянка, разве вы не видите?» Элен Файнштейн. «Анна всея Руси»

ну и поэтому надо читать вот это

не знаю почему, но в детстве сказка о Буратино была одной из моих любимых. тогда же я смотрел и советскую экранизацию и параллельно диснеевского «Пиннокио» — разумеется, испытывая диссонанс из-за их схожести, ведь ребенком ты всех этих нюансов не знаешь (спросить у родителей я не догадался, а про интернет в первой половине нулевых я не слышал). и вот мне недавно сообщили, что Алексей Толстой, переизобретая лису Алису и кота Базилио, вложил в них образы Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского (понятно, что на сатирический лад). насколько эти карикатуры получились удачными и точными, я проверять не хочу (детские воспоминания часто портятся, когда из интереса пересматриваешь то, что тебе нравилось в те года), но визуально — вайб, так сказать, нащупывается.

Когда Мамлеев говорил с вами, он на вас не смотрел. Ему это было не нужно. В советское время он ходил читать свои тексты по квартирам. Квартиры важных знаковых интеллигентов Москвы и Ленинграда, по сути, были салонами. Салонная система, существовавшая уже и во времена Пушкина, а то и раньше, в целости и сохранности сохранилась в советскую эпоху, потому что других форм общественной жизни власть не позволяла. Ведь по названию, да и по классовой сути большевистская власть оставалась запретительной, царистской и контролировала и книжные магазины, и рестораны, и кафе, и всё, всё, всё… Мамлеев ходил по квартирам и читал из тетрадок, вынутых из портфеля. В ту пору он был толстым округлым человеком, одетым в допотопный большой советский костюм, в котором пряталось, как в раковине, его тело. Хотя и большое, но костюм был значительно крупнее. Вполне возможно, что Мамлеев был учителем математики. Читал он монотонно, и персонажами его рассказов были обычные, довольно скучные обыватели из тех, что варили супы из суповых наборов или югославских пакетиков, лишь добавляя туда картошки. Но сущность у всех этих «тёть Нюр» и «баб Ань» была дьявольская. Окончив читать, Мамлеев прятал тетрадки в портфель и уходил. Он никому не позволял копировать (да и не на чем было в ту пору копировать ему тетрадки) либо переписывать свои рассказы. И правильно делал. За это нелегальное творчество, хотя в нём с виду не было антисоветских выпадов, можно было загудеть за решётку. Эдуард Лимонов

«Ночь глухая, около 12-ти я вышел. Ресторан и вино. Против меня жрет Аполлонский. Лихач. Варьете. Акробатка выходит, я умоляю ее ехать. Летим, ночь зияет. Я вне себя. Тот ли лихач — первый, или уже второй, — не знаю, ни разу не видел лица, все голоса из ночи. Она закрывает рот рукой — всю ночь. Я рву ее кружева и батист, в этих грубых руках и острых каблуках — какая-то сила и тайна. Часы с нею — мучительно, бесплодно. Я отвожу ее назад. Что-то священное, точно дочь, ребенок.» А. Блок. Дневник, 11 ноября 1911 г.

‎«Я не изменник ни с юридической точки зрения, ни с моральной» ‎ ‎Изначально я хотел написать подробнейшую рецензию на этот по-своему забытый шедевр литературы русского зарубежья, но пока ни желания, ни времени особо нет (да и само время для разговоров про такие книги нынче совсем неблагодарное). И хотя я в принципе не поклонник военного жанра, но данное произведение выгодно выделяется на фоне большинства прочих (скучная для меня баталистика тут, к счастью, представлена немного), поэтому пару слов о нем всё-таки скажу. ‎ ‎Полуавтобиографический роман Владимира Леонидовича Герлаха с нарочито-ироническим названием «Изменник» посвящен истории русского царского офицера, ветерана Белой Армий, который, как и многие его сослуживцы, в 1941-1945 годах пошел воевать против СССР в составе германского вермахта. ‎ ‎Владимир Леонидович прекрасно показывает быт оккупированных территорий, борьбу пронемецких русских с советскими партизанами и крушение надежд на Германию как «освободительницу». Кроме того, Герлах рисует очень живых героев, выстраивает  великолепную любовную линию и блистательно раскрывает трагедию народа, оказавшегося в тисках между двумя тоталитарными антирусскими режимами. ‎ ‎Причем последнее из перечисленного — это не вот тот подлый шолоховский тиходоновский релятивизм а-ля «и красные и белые были по-своему правы», а совсем иначе: автор занимает конкретную сторону и конкретную позицию, но через изящный психологизм обнажает внутренний мир и своих и чужих, со всеми их противоречиями. То есть тут именно что «понять, но НЕ принять» (ведь понять можно кого угодно, даже искренних большевиков). ‎ ‎Особенно отрадно, что местами автор не лишён иронии и самоиронии — чувствуется, что бесконечное эмигрантское самоповторние одних и тех же тезисов с годами откровенно постылит, и на сложных щщах слушать их в пятисотый раз просто невозможно (даже если ты полностью согласен с ними). Иногда такие приемы здесь разбросаны автором намеренно — например, посмеяться над самим собой в духе «не может же русский эмигрант жить без этих вечных трескучих фраз про "хоть с чёртом против большевиков"?», но иногда — уже к противнику — оно выходит случайно, типа «воюй-воюй за Сталина, товарищ-красноармеец, русский дворянин-белогвардеец утешит твою одинокую жену». ‎ ‎Герлах живо и красночно создает зарисовки природы и окружающего пространства, а сюжетные линии ключевых персонажей, их завязки и развязки, наполнены отличным символизмом. ‎ ‎Мемуаристика «русских по ту сторону фронта» очень богата, зарубежье оставило нам много. Но художественной и по-настоящему высокой литературы о тех событиях, к сожалению, практически нет. И Владимир Леонидович Герлах прекрасно восполняет этот пробел, хотя и остаётся известным лишь узкому кругу интересующихся (притом, что его переиздавали в наше время в десятых и в начале двадцатых). ‎ ‎Виктор Астафьев в «Проклятых и убитых» и Николай Никулин в «Воспоминаниях о войне» сказали достаточно от лица честных соотвечественников с нашей советской стороны, а Солженицын, — тоже, как мы помним, ветеран РККА с соответствующими наградами — сказал даже больше них (см. вырезанные из школьной программы главы «Архипелага ГУЛАГа»). И вот, слово Герлаха в «Изменнике» — последний недостающий пазл. ‎ ‎А ещё по нему есть замечательная аудиокнига, начитанная известным озвучивателем хоррор-рассказов Владимиром Князевым (он ещё озвучивал «Мрак твоих глаз» Масодова и романы Краснова — во всех отношениях наш слоняра). ‎

Владимир Набоков, 1944 год: Каким бы полотном батальным ни являлась Советская сусальнейшая Русь, Какой бы жалостью душа ни наполнялась, Не поклонюсь, не примирюсь Со всею мерзостью, жестокостью и скукой Немого рабства — нет, о, нет, Еще я духом жив, еще не сыт разлукой, Увольте, я еще поэт.

☦️🦇 царь-нефор 🦇🤍

Б. Янгфельдт пишет: «Однажды Крейн лишил Лили невинности — пока другая его подруга мыла посуду в соседней комнате. “Мне не хотелось этого, — вспоминала впоследствии Лили, — но мне было 17 лет, и я боялась мещанства”». Вскоре Лиля поняла, что беременна, хотела сохранить ребенка, но впавшие в панику мама и тетушка нашли врача — знакомого тетиного мужа из железнодорожной больницы под Армавиром. «Когда врач, — пишет Б. Янгфельдт, — предложил потом восстановить девственность, Лили резко возразила. Однако мать умоляла, уверяя, что когда-нибудь Лили влюбится и захочет скрыть свой позор от будущего супруга. Несмотря на протесты дочери — “всё равно не стану же я обманывать того, кого полюблю”, — операцию сделали. Лили отреагировала с привычной независимостью: после того как врач через два дня снял швы, она сразу бросилась в туалет, где снова лишила себя девственности, на этот раз пальцем». — Алиса Ганиева. «Ее Лиличество Брик на фоне Люциферова века» под мёр†вой луной

В свое время я был приятно удивлен, узнав от Андрея Аксенова в интервью у Дудя, что самым коммерчески успешным публицистом и журналистом поздней Российской Империи был Михаил Осипович Меньшиков. Пускай сегодня он стоит слегка в тени многих прочих авторов его среды, его знаменитые цитаты вроде «Господа, вспомним, что мы господа» в известных кругах стали мейнстримом (спасибо, наверное, Просвирнину?). И, несмотря на некоторые незначительные идейные разногласия с Меньшиковым, я всегда поражался его блистательному стилю письма, хотя из всего его творчества читал сравнительно немного (в частности, знаменитый сборник «Письма к русской нации» и чёт ещё). Короче говоря, для буста навыка писать статьи Меньшиков подходит в качестве одного из лучших образцов. Понятно, отдельные моменты его статей далеко не самые приятные для моих верноподданнических чувств, но он все равно «свой», хватает уже того, что его смерть архетипична для тогдашней русской интеллигенции — был расстралян большевистскими выблядками на глазах своей семьи в 1918 году. Во многом наследником Меньшикова сегодня является наш великий современный поэт Алексей Широпаев. И безусловно великий, каких уже давно нет, достаточно посмотреть на его стихотворение о маршале Жукове — настолько мощно деконструировать устоявшийся образ совкового маршала не смог никто. У Широпаева, помимо стихов, достаточно публицистических текстов с 90ых годов, которые ну просто выше всяких похвал, если также абстрагироваться от мировоззренческих нюансов (зиговал человек, с кем не бывает?). Поэтому постоянные ссылки Алексея Алексеевича на Меньшикова более чем естественны. А еще я помню, как Историк-алкоголик несколько лет назад в Твиттере написал, что на известном фото Меньшикова (пикча номер 3), поставленном на обложку множества изданий, на самом деле не Меньшиков. До сих пор многие этого не знают, но теперь в курсе и вы. Такие дела.

«Пётр, после Полтавы произносящий тост в честь побеждённого противника... Елизавета в кирасе, обращающаяся к преображенцам со словами: "Вы знаете, чья я дочь, так ступайте за мной, и сделаем Отечество счастливым"... Екатерина в мундире елизаветинских времён, призывающая гвардию "защитить её и сына"... Александр, обещающий, что всё будет как при бабушке... Наша монархия была невыразимо, неописуемо прекрасна.» (с) bohemicus

Валерий Брюсов о вечерах у Мережковских (записи из дневника, начало 1900-ых):  «Вечером были у Мережковских. Мережковский спросил меня в упор, верую ли я во Христа. Когда вопрос поставлен так резко, я отвечал — нет. Он пришел в отчаяние» «После собрания пили чай у Мережковских. Дмитрий Сергеевич ушел рано спать. А с Зиночкой мы втроем (с Перцовым) говорили до 4-х часов… Зиночка говорила: „Если скажут, что я декадентствующая христианка, что я в белом платье езжу на раут к Господу Богу, — это будет правда. Но если скажут, что я искренна, — это тоже будет правда“» «... нас допустили на четверть часа к Мережковскому. Он лежал раздетым на постели. Сразу начал он говорить о моей книге и бранить ее резко. — Ее даже бранить не за что, в ней ничего нет. Я почти со всем в ней соглашаюсь, но без радости. Когда я читаю Ницше, я содрогаюсь до пяток, а здесь я даже не знаю, зачем читаю. Зинаида хотела его остановить. — Нет, оставь, Зиночка. Я говорю прямо, от сердца, а ты ведь хоть молчишь, зато, как змея жалишь, это хуже... И, правда, он говорил от чистого сердца, бранил еще больше, чем меня, Толстого, катался по постели и кричал: Левиафан! Левиафан пошлости!» под мёр†вой луной

В кружевном белье ходила — Походи-ка, походи! С офицерами блудила — Поблуди-ка, поблуди! Эх, эх, поблуди! Сердце ёкнуло в груди! Гетры серые носила, Шоколад Миньон жрала, С юнкерьем гулять ходила — С солдатьем теперь пошла? Эх, эх, согреши! Будет легче для души! Александр Блок. «Двенадцать» Рисунок Отто Шмидта под мёр†вой луной

«Черти ломают телегу» 🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍 Валун

у меня вышел новый исторический лонгрид на этот раз о том, как после Второй мировой войны ветераны русских антисоветских формирований на стороне Германии, избежавшие выдачи обратно в СССР, соприкоснулись с эмигрантами первой волны и наводнили собой монархический движ русского зарубежья, несмотря на свой советский бекграунд приятного чтения! https://t.me/ordinaryczarizm/5198

Я за войну, за интервенцию, Я за царя хоть мертвеца. Российскую интеллигенцию Я презираю до конца. Мир управляется богами, Не вшивым пролетариатом… Сверкнет над русскими снегами Богами расщепленный атом. Георгий Иванов, 1949 г.

— На твое золото я куплю хлеба и вина, и буду есть и пить, и накормлю моих голодных смертенышей. А потом душу твою выну и возьму её бережно, положу ее себе на плечи, и опущусь с нею в темный чертог, где обитает невидимый мой и твой владыка, и отдам ему твою душу. И сок твоей души выжмет он в глубокую чашу, куда и мои канут тихие слезы, — и соком твоей души, смешанным с тихими моими слезами, на полночные брызнет он звезды. И прильнула, и целовала, и ласкала. И точно ужалила, — уколола в затылок отравленным стилетом. Сладкий огонь вихрем промчался по жилам, — и уже мертвый лежал в её объятиях. Федор Сологуб. «Смерть по объявлению» под мёр†вой луной

Гумилев до прайм-эры из дневника В. Брюсова, 15 мая 1907 г.: Приезжал в Москву Н. Гумилев. Одет довольно изящно, но неприятное впечатление производят гнилые зубы. Часто упоминает о „свете". Сидел у меня в „Скорпионе", потом я был у него в какой-то скверной гостинице, близ вокзалов. Говорили о поэзии и оккультизме. Сведений у него мало. Видимо, он находится в своем декадентском периоде. Напомнил мне меня 1895 г.