Причуды прогресса

Очередная литография Дебре. Доблестный сертаниста (обитатель сертана, глубинных районов Бразилии) плывет на каноэ. Позади верный пёс, впереди верный туземец, который лодку и направляет. На шее у сертаниста крест. Потому что сам он — верный сын Матери-Церкви. Избытка одежды на сертанисте не наблюдается. Но вот без шляпы нельзя: и глаза защитить, и голову от того, что может упасть сверху (а упасть может много чего). На поясе должно быть мачете, потому что без него в сельве никак, но оно на литографию не попало. Конечно, возникает вопрос: а чего это верный туземец пираний не боится? И скатов? От того, что он верный, но не дурак. Проводить каноэ вручную туземцы научились задолго до португальцев, и разработали технику безопасности. Пираньи не любят шума, так что перед тем, как прыгнуть в воду, ее хорошенько взбаламучивали веслом. А чтобы не попасть под удар ската, энергично шаркали ногами по дну. Почувствовав вибрацию, скат уплывал. А пёс нужен на случай ягуара. Чтобы вовремя предупредить. Такая вот система речного транспорта.

На фото — одно из старейших каноэ Бразилии. Датируется 1610 годом. Найдено в 2014 году на Рио-Гранде в штате Минас-Жерайс. Длина почти 10 метров. Изготовлено из цельного ствола араукарии, без всякого долота. Судя по следам, было просто выжжено. На самом деле не просто. Сначал ствол обмазывали сырой глиной (для термоизоляции, чтобы будущие борта не потрескались), а потом постепенно выжигали древесину. Потушили огонь, соскоблили обуглившийся слой камнями или раковинами, и повторяем по новой. Пока не добьемся нужной формы и глубины. И тут опять случился лузо-бразильский синтез. Португальцы познакомили туземцев с железными топорами, что ускорило процесс изготовления каноэ в десятки раз. Те, что характерно, цепляться за чтимые традиции не стали и моментально переняли новый способ. Хотя старики и ворчали, что выжженные каноэ намного прочнее. И были, кстати, совершенно правы: топор рвет волокна, оставляя микротрещины, в то время как выжигание их запечатывает за счет превращения древесного сока в лак. Такое каноэ не гниет и не портится годами и даже, как мы видим, столетиями. Но, как всегда бывает, массовость победила качество. Увы, и ритуальные песнопения, сопровождавшие изготовление каноэ, тоже были приданы забвению. Высокая духовность — это, конечно, здорово, но некогда петь, надо топором работать.

История с Арарибойей Мартимом Афонсу де Соуза на самом деле достаточно типична. Португальцы всегда были готовы использовать местные ресурсы: как людей, так и их навыки и знания. Да и жениться на дочке вождя дело и полезное, и престижное: знать всюду знать! Своим техническим превосходством португальцы, в отличие от англичан, не гордились. Возможно потому, что к XVI веку европейцы еще не успели как следует  разработать идею технического прогресса. Они до сих пор привыкали к мысли, что кое-что у них стало наконец-то получаться лучше, чем у римлян. Поэтому португальцы охотно заимствовали у туземцев там, где те были очевидно эффективнее европейцев. Каравелла — это, конечно, вершина тогдашних высоких технологий. Но по бразильским рекам она очевидно не пройдет. И лодки, сколоченные из досок на европейский манер, по местному мелководью с топляком (а также пираньями и электрическими скатами), тоже не пройдут. Так что пересаживаемся на каноэ. Ну и что, что каноэ — это просто выжженный ствол? Зато оно верткое, с малой осадкой, а случись пробоина — можно просто забить пробкой из волокон местных растений и смолы. Понятно, что надо знать, каких именно. Для этого нужен местный проводник. И он же — чтобы знать, где каноэ сможет пройти, а где придется вытаскивать и тащить на себе. Это каноэ из Байи, с которыми португальцы столкнулись первыми. Потому что именно там высадился в свое время Педру Алвареш де Кабрал. Легко справлялись с прибрежным прибоем и заходили в устья многочисленных местных речек, в отличие от корабельных шлюпок. Выводы были сделаны тут же.

А это памятник вождю темимуну и вернейшему союзнику португальцев Арарибойе (скульптор Онориу Песанья, 1973 г.). Победив французов, португальцы объяснили ему, что человечину есть нехорошо (даже по праздникам) и крестили. Был  язычник-каннибал Арарибойя, стал Мартим Афонсу де Соуза, рыцарь Ордена Христа. Почетный португалец с правом ношения одежды. И земли ему пожаловали (его собственные). Причем так удачно, что они прикрывали бухту Гуанараба. На случай, если французы вздумают вернуться. Привычка, как известно, вторая натура, так что на церемонии торжественной встречи в Рио нового генерал-губернатора Мартим Афонсу сел на землю по-турецки, а в ответ на замечание заявил: "Мои ноги устали сражаться за вашего короля, поэтому я их и скрестил". И больше в Рио не бывал. Потомки его вошли в бразильскую элиту. Кем кем, а расистами португальцы не были, мы еще в этом убедимся. Наоборот, Арарибойи-Соуза гордились (и гордятся) своим происхождением. Они вам не какие-нибудь нувориши, разбогатевшие на кофе и железных дорогах! А на месте пожалованных Арарибойе земель теперь город Нитерой, откуда он и смотрит на Рио. Справа от памятника Мартин Афонсу де Соуза в почетно-одетом виде со старой португальской гравюры. В общем, он правильно выбрал сторону. В отличие от героических, но просчитавшихся тамайо.

Что касается индейцев тамойо, то воевал основатель Рио-де-Жайнеро Эштасиу ди Са, конечно, не с ними, а с французами. Точнее, с беглыми гугенотами, пытавшимися в бухте Гуанабара основать собственную колонию (с эффектным названием "Антарктическая Франция"; тогда это значило просто "Южная"). Тамойо, поглядев на португальцев (набеги, разбой, угон в рабство и т.п.), решили заключить с французами союз. Думая, что те будут вести себя приличнее. Тут они, понятно, ошибались. Все такие союзы для европейцев были союзами лошади с всадником, но если этого не поняли в Тлашкале и прочих ацтекских вассальных территориях, чего ждать от простодушных людоедов тамойо? Португальцы тоже заключили союз, с темимину (тоже людоедами, других там не было), и победили. Никакой Антарктической Франции — капитания Рио-де-Жанейро! К XVII веку от всех прибрежных племен не осталось и следа, но бразильский вариант португальского обогатился множеством слов с языка тупи. К ХХ веку тамойо превратились в бразильских галлов, героически защищавших свою землю от легионов Цезаря португальцев. Как и во Франции, теперь тамойо молодцы. Но португальцы еще большие молодцы. А в общем, теперь можно гордиться и теми, и другими. А заодно и темимуну. А что у тамойо и темимиуну был ритуальный антропофагический комплекс, то уж такова была их культурная специфика.

Откуда под Рио-де-Жанейро взялись индейцы тамойо? Ответ, как вы догадываетесь, прост: они там жили. С точки зрения пришельцев, бродили во тьме,  будучи заранее обреченными на адские муки. Потому что они были людоеды! В 1557 году в Марбурге выходит книга некоего Ганса Стадена под названием: "Правдивая история и описание земель диких, нагих и свирепых людоедов, находящихся в Новом Свете (Америке)". Где автор рассказывал, как он попал в плен к прибрежному племени тупинамба, и его чуть не съели. Но благодаря своим дипломатическим и медицинским талантам он сумел попасть в милость к вождю, а потом сумел убедить жестоких, но простодушных дикарей, что является пророком, и если что, Бог за него отомстит. И в конце концов бежал. Книга была снабжена большим количеством иллюстраций, от которых у читателя сладостно вставали дыбом на голове волосы. Художник Теодор де Бри, который в Бразилии, конечно, никогда не бывал, красочно изобразил людоедские трапезы. Получился прямо-таки фильм ужасов, поэтому книга Стадена моментально стала бестселлером. Людоедами тамойо, как и остальные прибрежные жители, действительно были. Это называется "ритуальный антропофагический комплекс": они ели захваченных в плен врагов, предварительно прикончив их в соответствии со сложным ритуалом. Чтобы заполучить их доблесть и силу. Которую те должны были во время ритуала всячески демонстрировать, хвастаясь и понося своих будущих поедателей. То есть поедание было высшей формой признания заслуг врага. Но португальцы, испанцы, французы и прочие этнографами не были. Людоеды есть людоеды, надо изводить. Или вступать в союз, это уж по ситуации. Иллюстрация де Бри к книге Стадена. Вас предупреждали.

На картинке Эштасиу ди Са, уже успевший основать Рио-де-Жанейро, получает стрелу в глаз от индейцев тамойо. Художник Иван Вашт Родригес, серия "Истории Бразилии в комиксах", 1959 год. То, что имя у художника русское, фамилия матери немецкая, а фамилия отца португальская как бы намекает на особенности эмиграции в Бразилию в XIX и ХХ вв. Там может встретиться не только Иван Родригес, но и Ганс Перейра. Стрела была, конечно, отравленная, но ди Са продержался почти месяц.

А здесь узор "широкая волна" не выложен, а выращен. И еще много чего выращено. Это усадьба Роберто Бурле Маркса (1909 - 1994) на склонах горы Санту-Антониу-да-Бика, с 2021 года в списке Всемирного наследия ЮНЕСКО. Сорок гектаров садов, плавно переходящих в горный лес, 3 500 видов растений. Роберта Маркса в 1928 году родители отправили учиться в Берлин (потому что чему можно выучиться в Рио!). Там он с изумлением обнаружил, что всяческие сорняки, с которыми в Бразилии нещадно борются, в Берлине сажают в оранжереях как экзотические тропические растения. И вернулся с твердым намерением открыть согражданам глаза на богатство и красоту их флоры. Что и сделал. И в процессе открыл еще 50 новых растений, до которых у бразильцев, увлеченных вырубкой лесов под сахар и кофе, как-то не доходили руки. К горному лесу мы еще вернемся. Потому что добраться из сартана (внутренних областей Бразили) в Рио-де-Жанейро можно только через него.

На фото мостовая с классическим узором "широкое море" на пляже набережной Капокабана в Рио-де-Жанейро. Забьем Лиссабону баки нашей калсадой! Парижу тоже было бы неплохо. Про Париж — потому что именно этой идеей вдохновлялся тогдашний мэр Рио Франсиску Перейра Пасос в 1906 году. Из Португалии привезли камни (белый известняк и черный базальт), а заодно выписали мастеров калсейтеруш. И выложили набережную "широкой волной" поперек движению прибоя. Назвали Авенида Атлантика и народ тут же принялся по ней гулять. Естественно, в белых штанах. Хотя то, что иметь прямо в городе пляж, круто, до жителей Рио-де-Жанейро дошло далеко не сразу и только под европейским влиянием. В XIX веке Капокабана была бедным рыбацким предместьем. А тут выяснилось, что морские купания крайне полезны (и модны). И все бросились за белыми штанами. В 1970 году набережную переложили. Знаменитый ландшафтный архитектор Роберто Бурле Маркс (да, отец приехал из Германии, и да, он был евреем) предложил выложить волну вдоль прибоя, параллельно океану.  Результат вы видите.

Как знает всякий бразильский школьник, в 1565 году племянник тогдашнего генерал-губернатора Эстасиу ди Са отбивает у французов бухту Гуанабара и основывает город Сан-Себастьян ду Риу де Жанейру. Чтобы через год там же и погибнуть, получив индейскую стрелу в лицо. Название города сократят просто до "Риу/Рио" (до нас оно дошло в испанском варианте), то есть "Реки". Которой там, кстати, нет. Есть удачно заполненный водой тектонический провал. Город станет сначала главным вывозным портом, а потом столицей колонии/империи. Потому что провал обеспечивает идеальную гавань: узкий вход, а за ним огромный глубокий залив. Как бы ни штормило в океане, там всегда штиль. То, что сразу за Рио поднимается горный массив Серра-ду-Мар, и что порт по сути отрезан от остальной страны, колониальным властям было не важно. Вся купля-продажа с метрополией шла только через Рио, потому что это было очень удобно с фискальной точки зрения. А что неудобно добираться, так проблемы индейцев таможенников не волнуют. Получилось, как в родной Португалии: огромный богатый торговый порт на берегу отличной гавани посреди нищей страны, которая его интересует только на предмет, чего бы вывезти (и кто будет убирать улицы). Вообще португальский колониальный синтез удивителен тем, как точно они воспроизвели именно Португалию. Вроде бы и климат совершенно другой, и население, а на выходе Португалия. На картинке транспортная ситуация в Рио-де-Жанейро видна предельно точно.

Вот еще один рисунок Дебре. На этот раз переносят не ящик, а бочку. На корабль, который поплывет не в Лиссабон, а в Луанду. Почему в Луанду? Потому что в бочке кашаса, продукт перегонки сахарного тростника. В отличие от рома, который на островах Карибского моря гнали из мелассы — сиропа, который остается, когда кристаллический сахар выпал в осадок, в Бразилии гнали спирт непосредственно из самого тростника. Потому что на побережье Бразилии он растет настолько быстро, что энженью просто не справлялись с переработкой. Особенно с учетом того, что свежий сок надо успеть переработать за сутки. Поэтому, чтобы тростник не пропал, из него и делали кашасу. Очень просто, однократной перегонкой забродившего сока. Получалось нечто светлое, сладковатое, крепостью до 35 градусов. Гнали кашасу в необозримых количествах. Португальские власти сначала пытались бороться: вина надо пить [португальские], а не всякую дрянь, потом осознали бесполезность и обложили налогом. Доходы кашаса приносила огромные, и властям, и плантаторам. А еще ее использовали в работорговле, чтобы расплачиваться с туземными вождями за поставку рабов. Вот, несут на корабль. Хотя, может, и не на корабль. Может, в ближайший кабак. В смысле, венду. PS. Спасибо автору канала Unusual World Coins за ценнейшие консультации по кашасе. Saúde e sorte! Здоровья и удачи! И выплеснуть немного кашасы на землю, "для святого". И духов ориша.

Вот на рисунке Жана-Батиста Дебре кайшас де асукар до порта уже довезли, теперь осталось погрузить. Так что волов заменили на людей. Дебре был придворным художником императора Бразилии Педру I. Его прислали из Парижа поднимать местный культурный уровень. Он честно рисовал в правильном академическом стиле картины типа "Прибытие эрцгерцогини Леопольдины, невесты наследника престола, в Рио-де-Жанейро", а в свободное время реалистически изображал местные пейзажи и типы. Которые в 1839 году по возвращении издал в трех томах, озаглавив "Voyage pittoresque et historique au Brésil, ou Séjour d'un artiste français au Brésil" ("Живописное и историческое путешествие в Бразилию, или Пребывание французского художника в Бразилии"). За что его в Бразилии сильно не полюбили.

Вместе с портами и плантациями в Бразилии появляются тяжелые португальские carro de bois, запряженные волами. Потому что сахар надо доставлять в порт. Его перевозили в огромных ящиках на 250-300 килограмм, которые так и назывались "caixas de açúcar". Каждый ящик был отмечен клеймом владельца плантации. Внутри кайшас выстилали банановыми листьями или мешковиной и ставили туда тоже завернутые в мешковину сахарные головы: по очереди вниз и вверх острием, чтобы больше вошло. Вниз устанавливали самые дешевые, из коричневого сахара mascavado, вверх самые дорогие, из белого fino. Чтобы если ящик подмокнет в трюме, пострадал самый дешевый товар. Пустоты засыпали сахарной крошкой или просто сухой травой. Потом заколачивали, водружали на телегу пару таких ящиков и приступали. Никаких мощеных дорог не было, а по вязкой местной глине-массапе десяток километров до порта могли преодолевать несколько дней. Зато сахарный тростник на ней рос отлично! Так что архаичная телега со сбитыми из сплошных досок колесами, которая наводила такой ужас на майора Гингре, отлично прижилась в Бразилии и стала неотъемлемой частью сложной технологической системы. На картинке сахарные головы из разной степени очистки сахара. Отлиты в подлинных формах. Справа показано, как с ними управлялись уже на кухне: отламывали кусок специальными щипцами для сахара и добивали молотком.

Это карта "Terra Brasilis" 1518 года: индейцы рубят и грузят на корабли древесину "пау бразил". Что по Тордесильясскому договору им на американском континенте досталось много всего, кроме древесины, португальские власти сообразили только лет через пятьдесят после открытия Бразилии. Не без помощи "новых христиан" = беглых португальских евреев, которые привезли с собой разные полезные профессиональные навыки. До Бразилии у инквизиции долгое время толком руки не доходили, чем всякие Перейра, Оливейра, Пиньейру и прочие Мендеши с Фонсеками и пользовались. В колонии никто не ходил по субботам по улицам и не принюхивался, не пахнет ли из вашей кухни оливковым маслом. Так что на побережье появились "энженью" ("engenho") — сахарные плантации. Да, корень тот же, что у "engine" — машина, потому что это было сложное механическое производство. Возникли первые порты, в Салвадоре и Ресифе. Куда и стали завозить из Африки рабов. Потому что индейцы для работы с котлами, прессами и прочим сложным оборудованием оказались плохо приспособлены. Да и для выращивания сахарного тростника тоже. Они вообще не понимали смысла созидательного труда. Зачем долго и мучительно выращивать что-то, когда можно пойти и собрать? А африканцы понимали. И умели работать с металлом, а не смотрели на него, как индеец гуарани на нож. И не пугались волов и телег. Поэтому, когда добыча пау бразил отошла на задний план, индейцам предоставили возможность прозябать на свой манер там, где еще не появились плантации. Или уходить через горы в глубь континента, в сертан. И прозябать уже там. Правда, эта индейская вольница не могла продолжаться вечно. Потому что сначала на плоскогорье появилось кофе, а потом в амазонской сельве стали собирать сок гевеи.

А это старейший падрао в Бразилии, воздвигнутый в 1501 году, через год после ее открытия, поблизости от места высадки в Порту-Сегуру. Высота 1 метр 20 см, толщина 30 см. Была. Теперь только 25. На столбе вырезан португальский герб и герб Ордена Христа, к которому принадлежал Педру Алвареш де Кабрал. На камне имеется множество сколов. Потому что местные жители считали свой "Санту Крузейру" (Святой крест) чудотворным и заваривали с его осколками целебные травы и чай. А также воздвигли вокруг него часовню, где регулярно оставляли в качестве приношений деревянные и восковые муляжи исцеленных частей тела. Заделанная цементом трещина возникла, когда жители в шестидесятые годы XX века полгода прятали "Санту Крузейру" от властей, которые кощунственно хотели увезти падрао в исторический музей! В 1975 году это все-таки удалось сделать с помощью полицейского конвоя. Так что теперь жители регулярно проводят демонстрации с требованием им сокровище вернуть. Народное католичество, оно такое.

А это называется "падрао" (padrão). Такие столбы — с королевским гербом и короной — португальцы воздвигали там, где высаживались, чтобы показать, кому это [бесхозное] место теперь принадлежит. Испанцы в таких случаях оглашали вслух рекеримьенто (requerimiento, предписание), официально объявлявшее, что земля становится владением их короля. А кто не понял или отсутствовал, они не виноваты. Надо было учить благородное кастильское наречие и не прогуливать объявление! Португальцы предпочитали солидное материальное подтверждение. Вот это — падрао Святого Августина, установленное Диогу Каном в 1483 году на мысе Санта-Мария в Анголе от имени короля Жуана II. Видите пять щитов-кинаш, расположенных крестом? Это и есть португальский герб. Пять — потому что именно столько было ран Христовых. Оригинал из лиссабонского известняка (да, материал везли с собой) хранится в Музее Географического общества в Лиссабоне, на мысе высится его бетонная копия. Местные жители из племени кувале называли мыс, понятно, по-другому, но мир о нем узнал из португальского портулана. 

На картинке фрагмент лаковой ширмы школы Кано (о чем свидетельствует золотой фон) в жанре "намбан", на которой японцы отразили свои впечатления от невиданных "варваров с Юга" ("намбан" и значит "южные варвары") из Национального музея старинного искусства (Museu Nacional de Arte Antiga) в Лиссабоне. Острый глаз и твердая рука — и шествие варваров, приплывших на огромном "Черном корабле" перед вами как живое. Япония тогда была не закрыта наглухо, а совсем наоборот. В разгаре был период Сэнгоку, даймё сражались за право объединить Японию, так что португальцы пришлись им очень кстати. Во-первых, пушки, и во-вторых, аркебузы. Японцы не хуже португальцев умели в адаптацию технологий, так что к битве при Сэкигэхаре (1600 год), которая и решила на двести пятьдесят лет судьбу Японии, основную ударную силу армий составляли аркебузеры-асигару. За 60 лет в Японии наладили самостоятельное производство, причем называли огнестрельное оружие "танэгасима", в честь южных варваров, которые его привезли. Но самих варваров выгнали. Португальцев подвела излишняя эффективность отцов-иезуитов во главе со св. Франциском Ксавье, крестителем язычников. Японцы стали так охотно обращаться в христианство (причем начиная с даймё и заканчивая простыми крестьянами), что власти испугались колебания основ: у христиан имелись весьма опасные идеи насчет равенства всех перед Богом. Так что от португальцев избавились и стали торговать с голландцами, которые обращением язычников принципиально не занимались: ежели кто проклят на вечные муки, значит, проклят. И охотно совершали обряд фуми-э: наступали ногами на лик Христа или Мадонны. Потому что все это папистское идолопоклонство! У голландцев были свои методы имперского строительства.

Мы решили слегка подбодрить читателя, возможно, угнетенного знакомством с Педру Алварешем де Кабралом и его методами установления контакта с индийцами и арабами. Португальские капитаны действительно потрясли Индийский океан неслыханной безжалостностью и дальностью пушечной стрельбы. Но это не значит, что они не имели никакого понятия о дипломатии. Очень даже имели, причем на всех уровнях.  Португальцы умели отлично налаживать контакты и использовать местные ресурсы. Васко да Гаму в 1498 году в Каликут привел лоцман из Гуджарата, а когда португальцы двинулись дальше и в 1543 году высадились в Танэгасиме, потряся японцев длинными носами, пышными штанами и неслыханными зверями, которых привезли в дар, половину матросов на кораблях составляли ласкары из Индии, знатоки местных муссонов. Хотя попадались и выходцы из Африки. И португальцы всегда искали союзников против неверных. Османская империя наводила на Европу ужас, войска Сулеймана Великолепного в 1526 году захватили Пешт, а в 1541 Буду (Вена отбилась только с большим  трудом), в 1570 году войска его сына, Селима Пьяницы, отняли у Венеции Кипр, и хотя Хуан Австрийский в следующем году разбил их под Лепанто, все знали, насколько силы не равны. Поэтому португальцы были очень не прочь найти таинственное христианское царство пресвитера Иоанна, которое располагалось где-то в Африке. А может, в Индии. В процессе поисков они заключали союзы с более реальными владыками, такими, как оба Бенина (его старший сын даже побывал при португальском дворе). Потому что в Бенине и золото, и рабы. Ценнейший союзник! Так что в геополитику португальцы вполне умели. Не только прицельно стрелять из пушек. На картинке изображение португальского солдата с аркебузой. XVI век, бенинская бронза. Стояло на алтаре во дворце обы, считалось изображением бога морей и подателя богатств Олокуна. Которого первый оба победил в рукопашной борьбе на морском пляже. Сейчас хранится в Британском музее (где же еще?).

Евразийская торговля существовала задолго до Великого Шёлкового пути: в треугольнике между Каспием, Индостаном и Алтаем ещё во времена первых империй функционировала сеть торговых маршрутов, связывавшая индийские самоцветы и алтайское золото с китайским нефритом и хорезмийским хлопком. Империя Ахеменидов входила в эту сеть на правах наиболее активного участника и покровителя торговли, тогда как греки — за исключением Боспора — долгое время оставались вне этой сферы. Читать все главы цикла: • За высокой водой • На краю Ойкумены • Золото грифов • Далеко на Востоке • Новые хозяева пути • Рай посреди песков • К новым рубежам • Тракты и тропы #моё@cliomechanics #БоспорХорезм@cliomechanics #cm_Евразия #cm_археология #cm_палеогеография #cm_торговля ⚙️ Механика истории — подписаться

Янтарный путь был только частью огромной сети евразийской торговли, в незапамятных времен соединявшей страны и континенты. Об этом серия постов канала "Механика истории".