| ЗАПИСКИ БОЙЦА |
رفتن به کانال در Telegram
Живые истории тех, кто в строю. Реальные воспоминания военнослужащих в авторской художественной обработке. О войне, о мире и о человеке внутри камуфляжа. Для связи: @stlksn Поддержать канал и на плюхи парням: 2200152391644328 💳
نمایش بیشترروسيا162 074دسته بندی مشخص نشده است
2 883
مشترکین
اطلاعاتی وجود ندارد24 ساعت
-157 روز
-930 روز
در حال بارگیری داده...
جذب مشترکین
سپتامبر '26
سپتامبر '26
+17
در 14 کانالها
اوت '26
+106
در 29 کانالها
Get PRO
ژوئیه '26
+346
در 44 کانالها
Get PRO
ژوئن '26
+173
در 37 کانالها
Get PRO
مه '26
+130
در 27 کانالها
Get PRO
آوریل '26
+724
در 49 کانالها
Get PRO
مارس '26
+388
در 37 کانالها
Get PRO
فوریه '26
+1 310
در 33 کانالها
Get PRO
ژانویه '260
در 26 کانالها
Get PRO
دسامبر '25
+109
در 1 کانالها
| تاریخ | رشد مشترکین | اشارات | کانالها | |
| 13 سپتامبر | +1 | |||
| 12 سپتامبر | +2 | |||
| 11 سپتامبر | +1 | |||
| 10 سپتامبر | +1 | |||
| 09 سپتامبر | 0 | |||
| 08 سپتامبر | +1 | |||
| 07 سپتامبر | 0 | |||
| 06 سپتامبر | +3 | |||
| 05 سپتامبر | +3 | |||
| 04 سپتامبر | +1 | |||
| 03 سپتامبر | 0 | |||
| 02 سپتامبر | +3 | |||
| 01 سپتامبر | +1 |
پستهای کانال
❤️еня часто спрашивают: «Каково это — верить?»
А я… я в этот момент замираю. Потому что как можно объяснить вкус хлеба тому, кто не знал голода, или тепло солнца тому, кто всегда жил в тени? Вера — это не список правил, это не тяжесть обязательств. Это когда по телу разливается густое, мягкое тепло, точно в морозный день ты вошел в дом, где тебя очень ждали, и тебя укрыли старым шерстяным пледом.
Это странное, ни с чем не сравнимое чувство: я не один. Никогда. Даже когда вокруг оглушительная тишина, я чувствую Его дыхание за своим плечом. Иногда Он стоит чуть в стороне, давая мне сделать шаг, а иногда придерживает за локоть у самого края.
«Ибо Я Господь, Бог твой; держу тебя за правую руку твою, говорю тебе: „не бойся, Я помогаю тебе“» (Исаия 41:13).
Он слышит. Не те молитвы, что вычитаны по бумажке из-за страха наказания, а те, что рождаются в самом низу живота, поднимаются к горлу и выходят тихим всхлипом. Когда ты не «пытаешься» верить, а просто вверяешь свою жизнь в Его руки, как раненую птицу. Ты разжимаешь кулаки, которыми так долго и судорожно пытался удержать свою судьбу, и говоришь: «Вот я. Делай, как знаешь. Я Тебе доверяю».
И в этот миг происходит чудо. Вся повседневная мишура — суета, погоня за призрачным успехом, чужие мнения — вдруг осыпается сухой шелухой. Мир перестает быть мутным, серым, неопределенным. Ты вдруг начинаешь видеть всё в кристальной чистоте: вот это — белое, это — свет, это — любовь. А вот это — черное, это — тлен, это — ложь. Становится легче дышать. Смирение — это не слабость. Это высшая форма силы, когда ты перестаешь бороться с океаном и позволяешь ему нести тебя к берегу.
«Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Матфея 11:28).
Каждый идет своим путем. Кто-то вбегает в храм на пике огромной, распирающей грудь любви, желая благодарить каждую травинку. Кто-то вползает на коленях от невыносимого горя, когда земля уходит из-под ног и единственная нить, за которую можно ухватиться — это Его имя. А кто-то просто замирает в случайный момент, посреди улицы, осознав: «Я не справляюсь сам. Мне нужна Опора».
Это не хорошо и не плохо. Это просто встреча. Встреча блудного сына с Отцом, Который не спрашивает, где ты был и почему ты в лохмотьях. Он просто надевает тебе кольцо на палец и велит готовить пир.
Верить — это знать, что даже в самой глубокой тьме у тебя есть Огонь. И что этот Огонь тебя никогда не предаст.
«Сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже» (Псалом 50:19).
Когда я закрываю глаза и думаю об этом, я просто улыбаюсь. Потому что я дома. Где бы я ни находился — я всегда дома.
| 2 | ❤️има на передке — дама капризная. То морозом прижмет так, что зубы чечетку бьют, то оттепель разведет такую хлябь, что ботиночки в черноземе тонут по самый не балуйся. И ладно бы только снаружи грязь, так она ж, зараза, и под броню лезет. Неделю в полях, в блиндаже — и ты уже не боец элитного подразделения, а натурально ископаемый мамонт. Сверху на тебе три слоя флиса, маскхалат, броник, а под ними — накопленный веками «культурный слой» из пота, копоти и дорожной пыли.
Как говорится: «Чистота — залог здоровья, но в окопе — недоступная роскошь». Мечта у всех одна: банька. Чтобы пар такой, чтоб уши в трубочку, веничек березовый и сугроб помягче. Но до бани — как до Луны пешком, а чесаться начинаешь уже даже через бронежилет.
И вот привозит нам гуманитарку наш старшина, Саныч. Вываливает гору коробок и говорит с хитринкой:
— Глядите, пацаны, прислали вам «сухой душ». По технологии будущего, значит.
Мы скептически переглянулись. Глядим — пакетики небольшие, внутри тряпица какая-то и полотенце размером с носовой платок.
— Это чего, — басит мой напарник «Глыба», — этой салфеткой мои сто килограммов живого веса отмывать? Да я ее просто в пупке потеряю!
Но делать нечего, любопытство — штука такая. Пришел мой черед «принимать ванны». Забился в угол блиндажа, где «тепляк» кочегарит. Раздеваюсь. Процесс этот зимой — тот еще стриптиз: пока все слои «капусты» снимешь, уже и мыться перехочется от холода. Стою, гусиной кожей покрываюсь, в руках этот пакетик.
Инструкция гласит: «Добавьте 20 мл воды». А где их взять, эти аптекарские граммы? Плеснул из фляжки на губку «на глаз». И тут началось колдовство!
Эта маленькая тряпочка вдруг как давай пениться! Пена густая, белая, пахнет — не поверите — детством и чистотой. Как будто мама в тазу моет, а за окном не канонада, а мультики по телевизору.
Начал я себя этой губкой наяривать. И знаете, мужики, это же просто праздник какой-то! Грязь отходит, кожа дышать начинает, а пена эта — она какая-то хитрая: липкости не оставляет, холодом не тянет. Тру спину, кряхчу от удовольствия. «Глыба» из своего угла подглядывает:
— Ну что там, Михась? Живой? Не растворился?
— Уйди, — говорю, — грешный человек, не мешай таинству. Я сейчас в астрал уйду от чистоты.
Самое чудо в чем: смывать-то это дело водой не надо! Протерся потом этой маленькой салфеточкой — и вуаля. Кожа чистая, свежая, и даже как будто согрелся. Сижу, благоухаю на весь блиндаж, как майская роза среди дизельного выхлопа.
Достаю чистый тельник (из заначки, специально хранил), натягиваю… Ох, братцы, какое же это блаженство! Как в народе говорят: «Помылся — будто заново родился». Чувствую себя не зачуханным окопным жителем, а прямо-таки джентльменом на отдыхе.
К вечеру весь наш взвод «отдушился». Стоим, чистенькие, довольные, морды красные от растирания. Саныч смотрит на нас, улыбается в усы:
— Ну что, десантники, теперь хоть в театр, хоть в разведку.
— В разведку сподручнее, — смеемся, — нас теперь враг по запаху солярки не вычислит, мы теперь ромашками пахнем!
А если серьезно — спасибо тем девчонкам-волонтерам, что эти пакеты собирают. Вроде мелочь, пакетик с мылом, а тепла в нем — на целую баню.
Сидишь потом, пьешь чай из кружки, в блиндаже печка трещит, и так на душе спокойно становится. Вроде и война кругом, а ты чистый, в чистом исподнем, и за спиной как будто крылья прорезаются.
Ведь чистота — она не только на коже, она и в мыслях порядок наводит. А с чистыми мыслями и побеждать сподручнее. Так что, как говорится: «Мойся чаще — будешь краше!»
Зима продолжается, но мы теперь знаем: даже в самом глубоком окопе можно устроить себе маленький «курорт». Главное — чтобы воды во фляжке на 20 грамм хватило.
*февраль 2025-го, где-то на Запорожском | 404 |
| 3 | Справа от нас ожил пулемёт Дизеля. ТА-ТА-ТА-ТА-ТА! — басил «Печенег», словно кузнечный молот. Дизель стрелял длинными, не давая противнику подняться, отсекая их от техники.
А потом сработал Дед. Из своего «РПГ» он всадил кумулятивный точно под башню выкатившейся бронемашине. Раздался гулкий, сочный металлический «БАКС!», машинка задымила, закрутилась на одной гусенице и встала, как подбитый жук.
— Получи, фашист, гранату! — заорал Дед из своего окопа так, что было слышно за километр. — Вот у нас в Иркутске в девяносто пятом так не баловали!
Противник не ожидал такого плотного, злого и, главное, слаженного отпора. Накат захлебнулся за считанные минуты. Те, кто выжил, начали беспорядочно отходить назад в балку, оставляя подбитую бронемашину догорать синим пламенем.
Стволы наших автоматов дымились. В воздухе стояла тишина — гулкая, оглушительная, какая бывает только после хорошей, победной драки.
Через час туман окончательно рассеялся. Солнце поднялось над лесополосой, залив всё вокруг тёплым, янтарным светом.
Мы сидели на краю окопа. Живые. Целые. Немного оглушённые, грязные, как черти, но бесконечно счастливые.
Леший пытался вытереть влажной салфеткой сгущёнку с бронежилета, но делал только хуже, размазывая её по пиксельной ткани.
— Эх, пропал продукт, — вздыхал он. — А я её три дня берёг. К чаю.
— На, не ной, — Дизель протянул ему целую банконосную «заначку» и достал из рюкзака большой металлический термос. — Держи.
Мы пили горячий, обжигающий чай. Он пах чабрецом, дымом и победой.
Муха сидел неподалёку, перезаряжая аккумуляторы, и напевал под нос какую-то глупую попсовую песню. Дед спокойненько докуривал свою самокрутку, щурясь на яркое солнце.
— Знаешь, Малыш, — сказал Леший, делая глоток и глядя на то, как сквозь сосновые ветви пробиваются золотые лучи. — А ведь красиво тут. Если бы не стреляли — совсем рай.
— А они больше и не будут, — ответил Дизель, похлопав Лешего по плечу своей огромной ладонью. — Во всяком случае, сегодня. Поняли, чья это посадка.
Я смотрел на этих парней. На Дизеля с его добрыми глазами, на взъерошенного Муху, на усатого Деда, на Лешего, липкого, но довольного.
В этом не было никакого пафоса из картинных галерей. В этом была простая, несгибаемая русская жизнь. Сила, которую невозможно сломать, потому что даже в самом аду она отвечает врагу смехом, делится последней банкой сгущёнки и знает: пока мы есть друг у друга — нас не одолеть.
Солнце грело спину. Чай был сладким. А впереди был новый день — наш день. | 397 |
| 4 | Вернусь, допишу конец
Всех обнял! | 423 |
| 5 | Страх отступает, когда рядом плечом к плечу идут те, с кем ты делил последнюю сухую сигарету под проливным дождём.
К пяти утра мы были на позиции. Небольшой опорник, врытый в суглинок, перекрытый брёвнами в три наката.
И тут началось.
Сначала прилетела «птичка». Повисла в дымке, наглая, как муха над арбузной коркой.
— Засекли, — спокойно констатировал Дед, затягиваясь самокруткой. — Сейчас крошить начнут.
И накрыло. Вход пошла артиллерия. Это только в кино взрывы выглядят красиво — с огненными грибами и медленной съёмкой. На деле «накат» начинается со звука, будто где-то в небесах распороли огромный забор из профнастила. Хрясь! Трах! Бам!
Земля под ногами превращается в живое, дышащее существо. Она вздрагивает, стонет, подбрасывает тебя вверх, заползает за воротник, забивается в зубы, в уши, в самые потаённые мысли.
— Докладывает Муха! — закричал в рацию наш дронщик, прижавшись к стене окопа. — Вижу движение! Пехота противника, до десяти голов, под прикрытием «Брэдли»! Идут со стороны балки!
«Брэдли» — штука неприятная. Её автоматическая пушка лупит как бешеная швейная машинка. Но у Дизеля на этот счёт всегда был свой взгляд.
— Леший, Малыш! — зычно перекрывая грохот, рябкнул командир. — Берите «Мухи» и гранатомёт! Идите во флаг, к той воронке. Встретьте гостей с русским гостеприимством. Покажите им, где у нас тут лево, а где право!
Мы с Лешим переглянулись, выскочили из окопа и, подпрыгивая, как два неграциозных тушканчика под огнём, рванули через открытое поле. Вокруг буквально закипела земля. Пули щелкали над головой — чпок-чпок-чпок! — словно кто-то рядом с бешеной скоростью рвал тугую бельевую резинку.
Мы упали в ту самую воронку. И именно в этот момент над нами завис тот самый дрон.
— Раз... два... ТРИ! — орал я.
Я не стал прыгать. Прыгать под FPV-дроном — это верная смерть. Вектор его атаки рассчитан на панику.
Вместо этого я упал на спину, выставил вверх сапёрную лопатку, как теннисную ракетку, а Леший... Леший сделал самое нелепое и гениальное, что мог придумать русский солдат.
Он достал из разгрузки тот самый батончик с арахисом, развернул его и с воплем: «На, сука, закуси!» — метнул прямо в пропеллеры снижавшейся «птички».
Промахнулся, конечно. Но, дрон словно потерял баланс, вильнул хвостом, как пьяная стрекоза, и со всего маху врезался в противоположный край воронки.
Взрыв!
Нас обдало волной горячего воздуха, землёй и мелкой галькой.
Карась лежал на боку, зажмурившись, и оглушённо хлопал глазами.
— Ты гений, Леший! — хохотал я, выплёвывая изо рта смесь суглинка и сгущенки. — Поэма! Гиперболоид инженера Гарина отдыхает!
Но расслабляться было рано. Из задымлённой балки уже выходила пехота противника. Накат был в самом разгаре. Сквозь гарь прорисовывались силуэты в чужой экипировке. Они шли уверенно, думая, что артиллерия и птичка нас давным-давно переработали в щебень.
— Леший, работаем! — зарычал я, вскидывая «Калаш».
Мы открыли огонь. Быстро, коротко, с чувством. В этот момент ты не думаешь о глобальной политике, об истории или мировых проблемах. В этот момент перед тобой твоя земля, за тобой — твои пацаны, а перед тобою — те, кто пришёл с недобрым. | 432 |
| 6 | — ❤️алыш, твоя мать знает, что ты пытаешься забить камикадзе сапёрной лопаткой?! — орал мне прямо в ушную раковину Серёга «Леший», пока над нашими затылками со свистом и металлическим визгом пролетало полтонны раскалённой земли.
Мы лежали в воронке от двухсотого калибра, обнявшись крепче, чем молодожёны в первую брачную ночь. Вокруг адски воняло сгоревшим порохом, сиренью и почему-то сгущёнкой. Сгущёнка воняла потому, что в заднем кармане моего разгрузчика только что трагически погибла литровая мягкая пачка, расплющенная осколком мины.
В десяти метрах над нами завис вражеский «ФПВ-дрон» — матерчатый кошмар с динамитной шашкой на брюхе. Он гудел, как разъярённый шершень-переросток, и, кажется, сам выбирал, куда именно ему припарковаться: мне в поясницу или Лешему в его новенький пятиточечник.
— У меня в левом кармане батончик с арахисом! — сыпал идеями Леший, перекрывая грохот перестрелки. — Если нас сейчас разнесёт, обещай, что не съешь его без меня в раю!
— В раю таких, как ты, не кормят! — ответил я, сжимая в руке черенок лопаты и выжидая, когда эта жужжащая дрянь зайдёт на бреющий. — Серый, на «три» делаем рывок. Ты сигаешь в блиндаж, я подбиваю эту муху.
— Ты дурак?! Это не шарик, это фугас!
— На три! Раз... два...
Вы наверняка спросите, как двое усатых, совершенно взрослых и местами разумных мужиков оказались в пятиметровой воронке, липкие от лимонно-сладкой сгущёнки, под аккомпанемент миномётного дуэта и с твердым намерением сыграть в бейсбол против дрона-камикадзе?
Давайте отмотаем на четыре часа назад.
04:30 утра. Лесополоса под N.
Рассвет пахнет так, что хочется встать на колени и пить этот воздух кружками. Трава синяя от росы, туман лежит густой, как деревенская сметана, а где-то в гуще дубов сонная пичуга пробует свой первый «чирик». Тихо. Так тихо, что слышно, как у Дизеля — нашего командира отделения — урчит в животе после вчерашнего сухпайка.
Дизель — человек-медведь. Рост два метра, ширина — в три автомата. Когда он улыбается, у него вокруг глаз собираются лучики абсолютной, материнской доброты, хотя на плече висит пулемёт «Печенег», способный перепилить вдоль небольшой фанерный завод.
— Парни, — Дизель присел на корточки, поправляя шлем, и вытащил из кармана помятую карту. — Нашим на ноле скучно. Соседи передают: у противника наметилось оживление. Хотят устроить нам так называемый «накат». Пощупать нашу «посадку». Есть мнение, что щупальца им надо укоротить. Пойдём, проведаем?
Мы не спорили. Команда «Пойдём, проведаем» у Дизеля означала, что надо взять максимум БК, пару термосов с крепким чаем и вагонный запас чистого, незамутнённого оптимизма.
Кроме меня и Лешего с нами шли Муха — парень двадцати трех лет, дерзкий, быстрый, как понос, и виртуозный пилот дронов — и Дед, пятидесятилетний доброволец из Сибири, который на любую жизненную трагедию отвечал одной фразой: «Тю, разве ж это горюшко? Вот у нас в Иркутске в девяносто пятом…»
Мы двигались по узкой тропке. Роса сбивалась с кустов, впитывалась в штаны, холодила ноги, но внутри горел тот самый тихий, ровный огонь, который появляется у бойцов перед хорошей работой. Это не страх. | 418 |
| 7 | Это лучшая работа в мире 🫡
Враг не спит, враг не дурак...
Об этом не стоит забывать.
👾💥🛻🔥 😠🥤 | 339 |
| 8 | Они засыпают меня, забиваются в приоткрытый рот, липнут к ресницам. Я чувствую их невесомое прикосновение на лице — как холодные поцелуи Насти перед моим выходом на задачу.
Белое на красном.
Холод уже не в ногах. Он в груди. Он подбирается к горлу. Звуки войны отдаляются, становятся тихими, почти уютными. Грохот арты теперь кажется далеким ворчанием грозы над нашим садом.
— Дед, я, кажется, косу сломал… — шепчу я в пустоту.
Вкус яблок. Терпкий, сочный вкус антоновки. Он заполняет всё.
Сквозь белую пену лепестков я вижу, как к палисаднику подбегают тени. Грязные, в пыльных шлемах, с автоматами наперевес.
— Двухсотый? — кричит кто-то над ухом. Голос кажется чужим, механическим.
— Вроде дышит… Бинт давай! Живо!
Я хочу сказать им, чтобы не топтали лепестки. Они такие чистые. Но небо над яблоней вдруг начинает стремительно белеть, пока не превращается в одну сплошную, слепящую вспышку.
Я чувствую, как кто-то хватает меня за плечи. Резкий рывок. Боль вспыхивает в последний раз, ослепительная и страстная, а потом…
Потом остается только тишина. И запах сушеных яблок.
Сентябрь… или май?
Настя…
Дед…
Я смотрю, как последний белый лепесток, не долетев до моей ладони, растворяется в мареве.
Мир выключается.
Остается только снег. В конце весны снег. | 409 |
| 9 | ❤️ебо. Оно не просто синее — оно тяжелое, как литой чугун. Гнет к земле, придавливает затылок к битому кирпичу. Майское солнце выжигает зрачки, а я не могу отвернуться.
Смотри, Сема. Смотри, как красиво падает смерть.
Надо мной — яблоня. В этом выпотрошенном селе, где дома похожи на гнилые зубы, она стоит как пришелец. Белая. Ослепительная. Взрывом ей вырвало кусок бока, обнажив сочную, влажную древесину, но она плевать хотела на калибры. Она цветет. Ее лепестки кружатся в раскаленном мареве, медленно, почти торжественно, и падают на мой живот.
Белое на красном.
Чистый, девственный шелк лепестков касается моих внутренностей, которые больше не помещаются под разорванным бронежилетом. Они ложатся в эту липкую, пузырящуюся медь, и я вижу, как белое мгновенно становится грязно-бурым. Жизнь дерева встречается с моей смертью. Красиво, сука. До тошноты красиво.
Боль… Она не острая. Она — густая. Будто меня медленно засасывает в болото из раскаленной смолы. В ушах ватный звон, сквозь который прорываются звуки из другого мира.
Вжик… вжик…
Это не пуля. Это дед. Раннее утро, роса такая, что сапоги насквозь. Дед точит косу бруском. Этот звук — сухой, ритмичный — ввинчивается в мозг. Я чувствую запах свежескошенной травы, смешанный с едким духом его «Примы».
— Спину держи, Семен, — ворчит он, не оборачиваясь. — Коса — она ласку любит. Не хватай ее, как палку, веди плавно.
А из кухни — другой звук. Тюк-тюк-тюк. Бабуля режет яблоки для пирога. Запах корицы, ванили и теплого, едва поднявшегося теста. Этот запах был моим щитом всю жизнь. Он перебивал всё: и вонь солярки в гараже, и запах пота после драки за клубом.
А сейчас… сейчас в ноздри бьет запах горелого мяса и жженого пластика. Мои руки пахнут пороховой гарью и железом. Железо повсюду. В воздухе, в земле, на языке.
— Ба, я приду обедать… — пытаюсь сказать я, но изо рта вылетает только хриплый кровавый пузырь. Он лопается, обдавая подбородок горячей влагой.
Где-то там, за тремя линиями укреплений, сейчас Настя.
Я закрываю глаза и вижу ее руки. Они не пахнут корицей. Они пахнут спиртом, йодом и старой кровью, которую не вытравить никаким мылом. Но для меня эти руки — единственное святое, что осталось в этом аду.
Три месяца назад мы сидели в подвале, и она зашивала мне плечо.
— Дурак ты, Сема, — шептала она, и я видел, как дрожит ее нижняя губа. — У тебя же дед один. Кто его дохаживать будет?
— Ты будешь, — улыбнулся я, поймав ее взгляд. — Мы вместе будем. Привезу тебя в наш сад. Там яблони… когда цветут, кажется, что снег выпал посреди лета.
Я подарил ей кольцо. Простое, серебряное, купленное у какого-то местного за сухпай. Оно смотрелось на ее тонком пальце, испачканном в зеленке, как нечто инопланетное.
— Поженимся, Насть. Вот выбьем их с высотки, я рапорт напишу. Осенью свадьбу сыграем. Бабуля бы порадовалась…
Она не ответила. Просто прижалась лбом к моему плечу и замерла. Я чувствовал, как быстро бьется ее сердце — как испуганная птица под ребрами.
Тук-тук… Тук-тук…
Это не сердце. Это дед стучит молотком по наковальне в сарае.
А может, это стучит пулемет за углом школы?
Я открываю глаза. Яблоня качнулась. С нее сорвался целый сугроб лепестков. | 421 |
| 10 | ❤️оброго утречка вам, родные наши, ненаглядные! Здорово ночевали?
Как там у вас дела на родной стороне? Небось картошечку уже вовсю копаете, спины не разгибая? Поди, и огороды убирать начали, да в закрома всё ссыпать. Надеюсь, погода вас балует, солнышко греет, и всё у вас ладно да поправно.
У нас тут начало сентября — благодать неписаная. Самое настоящее бабье лето на порог ступило. Днём-то ещё солнце припекает совсем по-летнему, пригреет в окопе — аж разморит, сидишь, щуришься, как кот на завалинке. А вот по утрам уже осень свои права заявляет: воздух чистый-чистый, прозрачный, а роса на траву ложится густая, холодная, будто кто горсть хрусталя рассыпал. Шагнёшь в траву — ботинки сразу мокрые. И паутинка серебряная везде летает, за антенны цепляется, на броне блестит. Тихо так утречком, только сверчки сонные в сухой траве допевают свои последние песни.
Жизнь наша фронтовая течёт своим чередом. То блиндажик подлатаем, пока земля сухая да податливая, то маскировку обновим — листва-то в посадках потихоньку желтеть начинает, пятнами золотыми ложится, надо подпестрить сети. Работы хватает, крутишься дённо и нощно.
А вот сядешь минутку выкроить, чтобы весточку вам черкнуть, и думаешь: господи, да о чём писать-то? Вроде и мыслей в башке миллион, и рассказать хочется обо всём, а слова в кучу не собираются. Муза моя окопная опять куда-то в самоволку ушла, видать, в кустах ежевику спелую собирает.
От этой прохлады утренней и аппетит, скажу я вам, проснулся знатный! Чай сгущёнкой забелим, сухарик домашний размочим — и так хорошо, тепло по телу разливается. И вот навеяли мне эти разговоры про домашние заготовки да про погреба наши деревенские одну задачку. Мы тут с ребятами вчера спорили, у кого мамка да жена вкуснее соленья делает.
Ловите и вы, разомнитесь с утра пораньше:
В первом бочонке лежало 8 килограмм солёных грибов. Во втором бочонке — в два раза больше, чем в первом. А в третьем бочонке — столько, сколько в первом и во втором бочонке вместе. Внимание, вопрос: сколько килограммов огурцов в третьем бочонке?
Сижу сейчас, чаёк попиваю, на солнышко щурусь и представляю, как вы там пальцы загибаете да прикидываете. Лыблюсь на весь блиндаж! Просто захотелось вам с утреца настроение поднять, чтоб улыбнулись вы там у себя и за нас не кручинились.
У нас всё хорошо, родные. Одеты, обуты, товарищи рядом надёжные, плечом к плечу стоим. Вы главное сами себя берегите, радуйтесь этому осеннему солнышку и друг дружку обнимайте почаще.
Обнимаем вас крепко-крепко, через все версты и границы. Пусть день ваш будет тёплым и ласковым!
Ваши. | 419 |
| 11 | Рядом поставили колоду с привязанным к ней на резинке от трусов железным ведром. Ведро качалось от сквозняка и ритмично колотило по трубе: бум... бум... бум...
В тепловизоре с воздуха это выглядело фантастически: из земли валил густой, горячий выхлоп, сопровождаемый вибрацией и характерным стуком «заклинившего дизеля тяжелой техники».
— Теперь слушай команду, — Батя подошел к Барсуку. Пацан смотрел на него огромными, темными от боли глазами. — Трос, берешь Барсука на загривок. Намертво приматываешь его к себе скотчем. Ты теперь не боец, ты — лошадь.
— А как же... — Тросик замялся.
— Заткнись. Мы запускаем нашу «БМП».
Батя чиркнул спичкой и ткнул ее в бак. Солярка взревела, труба густо и жарко задымила, раскаляясь докрасна. Стукающее ведро создало полную иллюзию ожившей и пытающейся завестись бронемашины.
Сверху тут же закружили «птицы». Вражеские операторы, увидав в теплики мощный источник тепла и услышав акустический шум, решили, что русские завели застрявший БТР. Через три минуты по сараю над подвалом со скрежетом и воем ударила первая мина. Потом вторая. Пошел плотный, азартный обстрел — враг спускал весь БК на горящую стиральную машину и ведро на резинке.
— Пошли! Пока они дрочат этот подвал! — прошипел Батя.
Они выскочили в ночь. Поле встретило их ледяным ветром и колючей мглой. Трос бежал согнувшись, рыча от тяжести, с примотанным к спине Барсуком, который только зубами скрипел при каждом шаге. Батя шел последним, прикрывая тыл, замыкая эту странную, безумную процессию.
Сзади гремело и пылало. Передовая сошла с ума, перепахивая пустой сарай.
Батя бежал, чувствуя, как внутри всё скручивается в ледяной узел. На часах было 03:58. До запланированного удара наших «градов» оставалось две минуты. Они были ровно посередине «серой зоны».
Если арта задержится на пару минут — они успеют добежать до посадки. Если ударит вовремя — их накроет собственным чугуном.
В 04:00 небо за спиной вспыхнуло ослепительным малиновым светом. Воздух плотно, тяжело задрожал.
Батя не стал оборачиваться. Он просто сжал зубы, подхватил споткнувшегося Тросика за лямку разгрузки и потащил его вперед, в темную, пахнущую полынью и спасением тень первых деревьев.
***
В блиндаже НП было тепло и пахло горелым хлебом.
Барсука уже унесли медики — живого, хоть и белого как мел. Посылка лежал на столе перед комбатом.
Комбат долго смотрел на Бати. На его грязное лицо, на сожженные соляркой рукава ватника, на дрожащие пальцы, которыми старшина пытался закурить третью спичку подряд.
— Дошел, значит, — тихо сказал комбат. — И пацана приволок.
— Приволок, — сухо ответил Батя. Голос его был плоским, вычищенным до хруста, будто из него выскребли все эмоции ложкой.
— Я же давал приказ, Бать. Понимаешь, чем рисковал? Если бы вас накрыло в поле, посылка ушла.
Батя наконец зажег сигарету. Дым вкусно и горько заполнил легкие. Он посмотрел комбату прямо в глаза — холодно, спокойно, без единой искры оправдания или раскаяния.
— Понимаю, тащ комбат.
— Ну и?
— А нихуя, — ответил Батя и тихо, угрюмо усмехнулся крайком губ. — Стиралка хорошая попалась. «Донбасс». На века делают.
За окном блиндажа начинался рассвет — серый, тяжелый, обычный фронтовой день. | 521 |
| 12 | ❤️емля под подвалом не дрожала — она дышала. Тяжело, с хрипом, выталкивая через щели в перекрытии сизый перегар сгоревшего соляра и сырую ноябрьскую вонь вспаханного градами чернозема.
Батя сидел на перевернутом ящике из-под 120-х мин и неторопливо крутил в пальцах сухую веточку полыни. Внешне он казался вытесанным из мореного дуба: заскорузлая куртка, серые, словно припорошенные мелом щеки, и глаза — абсолютно сухие, недвижимые, как у старого волка, отлежавшего лапу в капкане. Внутри же у него пело и рвалось. Там, под ребрами, клокотал такой адский кисель из злости, въевшегося в зубы адреналина и тоски по нормальному горячему чаю, что, капни им на бронеплиту, — прожгло бы насквозь.
— Бать, «птицы» зашли, — шепнул из угла Тросик. Огромный, шириной с двухстворчатый шкаф, он умудрялся сжиматься в щели так, будто был сделан из поролона. — Две «Бабы-Яги». Слышишь, как педали крутят?
Над крышей раздался визгливый, сытый гул. Так жужжит рой мух-переростков над тушей павшего быка.
Положение было дерьмовее некуда. Сзади — полтора километра чистого, как колено, поля, простреливаемого тепловизорами. Спереди — передовые опорники, которые ждали только повода. В подвале — пятеро бойцов, измятых трёхдневным замесом, и полная сумка «секретки», которую Батя обязан был дотащить до штаба.
А еще в угла тихо скулил Барсук. Совсем пацан, двадцать лет, с перебитыми бедренными костями. Промедол кончился два часа назад. Пацан лежал на брезенте, закусив губу до белого мяса, и смотреть на него было тошно и больно, как на обожженного щенка.
Приказ командира батальона в рации был сух и прост, как удар обухом: «Батя, выходить строго в 04:00. Посылку доставить любой ценой. Обузу не брать — скорость терять нельзя, в 04:15 наш дивизион перепахивает квадрат «градами». Повторяю: чистое поле, только лёгкий ход».
«Обуза». Так они назвали Барсука.
— Бать, что делаем? — Тросик посмотрел на него с надеждой. В армии всегда верят, что у старшины в кармане заныкан запасной бог.
Батя молча сплюнул полынную труху. Оставить Барсука — значит сжечь его собственными РСЗО через полчаса. Тащить с собой на носилкам — значит гарантированно положить всю группу под пулеметами и птицами на открытом поле. Сделать выбор между приказом, который бережет души четверых, и милосердием, которое убьет всех.
И тут в Бате проснулась та самая дерзкая, злая, мужицкая подлянка, на которой Россия держится последние лет пятьсот.
— Слышь, Трос, — тихо, почти с нежностью проговорил Батя. — А помнишь ту долбаную стиралку «Донбасс», что в сарае у предбанника валялась? С круглой крышкой?
— Ну... стоит. Без мотора.
— Зато с баком. А солярка в канистре есть?
— Литров пять под нарами.
— Тащи. И паяльную лампу из пикапа. И старый матрас.
Тросик уставился на него как на сумасшедшего, но через минуту в темноте подвала началась суета.
Смекалка — она ведь не от хорошей жизни рождается. Она растет из полного, беспросветного пиздеца, когда законы физики упираются в русское «а иди-ка ты нахрен».
За двадцать минут Батя собрал Франкенштейна. В бак стиральной машины забросили скомканный матрас, обильно полили соляркой и засунули туда зажженную паяльную лампу. Конструкцию накрыли дырявым листом железа и пристроили к старой чугунной трубе, торчащей из подвала наружу. | 514 |
| 13 | СВО это...
Отдать самое дорогое "нашим мальчикам" ...
👠🫲🏻👸🏼🫱🏻💄
(Островок позитива😘🤭) | 676 |
| 14 | Островок позитива О_о | 608 |
| 15 | Островок позитива о_О | 1 |
| 16 | Волна огня и пыли швырнула меня к стене. В голове зазвенела тонкая, нестерпимая нота.
Когда пыль немного улеглась, я увидел Татарина.
Его придавило двутавровой балкой. Тяжелой, многотонной железякой, смявшей ему нижнюю часть тела.
Я подскочил к нему, вцепился в холодный металл. Жилы на шее едва не лопнули, в глазах потемнело. Балка даже не шелохнулась.
— «Дым»… — прохрипел Татарин. Из его рта шла густая, тёмная кровь. — Не делай… глупостей.
Из глубины коридора, ведущего к подземным коммуникациям, донеслись чужие шаги. Враг перегруппировывался. Они поняли, что перекрытие рухнуло, и шли зачищать нас. Времени не было. Секунды утекали, как кровь из перебитой артерии.
Седой вырос за моей спиной. Он посмотрел на балку, затем на Татарина, затем на тёмный зев подвала, откуда уже слышались неразборчивые гортанные возгласы и щелканье затворов.
Татарин все понял раньше нас. Он тяжело, с хрипом улыбнулся окровавленными губами. В его левой руке — той самой, что держала гранату, — снова блеснуло кольцо. Он уже выдернул чеку. Его пальцы держали чеку только за счет предсмертного судорожного сжатия.
— Уходите, братья, — шепнул он. — Не задерживайте процесс. Возьмите промку.
Седой не стал плакать. Не стал кричать. В его лице ничего не дрогнуло — лишь челюсти сжались так, что желваки казались готовыми пробить кожу. Он взял меня за загривок, за шкирку бронежилета, с такой нечеловеческой силой, что едва не сорвал с ног.
— Назад, — сказал Седой. Голос был сухим, как пустынный ветер. — К подвалу №3. Нам надо зайти с фланга.
Я посмотрел в глаза Татарину. В них не было страха. В них была странная, жующая душу темнота и тихая просьба.
Мы сделали шаг назад. Потом второй.
Мы повернулись спиной к брату, который остался держать чеку, и пошли дальше в глубину цеха — туда, где нас ждал следующий бой.
За спиной глухо ахнул взрыв. Здание снова вздрогнуло. Но мы даже не обернулись.
Сердце внутри превратилось в кусок плотного, холодного гранита. Ни боли, ни слез, ни ненависти. Только глухая, тяжелая работа, которую нужно доделать до конца. По уши в грязи, по колено в крови, с закрытым наглухо сердцем — в самую темноту.
*все позывные изменены | 650 |
| 17 | ❤️ромка не дышала — она смердела.
Смердела перегретым машинным маслом, выжженным толом, сырой бетонитовой пылью и тем сладковатым, тяжело оседающим на языке запахом, который не спутаешь ни с чем, если хоть раз улавливал его в замкнутом пространстве.
Мы лежали в завале из арматуры и битого кирпича на стыке двух цехов. Вверху, сквозь пробитую крышу, зияло серое, равнодушное небо. Дождь мелкой крошкой сеял на раскаленные стволы.
Седой сидел рядом, прижавшись затылком к обвалившейся несущей колонне. Его лицо под слоем копоти и цементной извести казалось высеченным из того же застывшего бетона. Глаза — сухие, воспаленные, лишенные белков от лопнувших сосудов — смотрели сквозь стену. Он больше не был человеком в обычном смысле. Он был сгустком воли, натянутой, как стальной трос под предельной нагрузкой. Трос вот-вот должен был лопнуть, но держал. Держал всех нас.
— «Дым», — его голос прозвучал как хруст сухих костей. — Возьмешь левый пролет. За швеллером — гнездо. Пойдешь первым.
Я не кивнул. В этой темноте, на дне развороченного завода, слова и жесты давно потеряли вес. Остался только ритм. Сердце колотилось о бронежилет, как запертая в металлическую клетку птица, но страха не было. Страх — это роскошь для тех, у кого есть завтра. У нас за душой не было ничего, кроме следующего шага.
Одержимость? Назови это как хочешь. Когда ты вторые сутки выковыриваешь противника из казематов, где толщина стен полтора метра, в тебе умирает всё: жалость к себе, воспоминания о доме, запахи женских волос, вкус нормальной воды. Остается только один звериный инстинкт, переплавленный в абсолютный, дикий долг перед теми, кто ползет с тобой плечом к плечу. Ты не имеешь права умереть раньше, чем закроешь спину брата. Ты не имеешь права остановиться, потому что остановиться — значит позволить этой темноте пожрать всё.
— Пошел, — выдохнул Седой.
Я сорвался с места.
Мир закружился в рваном клиповом монтаже. Звуки схлопнулись. В ушах только тяжелый, астматический хрип собственного дыхания через тактическую полумаску и гулкие удары берцев по крошке стекла.
Та-та-та-та!
Трассера прошили темноту цеха яркими, ослепляющими нитями. Пули выбили из бетона снопы искр и фонтанчики сухой пыли. Вспышка за швеллером. Сволочь, сидит плотно.
Я упал на бок, въехал плечом в мокрую кучу шлака, не чувствуя боли, сходу вскинул автомат. Очередь — три патрона. Поправка. Еще три.
Справа, из дыма, метнулась тень. Это был Татарин. Он не полз — он летел над землей, игнорируя физику, с гранатой в левой руке. В его глазах, когда он на секунду пересекся со мной взглядом, не было безумия. Там была чистая, ледяная, абсолютная вера. Вера в то, что мы выжжем этот ад, чего бы это ни стоило.
— Ложись! — зарычал Татарин.
Грохот «эфки» в закрытом цеху сопоставим со ударом молота по черепу. Ударная волна ударила в грудь, выбивая остатки воздуха. С потолка обрушился пласт минеральной ваты и железный настил.
Дым. Густой, ядовитый, черный дым.
Я вскочил, вбежал в проем за швеллером. Ноги скользили. На полу — двое. Отработали коротко, в упор, без лишних мыслей, просто зачищая сектор, как учат до автоматизма.
И тут цех накрыло тяжелым.
Снаряд «восьмидесятки» прилетел прямо в перекрытие над нами. Конструкции заскрипели, издавая длинный, почти человеческий стон. | 572 |
| 18 | Синица лежал на оцинкованном столе. Его лицо было бледным, как гипсовая маска. Глаза смотрели в потолок — открытые, чистые, неживые. На его губах застыла полуулыбка.
Он умер ещё там, на открытке, когда шептал про красивый белый снег. А Смола бежал, рвал свои жилы, принимал спиной осколки, орал на него и заставлял считать шаги — разговаривая с мертвецом.
Смола не закричал. Из его груди не вырвалось ни слезы, ни стона.
Он просто стоял на коленях в грязи подвального пола. Внутренне он выгорел до самого основания — там, где секунду назад была цель, вера и надежда, осталась лишь чёрная, звенящая, абсолютная пустота.
Смола медленно протянул дрожащую, пропитанную кровью и мазутом руку. Его огрубевшие пальцы касались холодного лба Синицы. Он бережно, с немощной, нечеловеческой нежностью закрыл мальчику веки.
Из расстёгнутого кармана разгрузки Синицы выпал маленький, сложенный вдвое листок бумаги. Смола поднял его.
Это был детский рисунок. Синий кривой дом, кривое жёлтое солнце и три человечка, держащиеся за руки. Снизу детской рукой, карандашом, было выведено: «Папа, приезжай скорей. Мы с мамой тебя ждём».
Смола сжал рисунок в кулаке. Засунул себе под бронежилет — туда, где из лопатки сочилась его собственная кровь.
Врач подошёл с шприцем:
— Ложись, боец. Надо осколок из спины вытаскивать. Ты сам истекаешь.
Смола медленно поднялся. На его сером, залепленном копотью лице не было ничего. Глаза были абсолютно прозрачными и сухими.
— Не надо, — сказал Смола. Голос звучал тихо и ровно, как шелест сухой травы на ветру. — На позиции пацаны одни остались. Потерпит спина.
Он повернулся и шагнул обратно к выходу — из тёплого подвала наружу, туда, где с ледяного неба падала серая, грязная морось, и где война ждала его, чтобы забрать или не забрать всё остальное. | 723 |
| 19 | Из его глаз текли слёзы, смешиваясь с чёрной донбасской грязью. Он вцепился в рукав Смолы. — Дядь Юр… отрежь мне её совсем… она висит… она жжёт, дядь Юр! Вколи мне промедол, ну вколи!
— Нету промедола! Всё вкололи! — гаркнул Смола. — Зубы сцепи! Ты мужик или кто?! У тебя дочь дома! Ты обещал ей машинку привезти! Вспомни, блядь, про дочь!
Смола схватил Синицу за разгрузку, взвалил его, орущего от нечеловеческой боли, себе на загривок и снова встал.
Каждый шаг был пыткой. Внутренности Смолы выгорали. Осколок в лопатке с каждым движением погружался глубже, перетирая мышцы. Нога Смолы проваливалась в ледяное месиво по колено. Он бежал-полз через завалы, через обгоревшие трупы деревьев, через куски чужого мяса, валявшиеся в колее от БМП.
Синица на его спине затихал. Его хрип становился всё тише, прерывистее.
— Смола… — тихо, совсем по-детски прошептал Синица прямо в ухо Смоле. — Смола, а снег… он красивый. Смотри, какой белый…
— Не засыпай, гнида! — заорал Смола, задыхаясь кровавым кашлем. — Разговаривай со мной! Считай шаги! Считай, я кому сказал!
— Один… — прошептал мальчик. — Два… Смола, передай маме… что я не плакал… Я правда не плакал, когда ногу…
— Заткнись! Сам передашь! Через пять минут подвал медиков! Понял?! Сам ей скажешь!
Смола уже не бежал — он волочил ноги, как тяжёлые брёвна. Лёгкие разрывались от одышки. Сознание сузилось до узкого тоннеля, на конце которого светился едва заметный вход в подвальный блиндаж, обложенный мешками с песком.
Пятьдесят метров.
Сорок метров.
Тридцать.
Смола ввалился в подвал, выбив собой фанерную дверь. Он рухнул на цементный пол, подняв тучу пыли и брызги грязи.
— Врача! — зарычал Смола, царапая ногтями бетон. Голос сорвался на хриплый, зверский клёкот. — Врача, суки! Двухсотых нету, живого принёс! Спасайте пацана!
К нему тут же подскочили двое в заскорузлых от старой крови фартуках.
Смола, задыхаясь, лежа на боку, пытался разжать свои пальцы, которыми он мёртвой хваткой держал Синицу за лямку разгрузки. Пальцы сводило судорогой, они не слушались.
— Давай его сюда! Срочно на стол! — закричал Док с заплывшими от бессонницы глазами.
Медики быстро срезали с Синицы остатки формы.
Док слушал сердцебиение. Потом посветил фонариком в его расширенные, неподвижные зрачки.
В подвале, где шумел бензиновый генератор и стонали другие раненые, на секунду повисла звенящая, мёртвая тишина.
Врач медленно опустил руки. Он посмотрел на Смолу — грязного, окровавленного, с торчащим из лопатки осколком, ползающего на коленях у стола.
— Братишка… — тихо сказал врач. Голос его дрогнул. — Ты кого принёс?
Смола замер.
— Чего? — прохрипел он. — Он трёхсотый… Я его из лесополки приволок… Ногу оторвало, но я турникет затянул! Я его на себе полтора километра… Он дышал! Он секунду назад со мной говорил!
Врач тяжело вздохнул, подошёл к Смоле и положил руку ему на окровавленное плечо.
— Он умер минут двадцать назад, боец. У него сонная артерия была перебита вторичным осколком. Он оттёк в пути. Ты на себе труп нёс.
Смола уставился на врача.
Потом медленно развернулся к столу. | 620 |
| 20 | ❤️нег с дождём здесь не тает. Он перемешивается с глиной, известью из развороченных хат и чешуйками сгоревшей орудийной краски. Получается серая, липкая мазь, которая пахнет ржавчиной, сырой шерстью и слащавым, тошнотворным душком свежей человеческой крови.
Смола тащил Синицу на себе уже третий час.
Синице было двадцать два года. До войны он учился на архитектора в Воронеже, рисовал акварелью мосты и носил смешные очки в тонкой оправе. Сейчас у Синицы не было левой стопы — её оторвало «лепестком» в лесополосе, — а животный страх превратил его лицо в сморщенную маску с огромными, сухими, безумными глазами.
— Смола… не бросай… Смолочка, родненький, не бросай только… — задыхался Синица. Его руки в мокрых, залепленных грязью перчатках с мёртвой хваткой сжимались на шее Смолы, буквально задушая его. — Мама… мамочка моя… как больно-то, Господи…
— Заткнись, — рычал Смола через сжатые зубы. — Заткнись и держись за горб. Уронишь меня — оба в кашу ляжем.
Смоле было тридцать пять. В прошлой жизни он работал проходчиком на шахте в Кузбассе. В этой жизни от него остался только костяк из сухожилий, ледяной прямоугольник челюсти и дикая, зверская одержимость: дотащить.
Свой своего не бросает. Это не правило из устава. Это единственный костыль, на котором ещё держится его собственный разум, чтобы не рухнуть в полную, бессмысленную тьму.
Вокруг них кипел ад. Сектор «Три» выравнивали снарядами со стальной педантичностью. Раз в пять секунд где-то за спиной или сбоку рушился мир. Ударная волна вгоняла воздух в лёгкие так, что из глаз брызгали слёзы, а изо рта вылетал кровавый плевок.
«Птичка» — вражеский FPV-дрон — висела над ними в сером небе. Смола слышал её мерзкий, высокочастотный писк. Дрон кружил, выбирая момент для удара.
— Смола-а-а! Сверху! — завопил Синица, вжимаясь лицом в затылок Смолы. — Она наводит! Он сейчас сбросит!
— Молчи, сука! — заорал Смола.
Турникет на обрубке ноги Синицы ослаб. Из рваной культи, обмотанной грязно-розовым бинтом, на спину Смолы хлынула горячая, густая кровь. Смола чувствовал этот кипяток сквозь свой промокший бронежилет. Кровь мальчишки затекала ему в поясницу, жгла кожу.
Смола упал на колени прямо в жидкую глину воронки.
Дрон зашёл на пике. Низкий, сумасшедший свист.
Смола не стал закрывать голову. Он перевернулся на бок, накрыл Синицу всем своим телом — своей бронёй, своими руками, своей головой.
ВЗРЫВ.
Осколки ударили по спине Смолы, как тяжёлые кувалды. Бронеплита треснула. Один из горячих, зазубренных кусков стали пробил наплечник и вошёл Смоле в мягкие ткани лопатки. Смола только крякнул. Во рту стал отчётливым железистый вкус собственной крови.
Синица под ним визжал — тонко, по-поросячьи, бьясь головой о мокрую землю.
— Всё, всё, ушёл дрон! Вставай, Синица! — Смола подмял под себя ноги, задыхаясь от жгучей боли в спине. — Вставай, пацан! Нам ещё полкилометра до подвала!
— Не могу… Смола, нога… ноги нет! — бредил мальчишка. | 673 |
