под мёртвой луной

фан факт: я недавно узнал, что у меня синестезия (конкретно — лексико-цветовая, графемно-цветовая и синестезия последовательностей). притом, когда я только-только начать читать про ее признаки/проявления, я первые минуты вообще не выкупал, в чем прикол. то есть меня больше всего удивило не существование такого феномена самого по себе, а то, что у он встречается лишь у 4% людей; типа я всю жизнь жил с этой особенностью восприятия, будучи уверенным, что у окружающих все точно так же, как у меня (и что никто об этом не говорит, потому что оно как бы само собой разумеется). наверное, если писатель Галковский придумал конспирологическую теорию про британские криптоколонии, то я когда-нибудь сформулирую теорию не-существования синестезии, объяснив это тем, что против меня и еще 4% населения Земли существует заговор, типа все вокруг просто рофлят. буду, как Галковский, сидеть, стримить и стричь донаты с других синестетов, говорить: «тут все просто: люди наебывают», а на все возражения/научные исследования и т.п. — ехидно отвечать «да-да-да, ну... МЫ ЖЕ ПОНИМАЕМ........)»

♾️ и наоборот. В литературоведении о мировоззрении Ф. Сологуба встречаются два расхожих представления: гностицизм и концепция «смерти-освободительницы». О последней писал Корней Чуковский в контексте новеллы «Чудо отрока Лина». В сюжете показаны солдаты римского легиона, живущие постоянными грабежами и разбоем. На пути им попадается группа детей во главе с мальчиком Лином, который бросает солдатам гневную обличительную речь. Те, возмущенные дерзостью мальчика, расчленяют его и остальных детей, но Лин вновь и вновь материализуется, продолжая преследовать легионеров. В финале римлян убивает морская волна, а волки сжирают детские трупы на фоне ликующего демиурга-Дракона. В моменте, когда Лин обращает слова центуриону о нежелании жить в жестоком мире, параллельно возникает дополнительный адресат — тот самый Дракон, стоящий за спинами римлян. В упрощенной гностической схеме спасение от здешнего дурного мира состоит в познании светлого бога и его высшей реальности. В новелле эта реальность может быть считана как «непорочные, невинные, далекие» звезды и «праведное божество», которое Лин призывал против римлян. Но по мнению Чуковского, ребенок выбирает смерть как освобождение — «выходит из игры», сознательно нарываясь на оружие легионеров. Между тем, «праведное божество» остается глухим к призывам Лина вмешаться и устранить зло, мальчик раз за разом воскресает, волки едят трупы, а злой бог-Дракон — неуязвим. Сологуб верил в концепцию «вечного возвращения»: все события, которые происходят вокруг, когда-нибудь неизбежно повторятся, образуя бесконечный цикл. Но здесь проявляется важная деталь: Лин остается единственным из всех убитых, кто возвращается в этот мир, — и одновременно единственным, кто восстает против мироустройства. Таким образом, есть и обратная возможность прочтения: «Чудо» из названия новеллы может состоять в том, что единственный герой-бунтарь оказывается не пленником череды возвращений в проклятый мир, а получает способность проявлять себя в нём «с той стороны» — как вечный укор Дракону-демиургу и ужас для жестоких римлян. Проще говоря, Лин оборачивает местные правила «вечного возвращения» против самого мироустройства. Возникает инверсия цикла: сначала герой не может выйти из мира римлян и Дракона; затем уже римляне не могут выйти из круга повторяющихся убийств и воскрешений Лина. Здесь характерна лексика финала: воины «кружили» около места убийства; оказываются в состоянии «бесконечного убийства»; Лин становится «нескончаемым укором»; затем их преследуют его «вечные стоны». То есть с наступлением кульминации сюжета автор словесно зацикливает саму архитектуру текста о цикличности. Представьте идею циклично писать о цикле. Или быть тг-постером, который циклами пишет о писателе, писавшем о цикличности. Как утверждал Владислав Ходасевич, в жизни и творчестве Сологуба не существовало линейности. Нельзя сказать, будто он «от чего-то „шел“ и к чему-то „пришел“». Цикличная дорога не имеет завершения, как полночь не может наступить, когда 23:59 бесконечно в своем прошлом. Двигаясь от вращения к вращению, Сологуб заворачивает свой текст, текст — завораживает читателя, а детоубийство бесконечно вызывает отвращение — к идее «вечного возвращения», ♾️

слетели реакты, бустаните плиз 🤍 https://t.me/boost/necrolunar

Мы ходили с тобой кокаиниться в церкви, Улыбались икон расписные глаза, Перед нами огни то горели, то меркли, А, бывало, видений пройдет полоса. Это было в Москве, где большие соборы, Где в подвалах курильни гашиша и опия, Где в виденьях моих мне кривили улыбки жестокие Стоэтажных домов декадентские норы. У настенных икон ты поставь по свече, На амвоне моем обо мне говори. Я уехал на юг, ты осталась в Москве. Там теперь на бульварах горят фонари. Борис Поплавский — Асе Перской. Харьков, 1918 год

ну а вообще, на центральный тейк Рутена еще давно исчерпывающе возразил Иван Солоневич: «Николаю Первому А. Пушкин читал «Евгения Онегина», а Н. Гоголь — «Мертвые Души». Николай Первый финансировал и того и другого, первый отметил талант Л. Толстого, а о «Герое нашего времени» написал отзыв, который сделал бы честь любому профессиональному литературоведу. Николай Второй был возмущен отлучением Льва Толстого от Церкви — проведенным без Его ведома, и на похороны автора «Войны и Мира» послал своего адъютанта и свой венок: «Великому писателю земли русской», а потом материально поддерживал семью Толстых. Великий же писатель земли русской нанес русской монархии очень много вреда. России, впрочем, тоже. У Николая Первого хватило и литературного вкуса и гражданского мужества, чтобы отстоять «Ревизора» и после первого представления сказать: «Досталось всем — а больше всего МНЕ». У Николая Второго нашлось достаточно объективности, чтобы отделить бездарную философию толстовства от гениальных произведений его автора. Попробуйте вы все это при Гитлере-Ленине-Сталине…»

я давно хотел поговорить о Маяковском и наконец-то появился хороший повод. один мой подписчик негодует у себя в канале, что огромное число людей не пытается закенселить Маяковского за его нализывание советскому режиму. но я искренне не понимаю, с чего вдруг такие претензии, когда объяснение вполне очевидно. лично мне творчество Маяковского малоинтересно за исключением любовной лирики, поскольку вся остальная его поэзия упирается в служение большевикам. но это никак не отменяет его гениальности, а в искусстве нет места нормативной этике. «поэзия выше нравственности — или, по крайней мере, совсем иное дело», — писал «певец империи и свободы» Пушкин. под этими словами подписался бы и Набоков. никого из них невозможно обвинить в человеконенавистнических взглядах. примерно так же многие странные люди зачем-то мусолят антисемитизм Достоевского, женоненавистничество Гоголя или расизм Лавкрафта. я, например, могу сколько угодно пылесосить Лимонова за его дурацкую мешанину из национализма-сталинизма, но он для меня не становится плохим писателем. вот эта вот тема Рутена про «Маяковский так-то был лицемером» — а кто из великих писателей был НЕ лицемером и в принципе отличался личной порядочностью? почитайте, например, как Цветаева обошлась со своей младшей дочерью, как Достоевский проигрывал состояние супруги в карты, как Есенин поднимал руку на Айседору Дункан или как Бунин бросил беременную жену. причем есть подозрения, что последний вообще насиловал крестьянок и горничных (см. рассказ «Таня» и во многом автобиографичный роман «Жизнь Аресеньева»). если заниматься кенселингом деятелей культуры за их жизненные выборы или политические убеждения, то мы не будем отличаться от тех совковых маразматиков, которые силятся запретить сочинения писателей русского зарубежья, — Шмелева, Краснова, Мережковского и др. — за то, что те когда-то там поддерживали Гитлера. и в чем принципиальное отличие перечисленных писателей-эмигрантов от Маяковского, который тоже не мог заранее знать чем обернется заигрывание с тоталитарными движениями 20 века? впоследствии он достаточно нахлебался помоев от гнобливо-гнилой советской литературной критики, а ранние большевики вообще смотрели на него с подозрением. это уже потом, при Сталине, из него принялись лепить главного советского поэта (иронично, что как раз к Сталину Маяковский, по-видимому, никаких позитивных чувств не испытывал — на юбилей рябого пахана он оказался практически единственным, кто проигнорировал партийную необходимость рассыпаться в подхамилских поздравлениях). и понятно почему с подозрением. потому что на самом деле его политическая революционность — всего лишь китч, эпатаж и творчество. с началом Первой мировой войны он писал стихи, которые другие левые рассматривают не иначе, как «шовинистические». знаменитое «Вам!» по смыслу вообще мало чем отличается от нынешних «вы тут жрете пироги и трахаетесь, пока ПАЦАНЫ ЗА ВАС НА ФРОНТЕ ВООЮТ!!». а потом он воспел пораженца Ленина. и если бы условному адмиралу Колчаку в 1919 удалось свернуть шею красным подонкам, то, возможно, Маяковский переобулся бы так же ловко, как это делал прежде. и кстати, имеются все основания полагать, что под конец жизни Маяковский разочаровался в выборе стороны. едва ли травля в советской печати могла оставить равнодушным поэта столь тонкой душевной организации. здесь можно вспомнить эпизод, когда в 1928 году в годовщину убийства Царской Семьи вышло его стихотворение «Императоор». в ранней редакции стиха, которая так и не была опубликована, содержатся строки: Мы повернули истории бег Старье навсегда провожайте! Коммунист и человек Не может быть кровожаден. конечно, подобные слова после прославления классового террора и разжигания ненависти к «буржуям» кажутся лицемерными. а то, что «коммунист не может быть кровожаден» сегодня больше похоже на жирный троллинг. но сам факт рефлексии, по-моему, весьма примечателен.

«Освящение публичного дома» Владимир Маковский, 1900 год, эскиз

Красота и смерть ядовитой культуры (рассказ Ф. Сологуба «Отравленный сад») Рассмотрим одну из любовных готико-декадентских новелл Федора Сологуба, которая мне нравится своим подтекстом и «колдующим» стилем, но главное — это тот случай, когда произведение вышло «умнее» самого автора. Я пытаюсь придумать, как лучше описать этот рассказ людям, которые его не читали. Представьте Чехова, который взял центральную тему «Вишневого сада» и перевоплотился в черного мага, но не в мантии и с посохом, а во фраке, в пенсне и с сапфировыми перстнями на пальцах; притом будто бы в драгоценных камнях, источающих больной красный отсвет, спрятан яд. Он стучится к вам в 3 часа ночи, элегантно входит в дом, садится у камина и начинает рассказывать злую сказку так, словно произносит какое-то заклинание. А его «Вишневый сад» здесь уже не социально-историческая драма, а мистико-символистская эстетическая катастрофа. В принципе рассказ мог бы остаться вполне рядовой новеллой, каких в сологубовском репертуаре довольно много. Но здесь авторский смысл, переходя в самостоятельное течение, опровергает писателя в деталях его мысли, хотя и подтверждает мировоззрение в целом. На фоне сладко-мрачной любовной трагедии — чарующая готика, красота безвыходности, невозможность межчеловеческого примирения. И то, как русское дворянство могло превратить смерть своей сословной культуры в эстетический манифест. Сегодня об этом. Читать далее

Эмигрантский кузен Воланда меня в свое время удивило, насколько визуальный образ и глубинная мистика в сцене бала Воланда в «Мастере и Маргарите» напоминает эпизод из одной книги, вышедшей в среде русской эмиграции 1930-х годов. в романе Бориса Поплавского «Аполлон Безобразов» тоже есть яркий момент с главным героем-воплощением Люцифера на балу. здесь прямо-таки концентрация художественных совпадений: привлекательное зло: у Булгакова, и у Поплавского дьявольское начало не выглядит карикатурно-рогатым, а напротив — это высший аристократизм, холодный шик и безупречные манеры; Воланд и Безобразов оба обладают гипнотическим шармом, который притягивает людей и заставляет их добровольно кружиться в адском танце. статика дьявола против хаоса толпы: как и Воланд на своем балу, Аполлон Безобразов в четвертой главе — это неподвижный, ледяной и величественный центр, вокруг которого бушует, пьянствует и беснуется живой хаос. грешники у Булгакова и богема у Поплавского совершают свои механические ритуалы, а истинный хозяин бала лишь бесстрастно наблюдает. визит: как Воланд появляется в жизни Мастера, так и Безобразов приходит к герою-рассказчику, меняя его мировосприятие и вырывая из удушающей повседневности. Поплавский начал работу над «Аполлоном Безобразовым» в 1920-х годах, а роман вышел в 1932-м. Булгаков начал писать «Мастера» в конце 1920-х, а завершил к 1940 году. в условиях советской цензуры последний едва ли мог знать об «Аполлоне» и той самой сцене. удивителен не тот факт, что оба автора написали похожие эпизоды (причем источник самого концепта довольно очевиден), а то, что они это сделали практически одновременно и независимо друг от друга, повторившись в деталях. ‎впрочем, лично я не сомневаюсь, что дьявол посещал русских интеллигентов инкогнито, как у них «дома», — под советской оккупацией, — так и на чужбине. ‎ ‎ведь в свое время он им такую проклятую жизнь и устроил, а затем, по всей видимости, пришел заценить результат. а может, я ошибаюсь, и все гораздо прозаичнее. Булгаков в свое время сидел на морфии, а Поплавский сторчался от кокаина — в таком случае Люцифер им просто привиделся в состоянии очередного наркопсихоза, и никакой мистики на самом деле нет.

Если вдруг забредаешь в каменную траву, выглядящую в мраморе лучше, чем наяву, иль замечаешь фавна, предавшегося возне с нимфой, и оба в бронзе счастливее, чем во сне, можешь выпустить посох из натруженных рук: ты в Империи, друг. Иосиф Бродский (1972 г.)

я всегда думал, что первая встреча В. Брюсова с К. Бальмонтом была отмечена вот этой вот фразой из серии: «ВИДИШЬ, КАКАЯ МОЩНАЯ АУРА ВОКРУГ НАС, МЫ ТОЧНО ДОЛЖНЫ ТУСОВАТЬСЯ ВМЕСТЕ», но нет. будто бы один из двух точно должен был что-то такое сказать, вероятнее всего, экзальтированный Бальмонт, но «черный маг» Брюсов с морковным тортом и мещанским домашним бытом тоже выглядел бы забавно. потому что в этой смешной театрализованной прыти их последнее достоинство (в смысле ценность). между тем, в дневнике Брюсова судьбоносная встреча представлена предельно сухо относительно моих ожиданий (см. скрин). это, конечно, мое маленькое разочарование, но оно лишь пазл на фоне общей картины долговременного разочарования в символистах. взять стихи Бальмонта-Брюсова друг к другу — они ровно такие же пресные. опять же, как и заметная часть символистской поэзии в целом, где за удачным вайбом и атмосферой часто ничего не стоит; просто привлекательная эстетика, но однотипный вокабуляр с околонулевым смыслом. об этом только ленивый не говорил еще при жизни обоих поэтов, но когда ты впитываешь тонны символистских стихов залпом, остается лишь удивляться — почему сами символисты этого не поняли? и как бы ладно еще в 1890-х-1900-х стихотворения символистов казались чем-то необыкновенно притягательным, но когда вы год за годом самоповторяетесь — это ведь странно, для поэтов уж точно. тем более, если речь идет о красивой форме с бедным содержанием, хотя из всей своей натужной туманности символисты охотно выкручивали миллиарды смыслов. ладно еще Бальмонт в лучшую сторону выделяется (ну здесь уже лично на мой вкус), но Брюсов — прямо-таки совсем печально все (разумеется, я не рассматриваю его общественно-культурную работу, литературную критику и т.п. — здесь вопросов нет). как тут не вспомнить тот знаменитый эпизод, когда И. Бунин с А. Федоровым ехали на литературное собрание в «башню» В. Иванова, и в дороге по рофлу накидали образцово-символистское стихотворение, каждый поочередно: один придумывал одну строчку, другой следующую. позже, уже на литературном вечере, они заявили, мол, только что прочли такое-то неизвестное стихотворение и ничего не поняли — надо разобраться. в ответ профессор и критик Е. Аничков начал глубокомысленно объяснять содержание стиха. когда же Бунин признался, что они с Федоровым сочинили эту ерунду по дороге на собрание, Аничков стал их убеждать, как бы словами Быкова, что они придумали «ГЕНИАЛЬНУЮ вещь совершенно». в общем, вы поняли. после такого уже не удивляешься, что Брюсов с Бальмонтом (да и прочими символистами) будто бы остались в тени других знаковых поэтов Серебряного века. ну Блока разве что сегодня все читают, а в остальном первенство занимают преимущественно акмеисты с футуристами. Мандельштам, Ахматова, Маяковский — всегда на слуху. Есенина 10 лет назад в ВК так вообще УБИЛИ НОРМИСЫ. я здесь, если что, говорю именно о поэзии, поскольку величие символистской прозы — будь то сложный А. Белый или более доступный, но столь же потрясающий Ф. Сологуб — бесспорно. еще Мережковский, само собой. у меня Г. Иванов во многом потому и любимый поэт, что на красоте символистского полотна он разворачивает акмеистическую вещественность, осмысленность и конкретность; но по сумме удачных стихов все равно капитулирует своему учителю, чисто-акмеистическому Гумилеву. я, кстати, бесконечно счастлив, что цитирование «Слова» Гумилева одним известным репером на версусе по итогу не привело поэта к нынешней участи Есенина. типа ладно мне златокудрый народник-хулиган не близок, но если бы пуля перефорса сразила Гумилева, то это субъективно ощущалось бы еще хуже, чем его реальный расстрел большевиками. впрочем, услышь поэт то самое оксимироновское «МаЙ ХоУмИ, Эй-КеЙ Николай Гумилев» — я думаю, он бы сам возжелал вторичного расстрела (а как иначе забыть этот кошмар?). так вот, а остальные символисты, помимо Блока, так и остаются для массового читателя набором имен из учебников. типа были всякие Брюсовы, в школе еще, возможно, эти фамилии слышали, но желания их вспоминать как-то не прослеживается (ну и как будто бы справедливо).

я всегда думал, что первая встреча Валерия Брюсова с Константином Бальмонтом была отмечена вот этой вот фразой из серии: «ВИДИШЬ, КАКАЯ МОЩНАЯ АУРА ВОКРУГ НАС, МЫ ТОЧНО ДОЛЖНЫ ТУСОВАТЬСЯ ВМЕСТЕ», но нет. будто бы один из двух точно должен был что-то такое сказать, вероятнее всего, экзальтированный Бальмонт, но «черный маг» Брюсов с морковным тортом и мещанским домашним бытом тоже выглядел бы забавно. потому что в этой смешной театрализованной прыти их последнее достоинство (в смысле ценность). между тем, в дневнике Брюсова судьбоносная встреча представлена предельно сухо относительно моих ожиданий (см. скрин). это, конечно, мое маленькое разочарование, но оно лишь пазл на фоне общей картины долговременного разочарования в символистах. взять стихи Бальмонта-Брюсова друг к другу — они ровно такие же пресные. опять же, как и заметная часть символистской поэзии в целом, где за удачным вайбом и атмосферой чаще всего ничего не стоит; просто привлекательная эстетика, но однотипный вокабуляр с околонулевым смыслом. об этом только ленивый не говорил еще при жизни обоих поэтов, но когда ты впитываешь тонны символистских стихов залпом, остается лишь удивляться — почему сами символисты этого не поняли? и как бы ладно еще в 1890-х-1900-х стихотворения символистов казались чем-то необыкновенно притягательным, но когда вы год за годом самоповторяетесь — это ведь странно, для поэтов уж точно. тем более, если речь идет о красивой форме с бедным содержанием, хотя из всей своей натужной туманности символисты охотно выкручивали миллиарды смыслов. ладно еще Бальмонт в лучшую сторону выделяется (ну здесь уже лично на мой вкус), но Брюсов — прямо-таки совсем печально все (разумеется, я не рассматриваю его общественно-культурную работу, литературную критику и т.п. — здесь вопросов нет). как тут не вспомнить тот знаменитый эпизод, когда И. Бунин с А. Федоровым ехали на литературное собрание в «башню» В. Иванова, и в дороге по рофлу накидали образцово-символистское стихотворение, каждый поочередно: один придумывал одну строчку, другой следующую. позже, уже на литературном вечере, они заявили, мол, только что прочли такое-то неизвестное стихотворение и ничего не поняли — надо разобраться. в ответ профессор и критик Евгений Аничков начал глубокомысленно объяснять содержание стиха. когда же Бунин признался, что они с Федоровым сочинили эту ерунду по дороге на собрание, Аничков стал их убеждать, как бы словами Быкова, что они придумали «ГЕНИАЛЬНУЮ вещь совершенно». в общем, вы поняли. после такого уже не удивляешься, что Брюсов с Бальмонтом (да и прочими символистами) будто бы остались в тени других знаковых поэтов Серебряного века. ну Блока разве что сегодня все читают, а в остальном первенство занимают преимущественно акмеисты с футуристами. Мандельштам, Ахматова, Маяковский — всегда на слуху. Есенина 10 лет назад в ВК так вообще УБИЛИ НОРМИСЫ. я здесь, если что, говорю именно о поэзии, поскольку величие символистской прозы — будь то сложный Андрей Белый или более доступный, но столь же потрясающий Федор Сологуб — бесспорно. еще Мережковский, само собой. у меня Георгий Иванов во многом потому и любимый поэт, что на красоте символистского полотна он разворачивает акмеистическую вещественность, осмысленность и конкретность; но по сумме удачных стихов все равно капитулирует своему учителю, чисто-акмеистическому Гумилеву. я, кстати, бесконечно счастлив, что цитирование «Слова» Гумилева одним известным репером на версусе по итогу не привело поэта к нынешней участи Есенина. типа ладно мне златокудрый народник-хулиган не близок, но если бы пуля перефорса сразила Гумилева, то это субъективно ощущалось бы еще хуже, чем его реальный расстрел большевиками. впрочем, услышь поэт то самое оксимироновское «МаЙ ХоУмИ, Эй-КеЙ Николай Гумилев» — я думаю, он бы сам возжелал вторичного расстрела (а как иначе забыть этот кошмар?). так вот, а остальные символисты, помимо Блока, так и остаются для массового читателя набором имен из учебников. типа были всякие Брюсовы, в школе еще, возможно, эти фамилии слышали, но желания их вспоминать как-то не прослеживается (ну и как будто бы справедливо).

(ну и как будто бы справедливо).

я всегда думал, что первая встреча Валерия Брюсова с Константином Бальмонтом была отмечена вот этой вот фразой из серии: «ВИДИШЬ, КАКАЯ МОЩНАЯ АУРА ВОКРУГ НАС, МЫ ТОЧНО ДОЛЖНЫ ТУСОВАТЬСЯ ВМЕСТЕ», но нет. будто бы один из двух точно должен был что-то такое сказать, вероятнее всего, экзальтированный Бальмонт, но «черный маг» Брюсов с морковным тортом и мещанским домашним бытом тоже выглядел бы забавно. потому что в этой смешной театрализованной прыти их последнее достоинство (в смысле ценность). между тем, в дневнике Брюсова судьбоносная встреча представлена предельно сухо относительно моих ожиданий (см. скрин). это, конечно, мое маленькое разочарование, но оно лишь пазл на фоне общей картины долговременного разочарования в символистах. взять стихи Бальмонта-Брюсова друг к другу — они ровно такие же пресные. опять же, как и заметная часть символистской поэзии в целом, где за удачным вайбом и атмосферой чаще всего ничего не стоит; просто привлекательная эстетика, но однотипный вокабуляр с околонулевым смыслом. об этом только ленивый не говорил еще при жизни обоих поэтов, но когда ты впитываешь тонны символистских стихов залпом, остается лишь удивляться — почему сами символисты этого не поняли? и как бы ладно еще в 1890-х-1900-х стихотворения символистов казались чем-то необыкновенно притягательным, но когда вы год за годом самоповторяетесь — это ведь странно, для поэтов уж точно. тем более, если речь идет о красивой форме с бедным содержанием, хотя из всей своей натужной туманности символисты охотно выкручивали миллиарды смыслов. ладно еще Бальмонт в лучшую сторону выделяется (ну здесь уже лично на мой вкус), но Брюсов — прямо-таки совсем печально все (разумеется, я не рассматриваю его общественно-культурную работу, литературную критику и т.п. — здесь вопросов нет). как тут не вспомнить тот знаменитый эпизод, когда И. Бунин с А. Федоровым ехали на литературное собрание в «башню» В. Иванова, и в дороге по рофлу накидали образцово-символистское стихотворение, каждый поочередно: один придумывал одну строчку, другой следующую. позже, уже на литературном вечере, они заявили, мол, только что прочли такое-то неизвестное стихотворение и ничего не поняли — надо разобраться. в ответ профессор и критик Евгений Аничков начал глубокомысленно объяснять содержание стиха. когда же Бунин признался, что они с Федоровым сочинили эту ерунду по дороге на собрание, Аничков стал их убеждать, как бы словами Быкова, что они придумали «ГЕНИАЛЬНУЮ вещь совершенно». в общем, вы поняли. после такого уже не удивляешься, что Брюсов с Бальмонтом (да и прочими символистами) будто бы остались в тени других знаковых поэтов Серебряного века. ну Блока разве что сегодня все читают, а в остальном первенство занимают преимущественно акмеисты с футуристами. Мандельштам, Ахматова, Маяковский — всегда на слуху. Есенина 10 лет назад в ВК так вообще УБИЛИ НОРМИСЫ. я здесь, если что, говорю именно о поэзии, поскольку величие символистской прозы — будь то сложный Андрей Белый или более доступный, но столь же потрясающий Федор Сологуб — бесспорно. еще Мережковский, само собой. у меня Георгий Иванов во многом потому и любимый поэт, что на красоте символистского полотна он разворачивает акмеистическую вещественность, осмысленность и конкретность; но по сумме удачных стихов все равно капитулирует своему учителю, чисто-акмеистическому Гумилеву. я, кстати, бесконечно счастлив, что цитирование «Слова» Гумилева одним известным репером на версусе по итогу не привело поэта к нынешней участи Есенина. типа ладно мне златокудрый народник-хулиган не близок, но если бы пуля перефорса сразила Гумилева, то это субъективно ощущалось бы еще хуже, чем его реальный расстрел большевиками. впрочем, услышь поэт то самое оксимироновское «МаЙ ХоУмИ, Эй-КеЙ Николай Гумилев» — я думаю, он бы сам возжелал вторичного расстрела (а как иначе забыть этот кошмар?). так вот, а остальные символисты, помимо Блока, так и остаются для массового читателя набором имен из учебников. типа были всякие Брюсовы, в школе еще, возможно, эти фамилии слышали, но желания их вспоминать как-то не прослеживается