KOROSTELEVA
رفتن به کانال در Telegram
633
مشترکین
+124 ساعت
+167 روز
+2430 روز
در حال بارگیری داده...
کانالهای مشابه
هیچ دادهای
مشکلی وجود دارد؟ لطفاً صفحه را تازه کنید یا با مدیر پشتیبانی ما تماس بگیرید.
ابر برچسبها
اشارات ورودی و خروجی
---
---
---
---
---
---
جذب مشترکین
ژوئیه '26
ژوئیه '26
+23
در 2 کانالها
ژوئن '26
+20
در 2 کانالها
Get PRO
مه '26
+17
در 4 کانالها
Get PRO
آوریل '26
+27
در 5 کانالها
Get PRO
مارس '26
+26
در 5 کانالها
Get PRO
فوریه '26
+38
در 2 کانالها
Get PRO
ژانویه '26
+72
در 5 کانالها
Get PRO
دسامبر '25
+27
در 6 کانالها
Get PRO
نوامبر '25
+27
در 3 کانالها
Get PRO
اکتبر '25
+34
در 9 کانالها
Get PRO
سپتامبر '25
+17
در 5 کانالها
Get PRO
اوت '25
+62
در 12 کانالها
Get PRO
ژوئیه '25
+39
در 4 کانالها
Get PRO
ژوئن '25
+18
در 4 کانالها
Get PRO
مه '25
+33
در 8 کانالها
Get PRO
آوریل '25
+26
در 1 کانالها
Get PRO
مارس '25
+386
در 14 کانالها
Get PRO
فوریه '250
در 6 کانالها
Get PRO
ژانویه '25
+102
در 4 کانالها
| تاریخ | رشد مشترکین | اشارات | کانالها | |
| 14 ژوئیه | 0 | |||
| 13 ژوئیه | +1 | |||
| 12 ژوئیه | 0 | |||
| 11 ژوئیه | +1 | |||
| 10 ژوئیه | +4 | |||
| 09 ژوئیه | +1 | |||
| 08 ژوئیه | +3 | |||
| 07 ژوئیه | +8 | |||
| 06 ژوئیه | +2 | |||
| 05 ژوئیه | +1 | |||
| 04 ژوئیه | +1 | |||
| 03 ژوئیه | 0 | |||
| 02 ژوئیه | 0 | |||
| 01 ژوئیه | +1 |
پستهای کانال
Repost from Перечитывая Генона
Рассеяние во множественности
Одной из самых заметных особенностей современного мира является потребность в нескончаемой деятельности, в бесконечных изменениях, в погоне за скоростями. Это — количественное рассеяние во множественности, которая более не объединена никаким осознанием высшего Принципа.
Кризис современного мира
Глава III. Знание и действие
Поддержать «Минский корпус Рене Генона» на Boosty
| 2 |  +2Ришар де Фурниваль. «Бестиарий любви» (XIII в.)
Исток жанра — позднеантичный «Физиолог», где александрийская книжность органично сплавлена с низовым фольклором о животных. «Бестиарий любви» Фурниваля закономерно вырастает из этой традиции, но демонстрирует любопытный парадокс: хронологически предшествуя тому же «Гримуару», типологически он куда менее архаичен. Появление текста строго детерминировано. Это чистый продукт специфической средневековой куртуазности: вкус к подобной литературе возник на волне ее становления и полностью угас вместе с ее исчезновением.
Мое обращение к этому явлению началось с серии книг французского медиевиста Мишеля Пастуро, посвященных символической истории животных (волку, быку, ворону, киту, а также всему средневековому бестиарию в целом). При всей изобразительной занимательности материала, работы Пастуро зачастую кажутся тавтологичными и поверхностными (всегда остаюсь в недоумении относительно того, насколько мало сказано чего-то конкретного и насколько много повторено в каждой его книге относительно общих мест).
Меня привлекло одно забавное поверье, бытовавшее в Средние века в отношении волка, и упомянутое в книге Пастуро, посвященной этому животному:
«Природа Волка такова, что если человек увидит его прежде, чем он человека, волк теряет всю силу и смелость; если же волк увидит человека первым, то человек теряет голос и не может вымолвить ни слова.
Та же природа у любви мужчины и женщины: ибо когда есть любовь между ними, то если сможет мужчина первым заметить, что женщина его любит, и даст ей это понять, она теряет смелость и не может отказать. Я же, не сумев сдержаться, сообщил Вам о своих чувствах прежде, чем что-либо разузнал о Ваших; потому Вы мне и отказали, как я от Вас неоднократно слышал.
И поскольку я открылся первым, то согласно природе волка я должен был лишиться голоса. Такова причина, по которой это послание составлено не для пения, а для рассказывания».
«Бестиарий любви» — это забавный текст, на который стоит обратить внимание ценителям науки любви и эстетам🥀 | 43 |
| 3 |  Ришар де Фурниваль
Бестиарий любви
ЕДИНОРОГ
Полагаю я, что против них очень трудно устоять, как против Единорога, о котором я от Вас слыхала, что ему противиться не могут ни щиты, ни шлемы, — но лишь истинная Дева помогает уловить его путем обмана. Верою клянусь! Подобного единорога я, наверное, весьма боялась бы: ибо знаю хорошо, что нет опаснее оружия, чем красивые слова. Ведь, по правде говоря, ничто не может с той же быстротой проникнуть в сердце, даже самое наитвердейшее, чем искусно слаженные нежные слова! | 38 |
| 4 | Впервые встречаю такой романтический взгляд на странгуляционную борозду:
"Колороним красного встречается также в проклятии Царвен гердан на шиiата да му видам [Чтоб мне увидеть красную нитку вокруг его шеи, т.е. чтоб он повесился], где соотносится с цветом крови".
Из работы А. И. Чиварзиной
"Система цветообозначений в балканославянских языках в сопоставлении с албанским и румынским (этнолингвистический аспект)"
Напоминает о французской революционной моде на алые ленточки, которые модницы повязывали с намеком на след от лезвия гильотины. | 56 |
| 5 | ⚡️Не так уж давно админы провели в Île Thélème сатурническую беседу и обсудили всё самое забавное и то, что обыкновенно обсуждается лишь с глазу на глаз, в строгой связи с выставочным проектом «Король шутов и дураков» в ЦВ.
Тайное станет явным!
🧍Суверенное искусство 🧍 | 54 |
| 6 |  +8Игра света на полотнах Жоржа де Латура пленяет глаз. В отличие от агрессивного, театрального кьяроскуро, лотарингский мастер использует пламя одинокой свечи. Густая тьма отсекает все лишнее, оставляя лишь тайну, явленную перед нами.
Вспомнила о нем, потому что оказывается у Скорсезе присутствует ряд художественных отсылок к Латуру.
Итальянское кино всегда сверхэстетично 🌞 | 72 |
| 7 |  +2Диалоги о вере. Беседы с Мартином Скорсезе
Антонио Спадаро и Мартин Скорсезе
В Индианаполисе Мартину сделали операцию на глазах, и он еще нескоро сможет читать, поэтому временно перешел на аудиокниги и без конца слушает Достоевского. Рассказывает мне про Карамазовых. Про то, как, слушая книги, то поддается игре своего воображения, то старается ее сдержать. Я сообщаю, что папа Франциск тоже любит Достоевского. «Интересно, – откликается Мартин, – а какая у него любимая книга?» Ему, говорю, больше всего нравятся «Записки из подполья». «И мне тоже! – восклицает он, подскочив на месте. – „Таксист“ – это ведь мои „Записки из подполья“!» | 66 |
| 8 | Полюса
В белизне погребальных, тугих плащаниц,
Где встречаются сумрак и свет,
Я хочу пред величием падать ниц,
Оставляя кровавый след.
Между горним огнем и мятежной звездой
Смотрит тот же всевидящий взор.
Кто коснется души раскаленным мечом,
Тот и снимет с меня приговор.
И алтарь Орлеана, и плаха де Рэ —
Два конца у одной высоты.
И во мраке греха, и в священном костре
Те же искры и те же черты.
В золотой чистоте и во тьме вековой
Я ищу не забвенья — венца.
Чтобы вспыхнуть последней, слепящей звездой
И сгореть на ладонях Ловца.
Это высшая милость — отдать рубежи,
Отразиться в тотальном Ином.
До последней, звенящей, предельной межи
Стать его сокровенным вином.
Одинаково властно срывают вуаль
Нисходящий огонь и Звезда.
Я смотрю, как слепая, в зовущую даль,
Вне законов земного Суда.
Безусловно, Создатель превыше всего.
Но для сердца, что жаждет сгореть,
Все равно — быть распятой во имя Его
Или кануть в извечную смерть.
Будь то жертвенный свет или гордая тьма,
Оба требуют душу до дна.
Я стою на границе, покорна, нема —
И торжественно, жутко бледна.
Опали меня небом. Сведи меня в ад.
Все равно — сжимать мне убрус.
У распахнутых настежь невидимых врат
Святость жжет на губах, как священный гранат
И у бездны —
Такой же вкус.
12.07.26 | 62 |
| 9 |  Темная ночь души
Я одет в ослепительно-девственный снег,
Мой тяжелый, крахмальный шелк.
В этом доме, где воду не пьют из рек,
Даже ветер от страха смолк.
Только мрамор да тени ночных аркад,
Только ладан горчит во мгле.
Мое сердце — расколотый, спелый гранат,
Истекающий кровью на белой золе.
Я бегу человеческих, жадных рук.
Их касания — как ножи.
Я вложил свою нежность в литой сундук
И ключи бросил в черный самшит.
Этот внутренний храм оглушительно пуст,
Мой алтарь запечатан, незрим и скрыт.
Я люблю только то, что не имеет уст,
Но со мною из тьмы говорит.
Это тайная, страшная страсть ничьих:
Обнимать по ночам пустоту.
Точно так кипарис ледяную луну
Слепо ловит в свою высоту.
Я ищу вас в колодцах, в глазах детей,
В горьком запахе дикой травы.
Моя вера — лишь крик из моих костей.
Мой невидимый Бог — это вы.
Я не сдамся земле. Я не сдамся толпе.
Я молюсь, прикусив губу.
Пусть любовь, как вода по глухой тропе,
Пробивает мою судьбу.
И когда в тишине запоет набат,
Разрывая ночной небосвод,
Я подставлю под небо открытый гранат.
Пусть Отсутствие —
Меня пьет.
12.07.26 | 85 |
| 10 |  +9Кадры из фильма «Вечер накануне Ивана Купала», реж. Ю. Ильенко, 1968 год
Советский сюрреалистический фолк-хоррор, снятый по мотивам повести Гоголя и украинских народных сказок. У меня этот фильм срифмовался с японским "Хаусом" Нобухико Обаяси благодаря экспериментам с монтажом и цветом, абсурду и визуальным метафорам. Фильм раскрывает темы нечистой силы, бесовских наваждений, безумия и воспоминаний, поэтому такой стиль повествования кажется здесь совершенно органичным. В конце концов, это просто очень красиво.
Если вы еще не видели этот фильм, обязательно посмотрите. Купальская ночь — лучшее время для просмотра. | 82 |
| 11 | Прекрасный фильм! Уже ранее рекомендовала его, но также продублирую рекомендацию 🌾 | 87 |
| 12 |  Культурная история желтого цвета в западноевропейском обществе — это, по сути, история долгого изгнания. Этот цвет — классический культурный маргинал, чья дурная репутация была предопределена еще византийской и средневековой иконографией, облачившей Иуду в желтые и охристые одеяния, и на долгое время связавшие желтый — с темой предательства. Веками этот цвет служил визуальным кодом для самых низменных проявлений человеческой природы: от вероломства и трусости до лицемерия. Символическое пространство Средневековья не знало к нему пощады, связывая желтый с бренностью, старением и болезнью (через ассоциацию с телесной желчью), а также с инфернальным запахом серы. Эпоха Реформации лишь завершила этот процесс стигматизации: протестантская хромофобия и аскетическая этика предсказуемо отвергли желтый как цвет подозрительный, греховный и излишне яркий.
И тем не менее, я глубоко привязана к этому цвету. Я вижу в нем совершенно иную природу и оптику. Попытка зафиксировать это иррациональное, эстетическое переживание закономерно потребовала обращения к поэтической форме, поскольку только лирика обладает достаточной свободой, чтобы перевести язык цвета на язык слов:
Желтый 💐
Желтое — ломоть лимона и рана на дыне.
Солнце, распятое на серебристом жасмине.
Свет торжествующий хлынет тяжелой волной —
Душу наотмашь собьет роковой желтизной.
Желтое — вкус деревенского горького хлеба.
Сонная тяжесть колосьев, пронизанных небом.
В жестком зерне обреченной на жатву пшеницы
Жгучее лето и смертная тайна таится.
Желтая рыба, подсолнухи, солнце из детства —
Свет, от которого нам никуда не уйти.
Солнце подсолнухов, наше слепое наследство,
Снова пылает на нашем горящем пути.
Дышит гитары струна, желтый полдень поет.
В сотах полудня тоска наша тихо умрет —
Только б уснуть на земле, ускользая незримо,
Плавиться в свете — беспамятно, неумолимо.
Кто-то рыжий стоял у раскрытого настежь окна,
Там, за стеклом, полыхала жнивья желтизна.
Свет убивает! Но как он целует при этом —
Всё, что забудется сном и развеется пеплом.
Звезды закружат над нами сквозною пыльцой.
Небо с усмешкой заглянет нам прямо в лицо.
Давит лазурь, и ее бесконечная сила
Насмерть тоской наше певчее горло сдавила.
Медленным медом струится небесное золото.
Небо глухим, ослепительным зноем расколото.
Смерть расплавится в жарких, звенящих хлебах.
Желтый останется.
Светом.
На наших губах.
10.07.26 | 95 |
| 13 | Ospovat_L_S_Garsia_Lorka_1965.pdf | 99 |
| 14 |  +2Лев Осповат
Гарсиа Лорка
На фоне побледневшего неба отчетливо вырисовывается гора — как дикая кошка, щетинится она всеми колючками своих агав.
Конечно, гора эта — Сакро-Монте, да и дом знаком Федерико — на окраине Альбайсина есть точно такой, с такою же плоской кровлей, обнесенной решеткой, с водоемом во внутреннем дворике. Перегнувшись через решетку, девушка должна была видеть свое отражение в зеленоватой воде, а вода, пронизанная светом луны, отбрасывала на смуглое лицо зеленые блики.
Память подсказывала подробности, воображение их развивало. Повседневность сплеталась с легендой, собственные, выношенные образы перемешивались с народными, а старинный романсовый стих подхватывал все это, нанизывал на стальную струну сквозной рифмы, сплавлял воедино и нес, как река. Да, тут нужен был именно романс с его естественным, неторопливым течением и крутыми переменами в судьбах героев.
Федерико строил этот романс, как ласточка лепит гнездо, руководствуясь скорее инстинктом, чем планом. Ход событий не был известен заранее, он порождался людьми, в которых вселялся автор, — раненым контрабандистом, отцом девушки, выходившим навстречу запоздалому гостю. Федерико-пришелец и Федерико-хозяин (все потерявший, раздавленный горем, о котором еще не знает тот, другой) вели разговор, изъясняясь иносказательно, согласно законам песни:
— Сосед, на ее каморку
коня своего я сменял бы,
на зеркало — сбрую с седлом,
мой нож — на ее одеяло
Сосед, я пришел весь в крови
из Кабры, с гор, с перевала.
— Будь воля моя, паренек,
давно состоялась бы мена.
Но я-то уж е не я,
и не мои эти стены.
— Сосед, я хочу умереть
в своей кровати, как должно:
на прутьях стальных, с простынями
голландскими, если можно.
Ты разве не видишь, что рана
раскрыла мне грудь до горла?
— На белой груди твоей
три сотни розанов черных,
сочится и пахнет кровь,
кушак твой весь в красной пене.
Но я-то уж е не я, и не мои эти стены.
Но где же девушка, что с ней? Понять это — значило самому превратиться в нее. Перенестись на плоскую крышу, где провела она столько ночей, ощутить на лице прохладу, идущую снизу, от водоема... Задохнуться от тоски по любимому, переполниться исступленной жаждой любви — той жаждой, когда ничего уже не видишь, не слышишь, — и в какой-го миг, будто в сомнамбулическом сне, шагнуть через решетку в зеленый мир своих видений, в свою зеленую сказку.
Зеленую — verde — это слово не шло у Федерико из головы. Оно буйной весенней травой пробивалось в каждой строке, разрасталось, тянуло за собой луга, и лужайки, и нежные, ранние всходы, и свежесрубленное, пронизанное соками дерево, и терпкий вкус молодого вина. Оно развертывало перед глазами целую радугу своих оттенков; от цвета морской воды — verdemar, до горной зелени, ярь-медянки — verdemontana. Просыпались дремавшие в этих названиях море — mar — и гора — montana, из них возникали новые картины, перекликавшиеся со всем, что было в романсе, говорившие о свободе, о молодости...
Покачивалось на поверхности водоема бездыханное тело девушки. И уже грохотали в дверь кулаками пьяные гражданские гвардейцы, празднуя свою победу. А поэзия не умирала, и как знак ее, как вестник бессмертной жизни струилась через романс неистребимая зелень — не выцветая, не умолкая, вновь и вновь вскипая в строках припева:
Верде ке те кьеро верде.
Верде вьенто. Вердес рамас.
Эль барко собре ла мар.
И эль кабальо эн ла монтанья.
Такою я и люблю тебя — в зелень одетой. Зеленый ветер. Зеленые ветви. Корабль на море. И конь на горе. | 104 |
| 15 | И раз уж мы вновь заговорили о Лорке, то я снова горячо порекомендую книгу Льва Осповата, посвященную биографии поэта.
Во многом эта работа — художественный вымысел самого автора (ведь многих интимных, внутренних деталей, описываемых им в книге от лица Лорки, не будучи самим Лоркой, он знать попросту не мог). По сути, перед нами художественная интерпретация биографии. Любой научный текст тоже по-своему интерпретирует автора, он никогда не бывает до конца беспристрастен (да и возможна ли беспристрастность мыслящего субъекта?), но там видны интерпретационные швы, а у Осповата эти швы скрыты за художественным текстом.
Мне нравятся первые главы, посвященные детству Лорки. В них биограф улавливает один тончайший концептуальный момент, который, на мой взгляд, и характеризует всё творчество поэта. Суть его заключается в следующем: при помощи языка Лорка умудряется погрузить читателя обратно в доязыковое состояние — в то первобытное, раннее детское мироощущение (сиречь, ощущение золотого века), когда тайна вещей ещё не была названа, поименована, и мир был полон загадок, тайн, предчувствий и потенциальности (по большому счету я и воспринимаю Лорку как взрослого ребенка, коим был, кстати, и Экзюпери).
Такие же смутные, интуитивные мысли возникали у меня, когда я читала и перечитывала знаменитую колыбельную про коня, который не хочет пить (Nana del caballo grande), из «Кровавой свадьбы», которую поэт заимствовал из фольклора. Мы слышим слова, но будто не понимаем их значения, чувствуем, что не способны до конца осознать, вскрыть тревогу, которая таится за этими строками:
Песню начинаю
О коне высоком,
Что воды не хочет.
Чёрной, чёрной, чёрной
Меж ветвей склонённых
Та вода казалась.
Кто нам скажет, мальчик,
Что в воде той было?..
Желание постичь скрытое, познать эту беспредельную скорбь и причины скорби, — неотвратимо влечет нас к ней.
Но поэзия — это не ребус, и у неё не может быть разгадки. | 95 |
| 16 |  Рене Магритт. Препятствие пустоты (Карт-бланш). 1965
«Видимые вещи могут быть невидимыми. Если, к примеру, некие люди едут верхом через лес, то сначала видишь их, потом — не видишь, но знаешь, что они там. В картине «Карт-бланш» наездница заслоняет собою деревья, а они заслоняют ее. Однако наша сила мышления объемлет и зримое, и незримое, и я при помощи живописи делаю мысли видимыми». | 87 |
| 17 | Любовь моя, цвет зелёный 💚
В современной переводческой практике порой встречаются весьма нетривиальные, хотя и дискуссионные подходы к интерпретации поэзии Лорки. В частности, обращает на себя внимание переводческий метод, при котором конкретная цветовая лексема полностью вытесняется её предполагаемым символическим значением. В теории художественного перевода этот прием можно охарактеризовать как радикальную смысловую экспликацию — ситуацию, когда переводчик берет на себя роль толкователя и декодирует многозначный, сложный поэтический символ, подменяя его определенной трактовкой.
Базой для подобного решения в случае с Лоркой послужила гипотеза о том, что зелёный цвет (verde) в его поэтической системе выступает как метафора смерти (шире — рока). Безусловно, танатологическая семантика зелёного — одна из важнейших граней лоркианского мироощущения. В Андалусии, как и в цыганской мифологии, к которой тяготел поэт, цвета луны, застоявшейся воды и полыни часто ассоциируются с потусторонним миром и неизбежностью конца.
Однако сводить сложную, амбивалентную колористику поэта к прямолинейному уравнению «зеленый = смерть» представляется шагом весьма спорным. Лоркианский verde — это символ с мерцающей, полифонической семантикой — он должен оставлять недосказанность, должен волновать, должен пленять и фасцинировать. Это одновременно и гибель, и витальность, и цыганская свобода, и природное первоначало, и скрытый панический эротизм (Пресьоса и ветер) или как в ироническом традиционном испанском выражении viejo verde. Лишая цвет его оптической оболочки, переводчик разрушает магию суггестивного лоркианского стиха.
Показательным примером такого радикального интерпретативного подхода служит любительский перевод «Сомнамбулического романса» (Romance sonámbulo), выполненный Ольгой Сараф, который тем не менее, привлек мое внимание. Здесь знаменитый, гипнотический рефрен «Verde que te quiero verde» (букв. «Зелёный, как я люблю тебя, зелёный» или, как в более таинственном и глубоком переводе Гелескула «Любовь моя, цвет зелёный»), а также производные от этого цвета, трансформируются в прямое указание на смерть:
Я люблю тебя в цвете смерти.
Ветер мертвен. Мертвеют ветви.
Лодку волны морские тешат,
А гора пусть коня упрячет.
Тень её обвила. Склонилась,
Цепенея, она к перилам.
Тело замерло, вянет локон,
И в глазах серебрится холод.
Я люблю тебя в цвете смерти.
На неё под луной цыганской
С любопытством взирают вещи,
Только ей их уже не видеть.
Я люблю тебя в цвете смерти.
На больших индевелых звёздах
Затвердели соски под утро,
Открывается путь рассвету.
Трёт смоковница, трёт свой ветер
О наждак молодых побегов.
А гора, выгибаясь кошкой,
Лист агавы тугой топорщит.
Кто придёт? И придёт откуда?
Держат крепко её перила,
Тело замерло, вянет локон.
И мечты бесконечна горечь.
Я бы отдал сейчас, приятель,
Всё за дом ваш. Коня бы отдал.
За прозрачный глоток всю сбрую,
Нож сменял бы за одеяло.
Видишь, я истекаю кровью,
Путь был долгий со склонов Кабры.
Эх, сынок, если б только мог я,
Были б все разговоры лишни.
Только я ведь не тот, что прежде,
Я теперь лишь старик бездомный.
Всё, чего я хочу, приятель —
Глянуть смерти в глаза достойно,
Завернувшись в своей кровати
В тонкой простыни чистый саван.
Кровь фонтаном раскрыла горло,
Грудь распахана жуткой раной.
Прислонились к груди смуглянки —
Триста роз на рубашке белой.
Вьётся запах тяжелый крови,
Тяжелеет от крови пояс.
Только я ведь не тот, что прежде,
Я теперь лишь старик бездомный.
Но позвольте тогда подняться
Мне к перилам высоких лестниц.
Мне бы только суметь подняться
До высоких перил холодных.
До ограды добраться лунной,
Где, срываясь, вода грохочет.
Поднимаются эти двое
И к высоким идут перилам.
Обагряя ступени кровью,
Слёзный след свой туда вплетая.
Жестяных фонарей забытых
Свет неясный дрожал на крышах.
Скоро, скоро запляшут бубны,
Превращая зарю в осколки.
Я люблю тебя в цвете смерти.
Ветер мертвен. Мертвеют ветви.
Поднялись молодой и старый,
Выпивая протяжный ветер
С послевкусием базилика,
Свежей мяты и горькой желчи.
Ты скажи мне, скажи, дружище,
Где грустит обо мне невеста?
Столько раз прождала! И снова
Ждать тебя бы была готова!
Смоль волос и лица сиянье
На перилах мелькали мертвых.
На зеркальной спокойной глади
Распластала вода цыганку.
Тело замерло, вянет локон,
И в глазах серебрится холод.
Лунный луч протянулся нежно,
Деву юную он качает.
Стала ночь сокровенной тайной,
Сжалась ночь до размера пруда.
Дверь под натиском полицейским,
Грубым, пьяным, безвольно стонет.
Я люблю тебя в цвете смерти.
Ветер мертвен. Мертвеют ветви.
Лодку волны морские тешат,
А гора пусть коня упрячет.
Такой перевод имеет право на существование как авторский эксперимент, но все же с точки зерения языка он убивает поэтику Лорки. Интерес оригинального стихотворения в том, что Лорка заставляет сам цвет (который в положительном спектре ассоциируется с весной и жизнью) звучать амбивалентно. Когда переводчик пишет «ветер мертвен», он разжевывает читателю смысл, но прелесть поэзии (а также философии) состоит в том, чтобы разжевывать смысл самостоятельно, в процессе долгого времени, может быть долгих лет... Когда Лорка пишет «Любовь моя, цвет зелёный. Зелёного ветра всплески», он создает сюрреалистическую, именно сомнамбулическую картину, где читатель сам чувствует, что с этой зеленью что-то не так, что это цвет трупного окоченения и стоячей лунной воды. Смысловая экспликация обедняет символизм стиха, лишая читателя радости сотворчества и погружения в поэтическую тайну. | 97 |
| 18 |  Тело само по себе обладает достаточным даром убеждения, чтобы камня на камне не оставить от насмешек, которыми осыпает его сознание. В атлетической фигуре ощутим налет трагедийности; комичного же нет и в помине. Однако окончательно избавить здоровое, мощное тело от подхихикивания можно лишь введя фактор смерти, который придает плоти достоинство. Представьте только, каким потешным показался бы вам ослепительно великолепный наряд тореадора, если бы это ремесло не было напрямую связано со смертью.
(Yukio Mishima. Taiyō to Tetsu)
Иллюстрация: Матадор Манолете (Мануэль Лауреано Родригес Санчес), скончавшийся 29 августа 1947 года от раны, нанесённой ему быком. | 98 |
| 19 |  +3Юлия Горноскуль поделилась прекрасным стихотворением, авторство которого трудно установить, но, по всей видимости, оно принадлежит Григорию Кружкову или же это его перевод:
Смерть быка
Таков, любовь, твоей тоски обычай:
с опущенными черными рогами
топтать цветы и рыть песок ногами,
кося зрачками за своей добычей.
Какой-то тонкий холодок девичий
провеял сквозь полуденное пламя —
и задохнулся в этом фимиаме,
и заревел в своей обиде бычьей.
Всей массой мышц, костей и сухожилий
рвануться в эту дышащую нежность,
не замечая пестрых бандерилий
и шпаги притаившегося жала, —
чтобы уткнуться там, как в неизбежность,
в холодное молчание металла. | 116 |
| 20 | поделюсь еще некоторыми своими заметками, сделанными при переписывани лекции лорки «teoría y juego del duende»
🌚определяя дуэнде, лорка цитирует исполнителя канте хондо мануэля торреса: «todo lo que tiene sonidos negros tiene duende» («все, что имеет черные звуки, имеет дуэнде»)
sonidos negros здесь – это не только колористический эпитет, но и ключевой концепт испанского трагического мироощущения.
🌚во-первых, нам известно, что в испанской культуре существует такое понятие как pena negra (глубокая тоска, схожая с нашей непереводимой русской хандрой), а у лорки существует даже «romance de la pena negra». когда мануэль торрес говорит о черных звуках дуэнде, то скрещивает два состояния: глубоко внутреннее (pena negra) и его акустическое, внешнее проявление (sonidos negros).
(т.е. дуэнде – сила, позволяющая трагическому ощущению жизни обрести голос).
🖤«почернение», погружение искусства в темную кровь культуры – это «индекс подлинности», сквозной эстетический принцип для лорки. посмотрим на эпитеты, которые он использует:
в начале лекции лорка называет дуэнде «el espíritu oculto de la dolorida españa» (скрытый дух болезненной испании). здесь dolorida – перифраз того же negro, но в более физиологичном ключе. позже, говоря о кантаоре пасторе павон, он называет ее «sombrío genio hispánico» (мрачный испанский гений) и сравнивает с гойей. далее он говорит уже о «черной» живописи гойи:
«...que hace que goya, maestro en los grises, en los platas y en los rosas de la mejor pintura inglesa, pinte con las rodillas y los puños con horribles negros de betún...» (что заставляет гойю, мастера грифельных, серебристых и розовых тонов лучшей английской живописи, писать коленями и кулаками, ужасными, как сапожный крем, черными тонами...»
обратите внимание: здесь для описания темной краски используется выражение negros de betún. betún в испанском (как и итальянское bitume) – это густой смолянистый пигмент, которым действительно пользовались художники. но одновременно здесь важна и намеренно грубая коннотация: betún – это не «чистый» черный, а что-то грязное, противопоставляемое изысканным тонам, как и настоящее, подлинное испанское искусство.
🖤но не забываем, что negro – это не только концепт, но еще и телесный, очень осязаемый цвет: земли, запекшейся крови, ночи, с точки зрения физики, черный – это в принципе еще и поглощение любого света.
лорка использует очень телесную образность: дуэнде жжет кровь («quema la sangre»), поднимается от подошв ног («desde la planta de los pies»), живет в последних покоях крови («en las últimas habitaciones de la sangre»).
🖤 кстати, о таинственности и отсутствии света. в испанском для этого есть синонимичное прилагательное – oscuro. но negro все же обладает более сильной семантикой, потому что именно это слово ассоциируется с фатумом, трагической предопределенностью, в то время как oscuro тяготеет к чему-то таинственному, неопознанному.
так, лорка выбирает negro, потому что дуэнде связан не с тайной как загадкой, а с тайной как общей для всех трагической судьбой («эти черные звуки – корни, уходящие в ил, которые все мы знаем и все мы игнорируем»). | 94 |
