Перед закрытием

У Набокова есть очень короткий очерк внутри путеводителя по Берлину, где среди пивной ребенок владельца паба смотрит на все происходящее и Набоков заключает, что "подсмотрел чье-то будущее воспоминание". Это с одной стороны на нашу излюбленную тему про то, откуда у итальянцев хоспиталити, а "у хлопца испанская грусть в глазах", откуда берется чувство вкуса, и почему часто культурному коду научить нельзя. А с другой — про то, что, по теме можно читать не только семинары — неплохие авторы тоже высказывались весьма интересно. Наша индустрия хороша тем, что она в сути своей исключительно гуманитарная. _____________________ У кого есть еще лишние 2 минуты и запас внимания, вот оригинал: ПИВНАЯ — Это очень плохой путеводитель,— мрачно говорит мой постоянный собутыльник.— Кому интересно знать, как вы сели в трамвай, как поехали в берлинский Аквариум? Пивная, в которой мы с ним сидим, состоит из двух помещений, одно большое, другое поменьше. В первом стоит посредине биллиард, по углам — несколько столиков, против входной двери — стойка, и за ней бутылки на полках. В простенке висят, как бумажные знамена, газеты и журналы на коротких древках. В глубине — широкий проход, и там видна тесная комнатка с зеленым диваном вдоль стены, под зеркалом, из которого вываливается полукруглый стол, покрытый клетчатой клеенкой, и прочно становится перед диваном. Эта комната относится к убогой квартирке хозяина. Там жена его, полногрудая, увядшая немка, кормит супом белокурого ребенка. — Неинтересно,— утверждает с унылым зевком мой приятель.— Дело вовсе не в трамваях и черепахах. Да и вообще... Скучно, одним словом. Скучный, чужой город. И жить в нем дорого... Из нашего угла подле стойки очень отчетливо видны в глубине, в проходе,— диван, зеркало, стол. Хозяйка убирает со стола посуду. Ребенок, опираясь локтями, внимательно разглядывает иллюстрированный журнал, надетый на рукоятку. — Что вы там увидели,— спрашивает мой собутыльник и медленно, со вздохом, оборачивается, тяжко скрипя стулом. Там, в глубине, ребенок остался на диване один. Ему оттуда видно зальце пивной, где мы сидим,— бархатный островок биллиарда, костяной белый шар, который нельзя трогать, металлический лоск стойки, двое тучных шоферов за одним столиком и мы с приятелем за другим. Он ко всему этому давно привык, его не смущает эта близость наша,— но я знаю одно: что бы ни случилось с ним в жизни, он навсегда запомнит картину, которую в детстве ежедневно видел из комнатки, где его кормили супом — запомнит и биллиард, и вечернего посетителя без пиджака, отодвигавшего белым углом локоть, стрелявшего кием по шару,— и сизый дым сигар, и гул голосов, и отца за стойкой, наливавшего из крана кружку пива. — Не понимаю, что вы там увидели,— говорит мой приятель, снова поворачиваясь ко мне. И как мне ему втолковать, что я подглядел чье-то будущее воспоминание?