Пятая Волна

Спасибо, что читали этот канал, мои редакторские полномочия сегодня истекли, надеюсь, канал продолжит работу в будущем уже с новым рулевым. Берегите себя и своих!

* * * Ликовал, покидая родимый дом, восхищался, над златом чах, не терпел сластей, рифмовал с трудом, будто камень нёс на плечах, убеждался в том, что любовь – обман, тайком в носовой платок слёзы лил, и вдруг захотел роман написать в сорок тысяч строк, в сорок тысяч строк, триста тысяч слов, это ж прямо война и мир, прямо змей горыныч, семиголов, ты поди его прокорми, – и пошёл скандал, незадача, зачерствелый сухой паёк. Я, ей-Богу, давно бы начал, да чернил в чернильнице йок, тех ли алых чернил, которыми тот подписывают договор… Пахнет газом, каркают вороны, на задворках полночный вор клад разыщет – а в четверть пятого затевает опять копать, перекапывать, перепрятывать, не даёт мне, гад, засыпать… Если свет начинался с молчания, с исцеления возложеньем рук, если б знал я свой срок заранее, если был бы искусствам друг, – восторгался б любой безделице, ну и что, говорил бы, пускай жизнь моя не мычит, не телится, постирай её, прополоскай – кто-то корчится в муках творчества, беспокоен, подслеповат. и густеет ночь-заговорщица, и на радиоперехват выходя, я дрожу от холода. Пуст мой эфир. До чего ж я влип. Только свежего снега легчайший хруст, только ангела детский всхлип. КЕНЖЕЕВ

НЕЛЛИНЕЙНАЯ ИСТОРИЯ с НЕЛЛИ ШУЛЬМАН 26 июня 1997 года британское издательство Bloomsbury выпустило первую книгу доселе неизвестного автора. Сначала в издательстве беспокоились, что для детской книги роман слишком длинный (223 страницы, 90 000 слов), но потом решили рискнуть и напечатали тираж в 500 экземпляров в твердом переплете, 300 из которых отправлялось в библиотеки. Недавно книгу из этого первого тиража продали на аукционе за почти полмиллиона долларов. Сейчас уже все знают и о тяжелой жизни одинокой матери, и о том, как Роулинг ради экономии денег писала в кафе, которое, в отличие от ее квартиры, отапливалось, об ее ужасном первом браке и о двенадцати отказах от издательств. Если бы Роулинг не было, как говорится, ее стоило бы придумать. Дальнейшее уже история, с кино, сериалом, мюзиклом, аттракционами и видеоиграми. "Гарри Поттер", как все амбициозные саги, в какой-то момент становится, как выражаются французы, романом-рекой. История течет сама и писателю остается только незаметно направлять ее в нужное русло. В топку большого романа кидается все, что важно и интересно писателю и на выходе в данном случае, уже в который раз в литературе, получается история о нашей жизни. О том, как взрослые лгут и манипулируют детьми, о том, что дети тоже далеко не ангелы, о том, как мир взрослых сеет всякие гадости вокруг себя, заражая ими детей, о том, что зло неистребимо, а добро - не всесильно. В эпилоге последней книги (который, прямо скажем, взял многое у Льва Николаевича), мы понимаем, что история продолжится, но Роулинг выработала привычку вовремя останавливаться, за что ей большое спасибо. Кстати говоря, многие фанаты серии были разочарованы выбором Гарри и Гермионы, однако в нем есть железная логика. Гарри - полукровка, а у Гермионы вообще нет предков-волшебников. Такие люди должны жениться и выходить замуж за "чистокровных", чтобы снизить процент позорных предков в родословной. Когда-нибудь они вообще исчезнут и то-то заживем.

Конечно, о весёлом. Иначе Бахытик обиделся бы. А весёлого было хоть отбавляй. Вспомнить хотя бы стихи Ремонта Приборова и Мальчика Теодора, которые зачитывались за тем же любимым столом на Мерсере. «Один еврей любил кита, а кит любил гипотенузу...» Или про клавиатуру с запавшей буквой «х», на которой он, «Багыт», «всё печатает эту гуйню». Или стихи, сочинённые Цветковым на какой-то из юбилеев: «Когда я познакомился с Бахытом, он растекался в лужу на глазах, питался мухами, страдал рахитом, он был еврей скорее, чем казах...» Или капустник, который Бахыт с Цветковым написали нам с Аллой на свадьбу, или тот, что они написали на день рождения Лены. Или стихотворные игры вроде конкурса на лучшие стихи с использованием словосочетания «Союз Советских Социалистических Республик». Четверостишие-победитель: «Как говорил ещё Сосо, / Намазывая маслом бублик, / Люблю Союз Советских Со- / циалистических Республик». Или традицию так называемой философской лирики — двустиший про писателей и философов, которую впоследствии продолжили и мы с Борькой Лейви. «Августин Блаженный / Хер имел саженный». И обязательное застольное пение хором, и его неизменные прибаутки («Все вы тут русофобы и предатели родины» или «Лена, сколько раз повторять, не позорь меня перед друзьями!»), и его практические советы («хозяйке на заметку»)... Или вот: фестиваль «Киевские лавры», ежевечерний сабантуй на загородной даче (кто был, тот помнит) в самом разгаре. Вдруг сквозь общий гвалт я слышу голос Цветкова: «Михалыч! Ты что тут делаешь? Все врачи уже убежали спасать Бахыта, у него сердечный приступ!» Я срываюсь с места и несусь в дом, взбегаю по витой узкой лестнице на второй этаж (попутная мысль: если с этой лестницы никто не грохнется в пьяном виде, это будет настоящее чудо!) и врываюсь в комнату к Бахыту. Что здесь? Кто здесь? Где пациент? Вот он, тут, лежит на койке совершенно голый поверх одеяла и зычно храпит. Других врачей — Херсонского и Грицмана — не видать. Я тормошу Бахыта: — Бахытик, проснись! Ты в порядке? — Нет, — бормочет сквозь сон Бахыт, — я совсем не в порядке. — И, разом пробудившись, сев на кровати, продолжает уже отчётливо: — Я совсем не в порядке, потому что я слишком мало выпил. Я спускаюсь обратно в сад и рапортую Цветкову: — Ложная тревога, Петрович, никакого инфаркта. Обычный запой. — Как? — удивляется Цветков. — А где же тогда все остальные врачи? — Видать, на консилиуме. АЛЕКСАНДР СТЕСИН

Организация Вселенной была неясной нашим предкам, но нам, сегодняшним, ученым, ясна, как Божий одуванчик. Не на слонах стоит планета, не на слонах и черепахах, она висит в пустом пространстве, усердно бегая по кругу. А рядом с ней планеты-сестры, а в середине жарко солнце, большой костер из водорода и прочих разных элементов, Кто запалил его? Конечно, Господь, строитель электронов, непостижимый разработчик высокой физики законов. Кто создал жизнь? Конечно, он же. Господь, великий Рамакришна, подобный самой главной мета- галактике гиперпространства. Он наделил наш разум телом, снабдил печалью и тревогой, когда разглядывает землю под неким супермелкоскопом. А мы вопим: несправедливо! Взываем к грозному Аллаху и к Богородице взываем, рассчитывая на защиту. И есть в Америке баптисты, что просят Бога о работе, шестицилиндровой машине и крыша чтоб не протекала. Но он, великий Брахмапутра, наказывает недостойных, карая неизбежной смертью и праведника, и злодея. Младенец плачет за стеною. На тополя снежок ложится. Душа моя еще со мною, дрожит и вечности боится. Напрасен ладан в сельской церкви, напрасны мраморные своды Святопетровского собора в ночном, прохладном Ватикане, Под черным небом, в час разлуки, подай мне руку, друг бесценный, чтоб я отвел глаза от боли, неутолимой, словно время. КЕНЖЕЕВ

Его вид и повадки могли ввести в заблуждение. Глядя на человека, за чьим портфелем нередко волочился по мостовой компьютерный провод, воображение дорисовывало этакого Паганеля. Ничуть. Практичность была его idée fixe. Во время путешествия по Грузии пятьдесят лет назад он научил меня взять билет из Кутаиси не до Москвы, куда мне, собственно, и надо было, а до Ленинграда, чтобы в течение недели иметь право скататься в Ленинград всего за рубль, – и мне эта мудрость влетела в копеечку, как и всякая заемная мудрость. Как-то мы съездили с ним глубокой осенью в Карелию на брусничный промысел. Я был уверен, что намучаюсь с этим насквозь литературным беспомощным горожанином – не тут-то было: я едва поспевал за ним, так споро и сосредоточенно собирал Бахыт грибы и ягоды. А на Черном море в 1980 году Бахыт кормил компанию вареными мидиями. Так что он был очень даже от мира сего, и, в соответствии с наблюдением Набокова, “как большинство стареющих поэтов… склонен к простой человеческой логике”. Поэтому щедрость его и забота были продуманы до мелочей и не заканчивалась пшиком, как нередко случается с прекраснодушными порывами. СЕРГЕЙ ГАНДЛЕВСКИЙ

* * * Я все тебе отдам, я камнем брошусь в воду — но кто меня тогда отпустит на свободу, умоет ноги мне, назначит смерти срок, над рюмкою моей развинтит перстенек? Мелькает стрекоза в полете бестолковом, колеблется душа меж синим и лиловым, сырую гладь реки и ветреный залив в глазах фасеточных стократно повторив. О чем ты говоришь? Ей ничего не надо, ни тяжести земной, ни облачной отрады, пусть не умеет жить и не умеет петь — одна утеха ей — лететь, лететь, лететь, пока над вереском, над кочками болота Господь не оборвет беспечного полета, покуда не ушли в болотный жирный ил соцветья наших глаз, обрывки наших крыл... КЕНЖЕЕВ

Сегодня мы открываем на нашем сайте , сайте литературного журнала ПЯТАЯ ВОЛНА последний материал летнего номера - вторую часть мемуаров Адриана Якобовица де Сегеда " Письма из СССР" https://www.5wave-ru.com/volume-3-14-2026/11 А в телеграм-канале журнала сегодня день памяти незабвенного Бахыта Кенжеева. Оставайтесь с нами

НЕЛЛИНЕЙНАЯ ИСТОРИЯ с НЕЛЛИ ШУЛЬМАН 25 июня 1848 года на рю Сен-Мор в Париже родилась фотожурналистика. Фотограф Шарль-Франсуа Тибо снял в то воскресенье, в семь утра, перегороженную баррикадами улицу, готовую к сражению. В Париже в то время полыхали Июньские дни - восстание, начавшееся через полгода после революции 1848 года. В ходе последней социалисты вернули к жизни проект так называемых Национальных мастерских, который придумали еще в 1791 году. Предприятие было призвано занять безработных и дать им какие-то деньги, но выродилось в бесцельное копание земли за жалкие сантимы или вообще сидение без дела. В одном Париже сидели без дела за гроши 115 000 человек и правительству это надоело. Так называемым работникам поставили ультиматум - либо вы записываетесь в армию, либо скатертью дорога из Парижа. Декрет о закрытии мастерских вступил в силу 23 июня, а 24 июня на улицах города уже стояли баррикады. Одну из них, рядом с кладбищем Пер-Лашез, и сфотографировал Тибо. Потом эту баррикаду, как и десятки других, смели прочь войска генерала Кавеньяка, 10 000 повстанцев было убито или ранено, 4 000 повстанцев выслали в Алжир, а Тибо продал фотографию в газету L'Illustration, где ей сопроводили текст о восстании, вышедший по горячим следам в первую неделю июля 1848 года.

**** Вы, жившие на свете до меня, Моя броня и кровная родня От Алигьери до Скиапарелли, Спасибо вам, вы хорошо горели. А разве я не хорошо горю И разве равнодушием корю Вас, для кого я столько жил на свете, Трава и звёзды, бабочки и дети? Мне шапку бы и пред тобою снять, Мой город - весь как нотная тетрадь, Ещё не тронутая вдохновеньем, Пока июль по каменным ступеням Литаврами не катится к реке, Пока перо не прикипит к руке... Тарковский

- Как, у вас есть брат, господин архивариус? Где же он? Где он живет? Также на королевской службе, или он, может быть, приватный ученый? - раздавались со всех сторон вопросы. - Нет, - отвечал архивариус, холодно и спокойно нюхая табак, - он стал на дурную дорогу и пошел в драконы. - Как вы изволили сказать, почтеннейший архивариус, - подхватил регистратор Геербранд, - в драконы? "В драконы", - раздалось отовсюду, точно эхо. - Да, в драконы, - продолжал архивариус Линдгорст, - это он сделал, собственно, с отчаяния. Вы знаете, господа, что мой отец умер очень недавно - всего триста восемьдесят пять лет тому назад, так что я еще ношу траур; он завещал мне, как своему любимцу, роскошный оникс, который очень хотелось иметь моему брату. Мы и поспорили об этом у гроба отца самым непристойным образом, так что наконец покойник, потеряв всякое терпение, вскочил из гроба и спустил злого брата с лестницы, на что тот весьма обозлился и тотчас же пошел в драконы. Теперь он живет в кипарисовом лесу около Туниса, где он стережет знаменитый мистический карбункул от одного некроманта, живущего на даче в Лапландии, и ему можно отлучаться разве только на какие-нибудь четверть часа, когда некромант занимается в саду грядками, саламандрами, и тут-то он спешит рассказать мне, что нового у истоков Нила. Гофман. Золотой горшок: сказка из новых времен. (перевод В. Соловьева)

АКТЁР Всё кончается, как по звонку, На убогой театральной сцене Дранкой вверх несут мою тоску – Душные лиловые сирени. Я стою, хмелён и одинок, Будто нищий над своею шапкой, А моя любимая со щёк Маков цвет стирает сальной тряпкой. Я искусство ваше презирал. С чем ещё мне жизнь сравнить, скажите, Если кто-то роль мою сыграл На вертушке роковых событий? Где же ты, счастливый мой двойник? Ты, видать, увел меня с собою, Потому что здесь чужой старик Ссорится у зеркала с судьбою. Тарковский.

- Что же будет с искусством в это жестокое, бурное время? Не погибнет ли оно, подобно нежному растению, что напрасно обращает свои увядающие цветы к мрачным тучам, за которыми скрылось солнце?.. Ах, Фердинанд, куда ушли златые дни нашей юности? Все лучшее гибнет в стремительном потоке, опустошающем поля, среди грозных волн его виднеются кровавые тела тех, кого поглотил поток; охваченные ужасом, мы теряем почву под ногами, мы скользим, наш крик о помощи тает в пустынном одиночестве. Жертвы неукротимой ярости, мы идем ко дну, не ведая спасения!.. Гофман. Поэт и композитор. (перевод А.Михайлова)

* * * И это снилось мне, и это снится мне, И это мне ещё когда-нибудь приснится, И повторится всё, и всё довоплотится, И вам приснится всё, что видел я во сне. Там, в стороне от нас, от мира в стороне Волна идёт вослед волне о берег биться, А на волне звезда, и человек, и птица, И явь, и сны, и смерть – волна вослед волне. Не надо мне числа: я был, и есмь, и буду, Жизнь – чудо из чудес, и на колени чуду Один, как сирота, я сам себя кладу, Один – среди зеркал – в ограде отражений Морей и городов, лучащихся в чаду. И мать в слезах берёт ребёнка на колени. Тарковский (1974)

- Сон в голове - что пена на вине, - глухим голосом повторил барон. - И  даже в этом девизе материалистов,  которые самое чудесное полагают совершенно   естественным,   естественное  же   -   зачастую   безвкусным  и неправдоподобным, - отозвался Оттмар, - содержится меткая аллегория.      - Что же глубокомысленного ты усматриваешь в  избитой старой поговорке? - зевнув, спросила Мария. Смеясь, Оттмар отвечал словами Просперо: - "Приподними-ка длинные ресницы" и  благосклонно выслушай меня!  Кроме шуток,  милая Мария,  если бы  тебя меньше клонило ко  сну,  ты  бы и  сама, наверно,  догадалась,  что  коли  речь идет о  столь замечательном явлении в человеческой жизни, а  именно о  сновиденье,  то сравнить его можно лишь с самой  благородною пеной  из сущих на  свете...  А  это, несомненно,  пена кипящего,  шипучего, игристого шампанского,  отведать коего не откажешься и ты,  хотя обычно,  как и  подобает девице,  бессердечно пренебрегаешь всяким вином.  Взгляни, тысячи крохотных пузырьков, искрясь, поднимаются в бокале и пеною вскипают поверху -  это духи,  что спешат освободиться от земных оков; вот так в пене живет и созидает высокое духовное начало,  которое,  избавясь от  бремени материального, бодро  взмахнув крылами,  в  далеком,  всем  нам обетованном  царстве  небесном  радостно  соединяется с  родственной высокой духовностию и  все  чудесные явления  в  их  глубочайшем смысле  усваивает и осознает как самое что ни на есть знакомое.  Потому, верно, и сон может быть рожден пеною,  в  коей,  когда сон  одолевает внешнюю нашу  жизнь,  весело и вольно резвятся наши жизненные духи,  и способен начать высокую, напряженную жизнь,  в  которой все мы не  просто угадываем,  но и  по-настоящему узнаем явления чуждого нам мира духов, более того, в ней мы парим над пространством и временем. Гофман. Магнетизер (перевод Н.Н.Федоровой)

25 июня - день рождения Арсения Тарковского и день смерти Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Первый прожил ровно в два раза больше второго. Второй умер в более раннем возрасте , чем первый опубликовал свою первую книгу стихов. Первый писал на русском, но литературную премию его имени вручают тем, кто пишет на украинском, второй писал на немецком, но литературную премию его имени вручают тем, кто пишет на русском. Давайте сегодня немного почитаем и того, и другого?

На сайте "Пятой Волны" большое интервью с невероятной Ольгой Александровной Седаковой https://www.5wave-ru.com/volume-3-14-2026/10

НЕЛЛИНЕЙНАЯ ИСТОРИЯ с НЕЛЛИ ШУЛЬМАН 24 июня 1950 года парламент Южной Африки принял закон о так называемых "групповых районах", ставший основой для системы апартеида. Во времена британского владычества Южная Африка пользовалась определенной свободой в установлении собственных законов, однако апартеид тогда еще не был системным и разделение рас имело менее жесткий характер, хотя, разумеется, чернокожие жители Южной Африки имели значительно меньше гражданских прав, чем белые и они были полностью выключены из политической жизни страны. В 1948 году в стране пришла к власти Воссоединенная национальная партия и ее лидер Даниэль Малан, главный идеолог апартеида. Закон о "групповых районах" проистекал из ранее принятого закона о регистрации населения, в соответствии с которым каждый житель Южной Африки регистрировался в специальном Бюро расовой классификации как представитель одной из трёх (потом четырёх) расовых групп — белые, чёрные, цветные (впоследствии к ним добавили индийцев). Политические права, социальные статусы и экономические возможности человека полностью зависели от положения в расовой иерархии, вершину которой занимали белые, промежуточное положение — цветные и индийцы, низы — чёрное большинство. Закон о "групповых районах" жестко определял места проживания для черных и цветных, а потом к нему добавили закон о пропусках, ограничивавший не белое население в свободе передвижения. Все законы апартеида были окончательно отменены только в 1991 году.

На нашем сайте открыт очередной материал - документальная поэма Леонида Шлангмана "Эти дни" Очень странный текст, но, безусловно, заслуживающий и места в нашем журнале, и вашего внимания. https://www.5wave-ru.com/volume-3-14-2026/09

НЕЛЛИНЕЙНАЯ ИСТОРИЯ с НЕЛЛИ ШУЛЬМАН Для исторической прозы нет ничего более волнующего, чем сухие слова: "Дальнейшая судьба ХХ неизвестна". Самое популярное место для этой неизвестной судьбы, разумеется, Арктика. 23 июня 1611 года взбунтовавшиеся матросы экспедиции капитана Генри Гудзона высадили его вместе с сыном Джоном и еще семью моряками в шлюпку в том, что сейчас называется Гудзоновым заливом. Гудзон появился там годом раньше, на корабле "Дискавери", в ходе экспедиции, спонсорами которой выступили Виргинская компания и Британская Ост-Индская компания. Речь опять шла о поисках неуловимого Северо-Западного прохода, который до ХХ века никому не поддался, но тогдашние предприниматели не теряли надежды его отыскать. После первой зимовки во льдах Гудзон хотел отправиться дальше на запад, но экипаж "Дискавери" взбунтовался. По понятным причинам, свидетельства о бунте у нас остались только со стороны бунтовщиков, добравшихся до Англии, а они всячески обеляли себя и валили вину за бунт на умерших во время обратного плавания членов экипажа. В Англии, кстати говоря, бунтовщиков не казнили и не потому, что они сознались, а потому, что они обладали бесценными знаниями о высоких широтах. Следы Гудзона искали, но не нашли. Интуиты говорили, что он все же добрался до какого-то их племени, а в пятидесятых годах в арктической Канаде отыскали камень с высеченной надписью "Г.Г. 1612. Пленник". Камень исследовали, однако нет никакой возможности определить, когда именно сделали надпись, поэтому дальнейшая судьба Гудзона действительно неизвестна.