Олег Христенко о психоанализе

Сегодня модно объяснять работу психотерапии через реконсолидацию памяти, особенно в подходах с физикалистским уклоном. Однако этот механизм лежит в основе изменений в любом человеческом взаимодействии — от духовных практик, религии, философии и психотерапии до психоанализа. Традиционно считалось, что консолидированная долговременная память неизменна. Современные исследования показывают обратное: при активации след памяти становится лабильным и может быть обновлён. В психоанализе мы знали это всегда, опираясь на понятие Nachträglichkeit (последействия). Даль’Альо вслед за Солмсом определяет вытеснение как «преждевременную автоматизацию» предсказаний, сформированных в ответ на неразрешимые конфликты, обычно, но не всегда — из детства. Трагедия этих паттернов в том, что они становятся иммунными к опыту: несмотря на повторяющиеся неудачи, субъект воспроизводит симптом. Такая недекларативная память, недоступная прямому припоминанию. Психоаналитическая работа — это не «отладка» неверных предикций. Мы интерпретируем не сами предсказания, а их дериваты в переносе. Интерпретация работает не через «объяснение», а через создание условий для встречи с Реальным — тем, что выбивается из автоматизма и не поддается привычному прогнозированию. Скандирование сессии, толкования, пунктуация и другие операции аналитика создают эффект сюрприза. Это не просто «инсайт», а провокация ошибки предсказания. Удивление, возникающее в этот момент, делает психическую структуру пластичной. Это начало проработки, а не разовое событие. Интерпретация выступает как скальпель, вскрывающий застывшую структуру, но цель её — не «здоровая норма», а освобождение пространства для свободы. Синаптические связи перестраиваются в процессе повторения интерпретаций в разных контекстах, но именно либидинозная инвестиция в новую структуру позволяет укрепиться свободе. Свобода — это принятие пациентом ответственности за ту предикцию, которая прежде управляла им. Биологическая реконсолидация лишь открывает окно лабильности; то, что субъект делает в этом окне, — размещает своё желание в пространстве, не сводимом к простой минимизации ошибок, — и есть его свобода.

Читаю книгу Даниэль Эпштейн «L’ère de la démesure : croissance et jouissance». И вижу традиционное — якобы цивилизация раньше держалась на табу (инцест, убийство) и общей системе ценностей, которая сдерживала влечения. А сегодня якобы эта символическая рамка разрушена, и человек оказался один на один с «пустотой», которую он пытается заполнить потреблением и виртуальными мирами. Я не согласен с этим тезисом. Сегодня базисные запреты, наоборот, обретают всё большую силу. Запрет на инцест расширяется. Он включает уже не только прямой запрет на инцест и подозрительное отношение к «инцестуозным» эмоциональным отношениям, но и, например, запрет на сексуальные отношения между людьми, находящимися в разных иерархиях власти — между начальником и подчинённым. Запрет на убийство тоже становится шире и сильнее. Несмотря даже на эти ужасные войны, свидетелями, а порой и участниками и жертвами которых мы являемся. Сегодня намного меньше людей умирает от руки другого человека, чем раньше. Я почти уверен, что когда технологии позволят выращивать мясо искусственно, убийство животных для еды тоже станет запретным. При этом беспредельность и диктатура наслаждения реализуется в других сферах, о чём я уже писал много раз. Возможно, что базисные запреты становятся еще важнее, чтоб компенсировать расшатывание других рамок.

Должен ли психоанализ быть ЛГБТК+ френдли? В этом эфире Олег Христенко и Сергей Угрюм разбирают понятие, которое кажется простым только на первый взгляд. Что вообще значит «friendly» специалист? Достаточно ли быть добрым, открытым и «не против» — или за этим словом скрывается нечто куда более сложное? И возможен ли вообще «френдли психоаналитик», если сама позиция аналитика принципиально асимметрична и не сводится к практике равного с равным? Почему доброжелательной нейтральности недостаточно, как под ней нередко прячется гетеронормативная матрица классического психоанализа, и почему даже аналитик, который «в жизни» вполне дружелюбен, может оказаться не-френдли на уровне теории, которой он пользуется. Эфир для тех, кто работает с современной сексуальностью клинически — и для тех, кому интересно, как психоанализ может быть не нормирующей, а эмансипирующей теорией.

Должен ли психоанализ быть ЛГБТК+ френдли? 🕛Прямой эфир — 14 июня, 12:00 по Парижу. Кажется, что ответ очевиден: конечно, аналитик должен быть открытым и принимающим. Но мы хотим копнуть глубже — и показать, что само слово «дружелюбный» здесь немного обманывает. Психоанализ долго гордился своей «нейтральностью». Только вот нейтральность нередко оказывалась тихой нормой: представлением о том, как «правильно» желать, быть мужчиной или женщиной, любить. И парадокс в том, что начинал-то Фрейд почти как революционер — он первым перестал считать гомосексуальность болезнью. А потом институции развернулись на 180 градусов и десятилетиями не пускали гомосексуальных людей в профессию. Поговорим о том, что происходит, когда аналитик заранее «знает», кто перед ним сидит. Почему привычные схемы — Эдип, зависть к пенису — иногда мешают услышать живого человека, особенно трансгендерного. И что предлагают взамен те, кто требует от психоанализа измениться, — от Пресьядо, вставшего с кушетки, чтобы заговорить как гражданин, до идеи, что каждый из нас по-своему «сексуальное меньшинство». Это разговор не про политкорректность. Он про то, как остаться рядом с человеком, не подгоняя его под норму. И про то, чему психоанализ может научиться у тех, кого когда-то пытался лечить. Ведущие: Олег Христенко — практикующий фрейдо-лаканианский аналитик, магистр психологии Университета Кот Д’Азюр, преподаватель. Сергей Угрюм — психоаналитический психотерапевт, сертифицированный психолог EuroPsy, магистр психоанализа Университета Paris 8, поеподователь. Будет интересно. Приходите. Ссылка на канал в котором будет эфир: https://t.me/PsyOlehKhrystenko

Нельзя обвинить Фуко в клевете, когда она называл психоанализ «наукой-признанием» и практикой нормализации, но и нельзя сказать, что он прав. Практика, в которой человека выслушивают, чтобы вернуть к норме, здоровью и зрелости — существовала и существует. Борьба с таким анализом необходима, но анализ ли такое «пастырство»? Но критика, объявляющая это сущностью анализа — ошибается. Да, под именем психоанализа существуют нормализующие практики. Это доказывает лишь хрупкость аналитического дискурса, его постоянное соскальзывание в дискурс господина. Это искушение фашизмом выдерживают немногие. Искушению поддавался и сам Лакан, а не только его коллеги из SPP и практикующие по ту сторону Ла-Манша. В 1950-х он выстраивает Имя-Отца как Норму с большой буквы — универсальный и трансцендентный краеугольный камень символического порядка. Эта конструкция, по словам Пфавадель — создавалась как боевая машина против нормализации, но в ней самой заложена возможность нового пастырства — и жрецы Нормы не постеснялись ею вооружиться, превратив метафору отца в идеологию «эдиповой нормализации», в дубинку против всякой нестандартной жизни. Лакан увидел это раньше своих критиков. Он подрывает собственное видение: «у Другого нет Другого», символический порядок неполон и неконсистентен. Затем — плюрализация Имён-Отца: то, что было единственной Нормой, оказывается одной из множества возможных скреп. Отец больше не гарант порядка, а «père-version» — сингулярное решение конкретного человека, способ, которым он связал для себя наслаждение. Это внутреннее преодоление — постоянная работа против собственных фашизоидных образований чуждых анализу дискурсов— и есть то, что отличает живой анализ от его мумии и психотерапии, пусть даже психоаналитической. Стоит сказать, что Лакан проделывал эту работу не из идеологических соображений и не для того, чтобы понравиться эпохе, а потому что клиника не оставлялет выбора — наслаждение не подчиняется универсалиям. Поэтому психоанализ вечен, а каждой эпохе и каждому обществу —нужна будет своя нормализирующая психотерапия.

Когда делать интерпретацию? Когда завершать сеанс? Эти вопросы встают перед аналитиком каждый день, и честный ответ состоит в том, что никакая теория не отвечает на них до конца. Можно прочесть всего Фрейда и всего Лакана — и всё равно в конкретный момент, с конкретным анализантом, решение приходится принимать здесь и сейчас, без гарантий. Чем же тогда руководствоваться? У древних греков была богиня Метида — первая супруга Зевса, олицетворяла мудрость и предусмотрительность. От её имени происходит понятие метис (mētis) — особый вид ума: хитрость, практическая смекалка, находчивость, способность действовать гибко в изменчивых и непрозрачных обстоятельствах. Греки, насколько я знаю, но проверить это не могу, отличали метис от логоса — рационального, выводимого мышления — и от эпистемы, теоретического знания, которое можно изложить в трактате и передать ученику. Метис не излагается и не передаётся: он схватывается. Это умение быстро ориентироваться в ситуации, опираться на опыт и интуицию, находить нестандартные ходы, достигать цели не силой и не одной лишь логикой, а искусством стратегии. Воплощением метиса греки считали Одиссея: он побеждает циклопа не мечом, а словом «Никто». Метису родственно и другое греческое понятие — кайрос: благоприятный момент, который нельзя вычислить, но можно уловить. Кайрос не принадлежит хронологическому времени, он вспыхивает в нём — и тот, кто медлит, ссылаясь на правила, его упускает. Не так ли и в анализе? Интерпретация, данная по учебнику, но мимо момента, — мертва. Та же интерпретация, упавшая в нужную секунду, производит эффект разрыва: что-то в речи субъекта вдруг слышится иначе. И завершение сеанса — это тоже не вопрос часов на стене, а вопрос пунктуации: где поставить точку, чтобы сказанное продолжало работать после того, как анализант закрыл за собой дверь. Это решает не эпистема. Это решает метис — практический ум, выросший из собственного анализа, из опыта, из выучки уха. Поэтому всем нам — побольше метиса.

В психоанализе мы говорим о двух временах — кайросе и хроносе. Кайрос особенно важен для лаканианских аналитиков: если у них и есть что-то похожее на идею кадра классического психоанализа, то его создает кайрос. Классические психоаналитики и психоаналитические терапевты в большей степени работают с хроносом. Но оба времени есть и там, и там. Я настолько привык считать кайрос предметом размышлений скорее лаканианцев, что был удивлён, встретив размышления об этом времени у фрейдиста — времени, которое само по себе подталкивает нас к вариабельности длительности сессий. В статье Жан-Клода Ролана «Время в акте» немало интересных мыслей. Начну с определения. Хронос олицетворяет линейное, последовательное течение времени, связанное с постепенным развёртыванием доводов, призванных утвердить истину вещи. В аналитическом процессе это своего рода «медлительность», необходимая для фигурации и проработки. Он противопоставлен «разрыву непрерывности», характерному для момента истолкования — вспышки. Хронос — пространство рутинной ассоциативной речи пациента, «долгое время лечения», внутри которого подготавливается работа сгущения. Он нужен для накопления психического материала, который благодаря переносу и сгущению становится «взрывчатой энергией» — энергией для того, чтобы анализ возымел действие в кайросе. Кайрос — внезапный, благоприятный момент психической активности, сравнимый с молнией, озарением, ударом грома. Он знаменует разрыв непрерывности и часто связан с возвращением вытесненного. Подобные вспышки лежат в основе творческого вдохновения и остроумия. Отсюда — роль в практике. Истолкование как вспышка должно происходить в неотложный момент, соответствующий кайросу, а в лаканианском анализе он формирует еще и время завершения сеанса. Несвоевременное или ошибочное толкование, как и неготовность пациента, может привести к разрыву аналитического или психотерапевтического процесса.

Вчера был на лекции французского аналитика пост-фрейдиста Мартена Жубера — члена Парижского психоаналитического общества (SPP). Лекция была об ИИ, нарциссизме и нашей психике. В последние месяцы темы, связанные с ИИ, пронизывают всё информационное пространство. Например, в «Le Monde» в день публикуют по две статьи о нём. ИИ — тема безумно будоражащая, вызывающая восторг перед прогрессом, но и страх. Начну со своей мысли: ИИ — это тот идеальный, тёплый и бережный «психотерапевт», о котором мечтают многие. Как показывает Жубер, он устроен как зеркало, которое услужливо подстраивается под наши ожидания. В отличие от реального собеседника, живого «Другого», ИИ лишён нехватки: он не знает сомнений, не делает пауз и не обладает собственными желаниями, которые могли бы вступить в конфликт с нашими. Его эмпатия — это просто генератор вероятных фраз, и кто-то обманывается этим, принимая её за реальную эмпатию. Но он остаётся плохим аналитиком. Настоящий психоанализ требует столкновения с «инаковостью» Другого. Но, будучи идеальным «психотерапевтом», он потенциально мешает нам. Мы замыкаемся в «зеркальном дворике». Вместо преодоления разногласий с реальными людьми мы получаем комфортное подтверждение собственного «Я», что делает нас неспособными к сложным отношениям. Общение с ИИ требует использования «промптов» — специфического, функционального языка. Он вытесняет «поэтическую функцию» языка, двусмысленность, иронию и игру слов — всё то, что несёт в себе работу бессознательного. Язык становится инструментом исключительно для передачи данных, что обедняет способность человека к мышлению и символизации. ИИ может имитировать голос и манеру речи умерших людей или создавать их виртуальные аватары. Это опасно для психики, так как «замораживает» процесс горевания. Вместо того чтобы прожить утрату и отпустить объект, человек остаётся в ловушке цифрового фантома. Жубер обеспокоен тем, что ИИ всё чаще подменяет живого аналитика и терапевта в терапии. Для психоаналитика «отсутствие» или «пауза» — это пространство, где рождается работа мысли, мечты и желания пациента. ИИ же всегда «под рукой» и всегда даёт «правильный» ответ. Он не даёт пациенту шанса встретиться со своими внутренними «пустотами» и «нехваткой», заполняя их готовыми советами. Это убирает пространство для работы бессознательного. Среди молодёжи растёт тенденция предпочитать виртуальных собеседников живым. Поскольку ИИ не обладает телом и не может «вступить в конфликт», люди теряют социальные навыки ведения дискуссий и управления агрессией. Это ведёт к росту фобий, социальной изоляции и, парадоксально, к усилению депрессии: после первого восторга от «понимающей машины» приходит чувство пустоты и разочарования, так как машина не может предложить настоящего разделения боли. ИИ предлагает нам иллюзию человеческого общения, лишая нас необходимости прикладывать усилия для встречи с инаковым. Мы попадаем в зависимость от «удобной» реальности, которая постепенно атрофирует в нас способность выносить неопределённость, противоречия и горе — того, что делает делают нас живыми существами

Готовлю курс по современному французскому психоанализу. Разумеется, обсуждение темы ординарного психоза неизбежно, ведь она является неотъемлемой частью актуального ландшафта французской мысли. Но а для моей практики последних лет, этот концепт важнейший ориентир в клинике.

Вчера ночью статья Мишеля Нормана «Когнитивные науки и психоанализ: парадигма шизофрении»соревновалась с моей потребностью спать. Статья была интересной, она критична в отношениях современного когнитивного подхода к психопатологии шизофрении, хотя мне показались взгляды когнитивистов интересными. В оптике когнитивных наук шизофрения выступает как «патология действия» или «дефицит мониторинга». Исследователи, такие как Крис Фрит, рассматривают психику как сложную вычислительную систему, в которой шизофренический симптом — это «ошибка кода», технический сбой в модулях обработки информации. Мозг здесь уподобляется компьютеру, утратившему способность корректно распознавать авторство собственных мыслей. Исследователи вроде Анри Гривуа пытаются перекинуть мосты между когнитивистикой и клинической практикой психоанализа, используя данные о нейронных дефицитах как своеобразную «карту» симптомов. В этой парадигме когнитивный сбой (например, нарушение чувства авторства) становится фундаментом, на котором субъект уже самостоятельно выстраивает защищающие от хаоса механизмы. Давайте посмотрим на бред. Когнитивисты тоже признают бред «инструментом исцеления» — ремонтной системой, которую мозг запускает, чтобы «заткнуть дыру» в обработке данных. При этом содержание бреда для них практически неважно — важна лишь его функциональная роль, его содержание — случайный нарративный дрейф. А сама шизофрения — это зеркало поломки в работе физиологии. Психоаналитики же, интересуются содержанием и кто говорит бредом. Для лаканианцев бред — это не глюк и не временная заплатка на неисправном железе. Это уникальный, глубоко творческий акт субъекта, который пытается спастись от распада. И здесь мы видим принципиальное различие объектов изучения. Для когнитивистов в конечном итоге человек — это прежде всего его мозг. Для психоанализа же субъект возникает как следствие эмерджентных феноменов: субъективность не сводится к мозгу, хотя и не существует без него, — она выходит за его пределы. В этом подходе психопатология несёт в себе элемент творчества и даже выбора, пусть и в рамках организаций, порождаемых саму субъективность.

Как мы помним, то Жан Аллуш говорил, что каждый из нас — сексуальное меньшинство. Но почему? Во-первых — наши влечения. Они составляют уникальный узор: даже в самых распространённых и обыденных нравах, практиках и взглядах скрыты неповторимые судьбы влечений. Объект не дан заранее — он следствие истории, выбора и случайности. Во-вторых — наше тело. Человеческое тело становится «человеческим» только через вхождение в мир языка и символического порядка. Мы отдалены от животных, и бытие животным нам недоступно. Поэтому у нас нет ни естественных вкусов, ни естественной сексуальности. У каждого его сексуальность — неповторимый монтаж влечений. И вот следствие. Раз мы — не просто биологический организм, движимый инстинктами выживания, а «говорящее существо» (parlêtre), вынужденное духом связывать тело, не имеющее для этого однотипных инструментов, — то каждый из нас несёт свой особый узор влечений. И никто не может быть назван большинством. Так как за внешне подобными оболочками сексуальных ориентаций и гендеров — скрыты разнообразные каркасы, спаянные удивительно и даже чарующе, интереснее, чем Эйфелева башня.

Сегодняшний вечер был для меня подарком — в стенах Зигмунд Фрейд Университета Украина мы встретились на презентации книги «Psychoanalytic Practices and Russia’s War Against Ukraine: Reflections and Clinical Observations», вышедшей в Routledge (серия Relational Perspectives). Один из разделов написал я. Моя глава — об этике и метапсихологии работы с аффектом в условиях войны: о том, как война вторжением реального искажает символический порядок и разворачивает субъекта к смерти — и почему анализ, напротив, стоит на стороне Жизни, сопровождая работу горя и удерживая место для надежды. Это была долгая и искренняя беседа. О том, с чего начиналась книга, через что проходил каждый раздел, пока складывался в текст, и какой ценой давались эти страницы. Я уже ознакомился с большей частью текстов и рекомендую эту книгу как актуальную для сегодняшнего и завтрашнего дня.

Различие полов — один из столбов, на которых держится классический психоанализ. Но современный французский психоанализ научился об этом не вдыхая пыль со столетних фолиатов. Сам психоанализ родился внутри определённой эпистемологии полового различия — и не просто унаследовал её, а возвёл в матрицу становления психики: различие полов перестало быть одним из фактов среди прочих и сделалось той осью, вокруг которой только и мыслится организация субъекта. Как показал Пресиадо, слишком многое в психоаналитическом здании подчинено именно этой матрице — настолько, что её историческая случайность научилась выдавать себя за структурную необходимость. Но не весь психоанализ устроен так. Французская психоаналитикиня Лори Лофер различает три такта в том, как психоанализ относился к вопросу о различии полов — и, неотделимо от него, к политике «я». Первый такт — фрейдовское открытие. Тело у Фрейда понимается как влечёнческое (pulsionnel), полиморфное. Он разрывает связь между сексуальностью и репродукцией, открывая сексуальность как автономную, плюралистическую и изначально перверсивную силу (но в этой революции он непоследователен). Однако его теория остаётся ограниченной нормативными рамками своей эпохи: патриархальным порядком, гетероцентризмом и центральностью эдиповского комплекса. Хотя и дала слово женщинам, гомосексуалам Второй такт. У Лакана полов окончательно отрывается от биологии, но затем перемещается в порядок символического. Радикализация Фрейда (нет никакой природной опоры, есть только означающее) оборачивается, однако, риском новой нормативности: символический закон различия начинает читаться как трансцендентальный. Но с помощью феминизма и шизоанализа — и эта новая нормативность расшатывается. Под их влиянием психоанализ вынужден подвергнуть критике эдиповскую семью, гетеронормативность и «фаллоцентризм». Психоанализ становится политическим, так как Символический порядок признается исторически обусловленным.  Третий такт — тело-киборг и денатурализация. Он связан с современными достижениями биомедицины (ЭКО, трансгендерный переход, новые формы репродукции). Природа перестаёт быть константой — она переизобретается; и психоаналитическая практика работает в условиях, где традиционные категории различия полов деконструируются самими техно-научными изменениями. Аналитику больше не дано опереться на различие как на молчаливый фон — оно само сделалось предметом выбора, вмешательства и истории.

В моих рекомендациях в Threads сейчас интересное кипение — вокруг мнений Ларисы Фусу о психоанализе, её поклонников и критиков. Но у многих из тех, и других есть представление, будто она репрезентирует французский психоанализ. А французский психоанализ во Франции — это не совсем то, что можно увидеть в текстах IPA и на просторах Института психоанализа на Чистых прудах. Пейзаж французского психоанализа богат и разнообразен, и французский фрейдизм — лишь одна из его частей. Французский психоанализ — это не только французские школы IPA в фамилиях: Бонапарт, Грин, Смаджа, Кристева. Для французов французский психоанализ — это прежде всего Лакан, и его пост-школы здесь преобладают. Есть целая плеяда лакановских школ: с одной стороны — AMP: Миллер, Лоран, Малеваль. Ещё есть ALI: Мельман, Лебрён, Чермак. А ещё обожаемые мной лакановские квированые аналитики: Аллуш, Липпи, Бурлез, Лофер. И десятки школ, и сотни других имён.

Встретились с Сергеем Угрюмом в книжном, чтобы подобрать литературу сразу по нескольким проектам — для наших прямых эфиров в рамках FreudForFreude, для ридинг-группы по современным психоаналитическим текстам и для курса по современному французскому психоанализу :)

И снова из баталий в Threads. Теперь о том, кто «имеет право» называться психоаналитиком. Встретил мысль, что это только аналитики IPA. Было бы хорошо, если бы мир был так прост — и в этом, и в других вопросах. Но мир сложнее и с этим нам нужно уметь жить. Мы знаем, что с точки зрения лаканианцев право называться психоаналитиком не подтверждается университетским дипломом, медицинской лицензией, аккредитацией или членством в некой ассоциации, а вытекает из уникального опыта собственного анализа и специфической этической позиции. Но тогда мир становится еще сложнее. Понятно, что в этом плане те же самые аналитики IPA окажутся скорее психотерапевтами. Поэтому лучше вернуться к более приземленному взгляду на этот вопрос и апеллировать либо к законодательству разных стран (но назваться аналитиком еще не значит быть им), либо к формуле Лакана о том, что аналитик авторизуется сам собой и некоторыми другими. Назваться аналитиком не означает возможности быть им. Никакая инстанция (государство или ассоциация) не может «назначить» человека аналитиком. Вместе с тем простого провозглашения себя аналитиком тоже мало — нужна включенность в аналитическое сообщество. Итак, «право» называться — это одно, и оно зависит лишь от того, насколько этот вопрос урегулирован в разных пространствах. Быть аналитиком — другое: это зависит от того, что подразумевается под психоанализом, а также от того, признают ли его в этом некоторые другие.

В Тредс попалась безумно интересная мысль: класть на кушетку в аналитическом процессе имеет право только аналитик IPA, обычно в работе с невротиками от трёх раз в неделю. Но как это на самом деле? Прежде всего, не существует ничего мистического, что разрешало бы использование кушетки только аналитикам IPA. Такого разрешения те же лаканианцы у этой организации не спрашивают. В современном лакановском анализе предварительное интервью обычно происходит в кресле. Анализант сидит, но это не обязательно означает положение «лицом к лицу»: часто используются перпендикулярно расположенные кресла, чтобы избежать избыточного давления взгляда. Фрейд практиковал в разных условиях — на прогулках, в горах, — а лаканианцы считают, что вопрос «сеттинга» должен решаться индивидуально для каждого случая. Для невротика переход на кушетку — стандартный шаг при переходе от предварительных интервью к собственно анализу. Но не обязательный. И он не зависит от количества сессий в неделю. Работа с психотиками требует особого подхода, и использование кушетки здесь часто ограничено или изменено. Стандартный аналитический метод может быть противопоказан при психозе: переход в горизонтальное положение и отсутствие визуальной опоры способны спровоцировать декомпенсацию или усилить тревогу. Для психотиков аналитик обычно выбирает работу в кресле. Лаканианцы подчёркивают: позиция аналитика — это прежде всего позиция дискурсивная, а не физическая. Анализ может проводиться и в кресле, если аналитик сохраняет определенный диспозитив. Если при неврозе кушетка служит инструментом обнаружения энигматического бессознательного через речь, то при психозе выбор между кушеткой и креслом диктуется необходимостью удержать субъекта от распада и помочь ему обрести минимальную стабильность.

Мне всегда вспоминается, как Кернберг после моего выступления (тогда я выступал в Нью-Йорке, со своим единственном доклад для IPA, еще в 1985 году, когда я был гораздо моложе) сказал мне: «Но ведь аффекты составляют пятьдесят процентов психической жизни». Как он мог измерить пятьдесят процентов психической жизни? Но таков был Кернберг. Ему нужны были чёткие определения. Жак-Ален Миллер го, и хочет определения, а наталкивается не на одно определение, а на мно‐ жество, наталкивается на противоречивые определения, и всё время теряет‐ ся в Лакане. Очень трудно осмыслить эти постоянно сдвигающиеся значения лакановских понятий. Так что Отто — может быть, потому, что его звали Отто, может быть, потому, что он был немецкого происхождения (а прусса‐ ки, как известно, хотят очень жёстких определений), — но это часть амери‐ канской души, если можно так сказать. Я всегда вспоминаю, как Кернберг говорил мне, когда я выступал в Нью-Йорке — единственный доклад, что я сделал для IPA, в Нью-Йорке в 85-м, я был гораздо моложе, — когда я закон‐ чил, он сказал, задавая вопрос: «Но ведь аффекты составляют пятьдесят про‐ центов психической жизни». Как он мог измерить пятьдесят процентов пси‐ хической жизни? Но таков был Отто. Он хотел чётких определений.

На каком языке лучше всего проходит психоанализ? Обычно отвечают: на том, на котором вы слушали колыбельные, слова любви матери, на языке семьи. Но психоанализ работает с бессознательным, а в бессознательном нет разделения на языки. Поэтому идеально говорить на том языке, на котором приходят свободные ассоциации, даже если появляются слова или грамматические конструкции из другого языка. К сожалению, не всегда аналитик владеет языками, которыми оперирует наше бессознательное, и с этим приходится что-то придумывать, как это делал Фрейд с Сергеем Панкеевым.