K.A.Tерина

попросила: Алиса, включи освежитель воздуха знаю, что не включит, потому что, во-первых, очиститель, а не освежитель, а во-вторых, умный дом на Алису не законтачен просто так попросила, чтобы поговорить но дело не в этом, а в том, что Алиса сейчас же включила какую-то музыку, потому что что бы ты ни попросил у Алисы, кто-то уже так назвал свою песню или группу в общем, бизнес-идея для начинающих музыкантов: кажется, названия "Свет в спальне", "Свет на кухне" и "Кондиционер" ещё свободны

7 оригинальных научно-фантастических рассказов о религии Александр Леонтьев, наш старый друг и ведущий книжного подкаста «Плотные бонвиваны», периодически подкидывает нам списки крутых научно-фантастических рассказов. На этот раз он выбрал сложную тему: пересечение сай-фая и веры. На вопрос о том, как совместить столь разные материи, отвечают Филип Дик, Рэй Брэдбери, Тед Чан и другие талантливые авторы https://disgustingmen.com/reading/7-sci-fi-novells-about-religion

Внезапно «Ыттыгыргын» в подборке текстов на тему религии. Компания на редкость приятная, Чана и Скальци я читала, и всем рекомендую, очень крутые.

Вчера подписала договор с Патриком Свенсоном и Fairwood Press — небольшим издательством из Бонни Лейк, штат Вашингтон (горячо рекомендую посмотреть фотографии этого волшебного места). Если всё пойдёт так, в следующем году выйдет авторский сборник со всеми моими рассказами, переведенными на английский к этому моменту. Я даже посчитала, сколько их набралось: тринадцать (for now). Прекрасное число, и я бы не постеснялась поставить его на обложку, но пока рабочее название — «BLACK HOLE HEART and other stories». Мой вклад в это событие — только сами тексты, они — вершина айсберга. А за гигантскую подводную часть — перевод, промоушен, переписку с издателями, личное обаяние, неустанное использование множества веточек etc etc — в ответе Алекс Шварцман, мой переводчик, промоутер и друг. Также, как справедливо заметили из зала, неоценим огромный вклад кота Чехова.

сегодня, говорят, собачий день кажется, идеальное время для чтения «Собакистана», который я купила, едва о нём узнав (а узнала вчера по чистой случайности)

книги за весну, часть первая Кажется, я сама от себя не дождусь усидчивости, а от мироздания времени, чтобы обо всём прочитанном и послушанном с начала весны рассказать подробно. А потому расскажу коротко, списком, пока вообще не забыла. Четвёртое крыло, Ребекка Яррос Про него как раз писала подробно, книжка на редкость чудовищная, но вместе с тем обладает завораживающей семечковостью. Очень интересно было бы разобраться, в чём секрет залипательности, присущей иной раз довольно посредственным или откровенно ужасным книгам. теги: фэнтези, драконы, YA, суровая мать, ромфант, секс, много секса, курсы кройки и шитья, много бессмысленной обсценной лексики Война старика, Джон Скальци Крепкая космобоевая НФ история взросления, где в качестве взрослеющих героев выведены старики, получившие возможность поменять одряхлевшие тела на юные, бодрые и слегка зеленоватые. У меня сложилось впечатление, что Джону Скальци очень хотелось простой и честной истории про хороших парней против плохих парней, за всё хорошее и против всего плохого. Но приходится идти в ногу со временем, потому в качестве настоящего врага выступают безальтернативные злодеи: каннибалы, поедатели младенцов, убийцы котят. Разумный ход; даже в самой книге Скальци находит место показать, что противники, окрашенные менее контрастно, вызывают неуместное сочувствие и у читателя, и у самих героев. теги: НФ, космоопера, война, секс, ироничный нарратор Память, что зовётся империей, Аркади Мартин Камерная детективная история, завёрнутая в дюжину научно-фантастических, космооперных, поэтических, замысловатых фантиков. Разгадка совершенно не впечатляет, но путь к ней интересен, мир придуман и обставлен здорово и со вкусом. Читала/слушала то ли в параллель, то ли сразу после «Четвёртого крыла» и не могла не отметить, что вот здесь романтическая линия прорисована куда изящнее, а напряжение между персонажами возникает без участия гиперактивного участия автора со свечой. тэги: НФ, космоопера, детектив, дипломатия, поэзия, колониализм В каждом сердце дверь, Шеннон МакГвайр Пока слушала, не отпускало впечатление, что Шеннон МакГвайр сгрызла все ногти, если смотрела недавний нетфликсовский сериал “Wednesday”. В её истории очень похожая завязка: мрачная-премрачная, очень монохромная девочка приезжает в очень специальную школу и вынуждена делить комнату с соседкой абсурдно-весёлой и леденцово-цветной. Тем временем в школе начинаются убийства. И если бы Альфред Гоф и Майлз Миллар не потоптались основательно по её поляне, повесть МакГвайр имела бы большой потенциал для экранизации, там много яркого, ладного, хорошего. Для меня как читателя есть одно одно но: текст соткан из двух субстанций, и если первая мне очень симпатичная, то вторая подпортила впечатление. Первая субстанция: сказка и деконструкция сказки. Это история о том, что происходит с детьми, побывавшими в волшебных мирах, когда они возвращаются обратно в наш мир. Дети из абсурдных миров и дети из миров готических, дети их добрых сказок и дети из сказок беспощадных — все оказываются под крышей заведения, которое их родители считают лечебно-коррекционным. Вторая субстанция куда менее симпатична: повестка. Мне показалось, что идеологическая часть грубо и даже аляповато приклеена поверх готовой изящной вещи, так что в итоге нежно-готические сказочные нити иногда проглядывают, а иногда теряются в идейном коллаже. тэги: фэнтези, сказка, странная школа, странные дети, странные миры, ты — нормальный, он — нормальный, все мы нормальные, можно я пожалуйста пойду украду ещё один труп

... или немного к рассказу Алана Кубатиева «В поисках господина П.» (в котором, правда, как я понимаю, седина у Пушкина была ранней, а победа над Дантесом добавила к его жизни не так много лет).

«Но то, что в кресле сидел человек, Дмитрий Арсеньевич разобрал и с порога. Имея на себе лишь расстёгнутую нижнюю сорочку и панталоны, на коленях держал он тот самый, серый цилиндр. Человек улыбался белыми, яркими, различимыми даже во тьме зубами, и седые кудри стояли вокруг его лица ореолом. Молча он смотрел на корнета, и вскипевшая кровь господина Юрасова мигом дорисовала насмешки и поношения, которым он сейчас подвергнется. Атаковать, и немедля!..»

«— Ну-ссс, поглядим... — Меркурий Власьич извлёк откуда-то крошечные серебряные очки и ловко заправил оглобельки за уши. Поднеся бумагу ближе к свече, он заметил: — Да тут кровь! Но немного, должно, палец поранил да в горячке так и писал... Итак... Заглавие: « Пятнадцатого июля тыща восемьсот сорок первого года»... Подчёркнуто трижды. Хм... «Свинцом чеченским пощажён, абрека шашкою не тронут, он был иному обречён, судье неп... Ах, пррроклятье... Плюнув, господин Спевако укорил: — Что ж ты, корнет, как парадом ходишь, под ноги не глядишь?... — Явно сознавая несправедливость упрёка, он скорее всего отводил душу. — Ладно... как тут далее... Нет, решительно не разобрать!.. Двумя огромными шагами Костоевский пересёк гостиную и мрачно гуднул: — Мне!.. — Отчего-то не протестуя, Спевако снял очки и передал ему лоскут. Антоний разогнул незамеченную в самом низу складку, долго всматривался и наконец прогремел: — «...Лишь ваши правнуки поймут, за что им ад в удел дарован!» Теперь всё... »

Украла в канале "Книгочервивость" картинку - по-моему, это прямо иллюстрация к известному эпизоду из набоковского "Дара" - Пушкин не погиб на дуэли, а дожил до седин, залысин и чинов!

примерно так выглядит презентация с точки зрения презентующего

В Петербурге внезапное лето, а у меня внезапная неделя богатой социальной жизни; котик Чехов бывает оставлен на три, четыре, а то и пять часов подряд, за что потом вечерами дуется и требует добавочной еды. Сегодня в компании классиков слушала речи контрамотов, отправила несколько открыток с литературной почты и восхваляла писателя Березина, сочинила в соавторстве с Тимуром Максютовым лозунг «суб-литература должна быть с сердцем», щедро раздала десяток автографов от имени Рытхэу. Вчера слушала речи юных фэнтези-авторов; позавчера — редкий случай — сходила на работу по набережной Невы, слушая по дороге «Вавилон» Ребекка Куанг; в четверг каталась по рекам и каналам, закутавшись в три пледа и слушая голоса призраков. Четверговое фото — от Леонида Каганова, меня вы узнаете по красному флису. Сегодняшние фотографии с Книжного салона — от Вероники Дмитриевой.

Вчера рисовала про космос под подкаст Мира Фантастики с участием Василия Владимирского (@SpeculativeFiction) и Шамиля Идиатуллина (@idiatullin). Ворк ещё ин прогресс, но прилагаю фрагменты для полноты картины. В подкасте же рассуждают об этнической фантастике и фентези, культурной аппроприации, киносказках Роу и Птушко. Называют много имён и к ним прилагают интересные логлайны. Можно было, конечно, собрать список рекомендаций (что, собственно, МирФ и делает), но эдак можно и нейросеть попросить о суммаризации. Куда интереснее послушать живых классиков с их трогательными зарубами-репризами. Последнее время или крайнее и про кого «Ыттыгыргын» — про чукчей или про эскимосов. Но пост этот я взялась писать в основном из-за Макдональда. Почти в самом начале подкаста Василий рассказывает об индийском цикле, и где-то там, ещё до начала обсуждения «Танцев с медведями» Суэнвика сетует, что, к сожалению, поездка в Россиию никакого отражения в творчестве Макдональда пока не получила. И тут у меня есть история, почёрпнутая из беседы с Макдональдом в Дублине. К тому времени я прочла у него единственную вещь — повесть «Вишну в кошачьем цирке», — а потому расспрашивала именно о ней, и в ходе этой беседы выяснилось прекрасное. Да, «Вишну в кошачьем цирке» написан в 2009 году, ещё до поездки Йена в Россию на Ассамблею, но вдохновила его на изобретение кошачьего цирка, а из него — повести — именно Россия. Не вся, а в лице (мордах) кошек Юрия Куклачова, которые когда-то очень запали Макдональду в душу. Так-то.

Сборник «Мир без Стругацких» — литературный эксперимент, в котором современные авторы примеряют на себя маски известных писателей второй половины прошлого века. Двенадцать современных писателей пересобрали действительность, в которой братья Стругацкие ни на что не повлияли, так и не написав сколько-нибудь значительных для отечественной фантастики текстов. Но природа не терпит пустоты, и в этой действительности лакуны заполнили рассказы, написанные от имени советских авторов — Искандера, Коваля, Аксенова, Конецкого, Шукшина, Анчарова, Рытхэу, Галича, Шаламова, Битова, Гансовского и Орлова. Книгу представят авторы Алексей Сальников, Тимур Максютов и К.А.Терина при участии редактора Вероники Дмитриевой. Модератор — Василий Владимирский, автор идеи и составитель сборника, литературный критик, фантастиковед.

Тем временем три свежих номера в моих подписках. В Азимове планирую прочесть The Rattler by Leonid Kaganov (translated by Alex Shvartsman) и Renting to killers by Elena Pavlova. Елена — болгарская писательница; я познакомилась с ней в прошлом году в Пловдиве на конвенте «Булгакон», одним из оргов которого она была. В Clakesworlds обязательно прочту The Brotherhood of Montague St. Video by Thomas Ha. В Uncanny Magazine — Three Faces of a Beheading by Arkady Martine. Я только что прослушала роман Аркади в карповском переводе. Интересно посмотреть на её короткую дистанцию.

Четвёртое крыло, Ребекка Яррос (перевод Александры Давыдовой) Надо, наверное, рассказать про романы, которые я прослушала на досуге. Первым было «Четвёртое крыло». Начала слушать почти случайно — в ожидании очередной главы «Когнаты» и исключительно потому, что здесь тоже про драконов. Вайолетт всю жизнь готовили быть писцом, но мать-генерал настояла, чтобы на обязательную военную кафедру Вайолетт поступала не на писцовый факультет, куда собиралась и по зову сердца, и в память об отце и из-за своей нечеловеческой хрупкости-ломкости, а на факультет драконьих всадников — романтически-байронически-смертельный. Драконьим всадникам стать непросто. Сперва нужно пройти над пропастью, потом выжить в жестокой конкуренции с перво- и второкурсниками, потом оказаться нужной дракону, потом не упасть с него и снова выжить в жестокой конкуренции. Хорошо, что рядом ясть друзья. Плохо, что врагов среди кадетов тоже хоть отбавляй. Десять лет назал мама Вайолетт руководила казнью родителей тех детей, что теперь учатся с Вайолетт бок о бок. А там ещё и война на рубежах: грифоны и их наездники посягают. Это реально семечки. Хотела записать в плюсы, но не уверена, что это плюс, потому что это такие семки, когда ты их щёлкаешь весь вечер, уже пальцы чёрные, и губы, и зубы, и вообще семки изначально горчили, потому что старушка, у которой они куплены, отвлеклась на Санта-Барбару и пережгла их, и вообще они остонадоели, и время к двенадцати ночи, а остановиться прям сложно, потому что какие-то гадские рецепторы внутри тебя требуют продолжать, и рука сама тянется за новой порцией. А всё-таки, что хорошо-то? Хорошо, что Ребекка Яррос подробно изучила все лекала сразу нескольких жанров. И в том числе благодаря этому повествование держит читателя, иногда — буквально за горло. Почему-то почти до самого конца интересно, что же там будет дальше. И уж за это-то автор ачивку честно заслужила. Но дело в том, что Ребекка Яррос пустила в работу буквально все подготовительные материалы. Мать — кобра, кровный враг — твой командир, а глаза у него чёрные-чёрные, и сам он очень властный и довольно-таки господин. И от героини никто ничего не ждёт — потому что тонкая-звонкая-прозрачная и ни к чему не готовилась. Но она сможет, преодолеет, засунет всех за пояс и вызовет жгучайшую зависть. Сюда же — невозможную любовь на фоне постоянной борьбы за выживание. Сюда же — калечащие правила учебного заведения, где можно и нужно убивать конкурентов. Сюда же — жестоких драконов, которые могут сжечь, а могут выбрать тебя. Сюда же однокурсника-маньяка. Вся та окрошка довольно съедобна и даже сытна, теремку за такую стыдно не было бы. Но автор заливает получившуюся смесь рефлексией и похотью. Много рефлексии, очень много похоти. Ничего не имею против секса в книге — если у автора есть чувство меры, что редкость. Мало кто умеет писать в беллетристике о сексе не саморазоблачительно-испанскистыдно, и Яррос могла бы легко затеряться в толпе современников, которым это тоже не удалось. Но она добавила в свои описания дрожжей в пропорции из совершенно другого рецепта, и её изделие уверенно выделилось на общем фоне. У одного моего кинематографического друга есть про такое поговорка, которую я ужасно не люблю, но тут не привести не могу, потому что лучше описать этот роман просто нельзя: «сало, мёд, говно и пчёлы». К этому прилагается ещё и подоплёка всего сюжета — на редкость наивная и неловкая; но этот куда более важный недостаток выясняется только в самом конце и легко теряется на фоне громоздкого товарища с его подробными описаниями бурного секса на одну-две главы и страдательной рефлексией на тему, кто кого не любит. Нельзя просто взять и механически смешать два рецепта без всякой адаптации — и получить что-то пристойное. Или — можно? С какой стороны посмотреть. Я тут брюзжу, а у книги тиражи, переводы, толпы фанатов, тик-ток и проданные стримингу права на экранизацию. Так что вы меня не слушайте. Тем более, что для некоторых мой разоблачительный отзыв наверняка станет как раз поводом немедленно прочесть книгу.

Почти год назад, разбирая вещи, я обраружила издание ПНВС с двумя автографами. Первый от Аркадия Стругацкого : «Геннадию Прашкевичу дружески, с наилучшими пожеланиями. 11.10.79, Москва» Второй от Геннадия Прашкевича — Александру Бачило: «Саша, через 30 лет кто-то сядет перед тобой и ты подаришь ему эту книгу. И надпишешь её. Ген. Прашкевич, 14.11.91» Через тридцать лет книга досталась мне, не из рук Саши и без его автографа, но по наследству и даже, возможно, по праву. Не знаю, что будет ещё через тридцать лет.

Желанная колесница, Ина Голдин Жаркий летний день, американский Юг позапрошлого века, крошечный городок в Тьмутаракани. Старый Джессоп умирает; говорят, виноват в этом его сын. Негр Лютер лупит свою дочку Розу за то, что, кажется, этому самому сыну отдала свою девичью честь. Мужчины сплетничают. Женщины работают. На поле Джессопа приземляется инопланетный летательный аппарат, который одни сочтут шутками индейских богов и замрут в ожидании Кецалькоатля, другие назовут чудом Господним, третьи — происками Сатаны. Из корабля/яйца/колесницы выходят рептилоиды/Кетцалькоатль!/ангелы/понятно кто и забирают с собой Розу, недобитую отцом. А когда Роза возвращается, она совсем не та, какой была прежде. Она, скажем так, значительно белее. Вот бывает, что человек снаружи совсем не изменился, зато внутри — тектонические сдвиги. А тут — наоборот. Это история неожиданно о когнитивных искажениях; о том, как каждый человека, абсолютно каждый строит свой непротиворичевый нарратив на основе весьма скудных данных, но большей частью — опираясь на свои собственные клише и систему ценностей. И о том, как непротиворечивый нарратив одного человевека даже близко не похож на непротиворечивый нарратив другого, а ведь разглядывают, казалось бы, одну и ту же картинку. Как один объясняет происшедшее чудом Господним, а другому всюду обоснованно видится след дьявольских копыт, а третьему важны только расовые шаблоны, а четвёртый просто беспросветно пьёт, и нет у него никакого нарратива. Сюжет прост, но рассказ простым не назовёшь, потому что автор проницателен и компетентен, не пишет, а вяжет или там ткёт, сплетая из метафор и обычных вроде бы слов что-то большее, чем просто сумма сюжета, идеи и языка; в общем что-то тут такое про искусство как результат очень уверенного владения ремесленным инструментарием и, наверное, влияния каких-то ещё ноосферных или кетцалькоатлевых сил. Рассказ можно прочесть здесь, правда, я не уверена, будет ли валидной эта ссылка и как долго она проживёт. Потому что, например, по ссылкам в жж и фб автора рассказ просто не открывается (возможно, дело в кириллице в названии).

Откопала вчера для одного доброго человека мой старый (трёхлетней давности) отзыв на «Опосредованно» Алексея Сальникова. Удобно писать о книге, которую все давным давно прочли: ни к чему попытки заинтриговать пересказом аннотации. Можно было бы сказать, что эта книга о мире, где Александр Блок — знаменитый романист, а Иосиф Бродский положил из револьвера пять полицейских, прежде чем был застрелен в своей канадской избушке; о мире, где стишки — наркотик, и строчки, рифмованные каким-то особенным, секретным способом, могут вызвать не только приход, но и передоз. И это было бы неправдой. «Опосредованно» притворяется слегка фантастикой и немного семейной сагой, но на самом деле (и это, разумеется, очень локальное и субъективное, моё личное «на самом деле») все эти формы — только клей. Главы, нанизанные на строчки стишка, — что-то вроде повода поговорить; не ступеньки на трибуну, но простой и привычный обывателю лабиринт — подъезд, лестница, лифт, тамбур, прихожая, коридорчик — и вот она кухня, где за неимением да и неуместностью трибуны есть куда более уютные табуретки, стол, газовая плита; форточка распахнута настежь, и через неё большой мир жадно вдыхает звуки и запахи нашей беседы. В этом смысле Сальников — это такой антипелевин, да простят меня оба за эту вольность. Диалоги, да и почти весь нарратив здесь — не способ рассказать историю или вскрыть персонажу грудную клетку с целью продемонстрировать его внутренний мир, а способ структурировать наблюдения, суждения, заметки обо всём на свете. Анти — потому что «всё на свете» Сальникова — это не социальные тектонические плиты, не какие-то общемировые или общероссийские тенденции и тренды, а концентрация на человеке и на деталях, максимальное увеличение и конкретность. Не общие слова, не усреднённые идеи жестов, поведения, переживаний, речи, а точно перенесённые на бумагу наблюдения — в результате как-то удивительно достоверно складывается и картина в кадре, и то, что осталось за её рамками. Эпизод за эпизодом Сальников ныряет в детали, методично выедает их как, простите, коза траву на поляне, а потом переносится в новый, ещё не исследованный фрагмент пространства и времени — и снова принимается за дело. «Всё на свете» в «Опосредованно» сфокусировано вокруг литературы, разговоров о литературе, разговоров о разговорах. Вокруг каких-то сложновыразимых, а сейчас, после года в темнице сырой, ещё и куда более актуальных чувств вроде тоски по приятной беседе. И всё это с ловким снижением пафоса упаковано в одну из таких тем школьной программы, при изучении которых класс напряжённо хихикает, и доставляется читателю транспортом предельно метафоричной и поэтичной прозы. Наверное, в таком ключе можно было бы написать трогательный порнороман о великой любви. «И это тоже к чему-нибудь да примета».