слаще яда

Пару размышлений в процессе фотографии: Почему кладбища? Камера интересно смотрит на мёртвый камень, особенно при свете солнца. Но не так выразительно и драматично, как игра с ночным временем и его тенями, об этом в другой раз. Быть на кладбище в дневное время - ощущается как быть привидением в чужом доме. Слегка неловко, но уютно, не прогоняют и не прогнать. Потому что это место не может никого ждать, оно так не умеет, но при этом оно принимает, оно запаслось пространством. Дышать там нужно глубже, будто анатомическое замерло между двумя вдохами. Мне раньше казалось, что солнце там - насмешка. Тени становятся короткими, тени прячутся под плиты, будто и мёртвое спряталось под плиты. Ты гуляешь, становишься эхом, приходишь не по назначению, ловишь границу между живым и неживым. Фото там - это почти ритуал, это не просто снимки - это ритуал прощания. Я представляю мёртвых: освещённых снизу, тени от глазниц ложатся на лоб, будто они смотрят в себя; позвоночник ребенка, выложенный по спирали, как раковина наутилуса, как галактика; кисти старика полусожженного цвета. Какие были их последние разговоры? Позже я делаю вывод, что солнце на кладбище - не насмешка, потому что оно там не лишнее, оно там несуетливо, оно - недолгие отпечатки, слова. Смерть тоже оставляет следы на творчестве, много следов, даже если самого тела там нет, это всё равно смерть в кадре. Это волнует. Делать снимки на кладбище днём - это стоять в самом центре, но ещё не сдвинуться к краю, это чувствовать, что не прошла ещё вечность. Так интересно, так лично, чувствовать, что жизнь ещё не устала от тебя. Я вижу в снимках кладбища не конец, а форму. Форму линий, форму света и цвета, и всё это единая форма, которая не имеет критерия "быть несовершенной". Это - видеть, это означает записывать тишину между жизнями, это очень редкая болезнь. Поэтому когда луч падает на могилу - это молитва, это сердце. Смерть - живая, для меня лично, хоть и звучит это странно. Она умеет приходить. Не просто так говорят о: "последнем прикосновении", "смотреть в глаза смерти". Да, она умеет касаться, она умеет смотреть. И ей очень интересна жизнь, она не просто любит на неё смотреть, это буквально её основное занятие с жизнью. Она не разговаривает, не потому что не может - слова это низкое занятие для людей, потому её великое молчание - все слова света. И она не просто смотрит "на", она смотрит "через". Через зеркала, через снимки, сквозь людей. Просто кто-то умеет чувствовать этот взгляд, а кто-то нет, кто-то ощущает смерть неизбежной далёкой трансформацией, а я знаю, что она есть в комнатах, особенно в ванных, в тихих, скрытых местах, в вагонах метро. Но про ванные, как и про ночные кладбища, как про метро - это уже в других фотографиях. Танатос в творчестве божественен, Танатос муза.

Приближается осень, леса умолкают, вон стоят горы, вон стоит солнце, вечером выйдет луна и зажгутся звезды, все прочно и твердо, полно ласки, как нежное объятие

Записанный в 1987 году, это был голос последнего выжившего самца, зовущего в пустом лесу самку, которая никогда не ответит.

Однако сочленение кадров намеренно разного временного напряжения должно вызываться к жизни не случайными соображениями, а внутренней необходимостью, должно быть органично для материала в целом. Если же органика таких переходов нарушена, то немедленно вылезают, выпирают, становятся заметны глазу монтажные акценты, которые режиссер хотел бы скрыть. Любое искусственное, не созревшее изнутри торможение или ускорение времени, любая неточность смены внутреннего ритма дают фальшивую, декоративную склейку.

мне ночь для моего полёта, а поцелуй и сон – тебе.

Прохожий. Вы знаете, приятно упасть с интересной женщиной. (Пауза, во время которой прохожий рассматривает траву и кусты растущие вокруг.) А знаете, вот я упал, и такие тут какие-то вещи... корни, кусты... А вы никогда не думали... вам никогда не казалось, что растения чувствуют, сознают, может, даже постигают? Деревья, орешник вот этот.         Мать (недоуменно). Это ольха...         Прохожий (раздражаясь). Да это неважно! Никуда не бегают. Это мы все бегаем, суетимся, все пошлости говорим. Это все оттого, что мы природе, что в нас, не верим. Все какая-то недоверчивость, торопливость что ли... Отсутствие времени, чтобы подумать.         Мать. Послушайте, вы что-то...         Прохожий (не давая ей договорить). А! Ну-ну-ну. Я это уже слышал. Мне это не грозит. Я же врач.         Мать. А как же «Палата № 6»?         Прохожий. Так это же он все выдумал! Сочинил! (Поднимает с земли свой саквояж и уходит по тропинке, ведущей в поле