Мышиная нора | АРХИВ |

Ребят, я ж про алкоголь реально пошутила...

Ну что, ребята, готовы к скайварсу? :D *напоминае: не забывайте дышать во время стрима и пить воду (на этот раз буква "к" точно не потерялась, с водкой это было бы ещë хуже. В сотню раз.)

[ ScamRise ] — Не страшно курить в шестнадцать? — спрашивает, только чтобы занять время. Миютра ногами болтает фальшиво-беззаботно. — Не страшно. Вот это, — он кивает на их окружение, — Вот это страшно. И жить страшно. А курить не страшно. https://fanficus.com/post/64aaa9991a189200143d6733

Стащила у Миссу 👁👁

Обси отковыривает с пальца ноготь. Не насовсем, конечно же, только пытается. Неловко соскальзывает непослушными руками, дёргает до боли, зубами грызет для верности, а результата все равно ноль. Ободранная кожа вокруг кровит только. Ещё он чешет мутный глаз. Словно это поможет не расплываться картинке. Сначала просто лениво трет костяшками, а когда горячий зуд становится только хуже от этого, начинает царапать со скрипом подушечками, стертыми ногтями. Морщится – до адской боли чешется. Смаргивает натекшую под веки грязь. От нее глаз воспаляется, делается жутким красным, а ещё, вдобавок ко всему, начинает ядовито щипать. Обси хихикает. Сдавленно и ошеломленно, пьяно. Плюхается на землю, конечности длинные раскинув чавкающе. Хихикает, потому что гореть начинает вся кожа, потому что руки делаются от нервного напряжения дрожащими, а челюсть – намертво приклеенной. В беспокойстве – на одном месте не усидеть и не улежать – поднимает резко корпус. Ногами дрыгает, будто хочет это от себя стряхнуть. Кашляет надрывно до хрипов, до сбитого дыхания. Оттягивает вниз маску так, что чуть-чуть ещё и порвёт. Сжимает и разжимает ладони. Трясет ими. Сует их в ядовитую воду и с любопытством невинного ребенка смотрит, как кожа шипит и покрывается волдырями. Кусает, облизывает губу, выплёвывает гомья грязи. На какой-то миг боль отводит навождение. Он высовывает руки с облегчением и тщательно их разглядывает, непривычные без грязи и перчаток. На одну ровно секунду сознание озаряется ясной вспышкой. А потом Обси до потемнения в глазах слепнет. Валится вновь наземь. Скулит в глухую грязь, чтоб не услышал никто. Кровавыми ногтями кожу дерет. Тоже до крови. Давит откровенный уже вой, прикусывая себе язык. Кругом никого, кто мог бы от столь печальной картины ужаснуться. И как же это хорошо – что никого! Обси мутно думает, надо умереть. Умереть немедля, здесь и сейчас, лишь бы все прошло. К яме ползет, пачкая израненные руки. Неспособный даже по-человечески встать. Царапины неприятно болюче пульсируют – он едва это чувствует за убийственным зудом. Обси делает судорожный глоток гнилого воздуха. Вспоминает, что последние минуты не дышал. Обси делает судорожный глоток. И умирает. А потом смеется булькающе, хохочет отчаянно до истерических слез, заливается, захлебывается аж слюной. Сворачивается клубком на кровати, закрывает лицо руками, едва не отгрызает себе кончик языка. Дышит загнанно насилу. Цепляется пальцами за запястья мертво. Не помогло. Обси все же воет. И сдирает с себя второй слой грязи.

Буеночка молодец. Буеночка умница.

[Период стазиса сна завершён, с добрым утром b.n :] Гибрид мирно потягивается после долгого сна, зевает, присаживается поудобнее протирая сонные глазёнки и осматривает обстановку места, в котором он недавно спал. Что мне о нём рассказать? Типичный чёрный угол в этой комнате, окружённый различными наработками: рисунки, тексты и смешные или не очень шутки, штуки от которых кринжово и всякая всячина; место для тех кто устал или же просто хочет выспаться. Короче говоря, верное пристанище для каждого интроверта. В тьме угла слышится шорох. Лёгким движением руки всплывает экран и освещает заспанное лицо протагониста. «В чате довольно тихо сегодня..» Она медленно выползает и тихо оглядывается, но в пределах своего зрения увы никого не найти. «Может, готовятся к лорному воскресенью?» Вполне возможно, но ввиду социального голода вы решаете поискать участников рядом. Озадаченно всматриваясь в пустоту закрытого пространства, она легко стучит хвостом по полу и двигается вперёд. ––– Кажется, что прошло уже по меньшей мере пару часов. Уставшая и раздражённая пустотой вокруг она упрямо стукала копытцами по асфальту..или это был бетон? «Могла бы змея прогрызть бетон? Наверное нет, но эта коробка без выхода должна же быть из чего-то сделана? Впрочем, ай! Неважно!» Уведомление врезается в голову, глаза горят от яркости экрана. Потирая ушибленный лоб, она раздражённо мычит и притягивает окно к себе: [ Смена пользователя, подтвердить операцию? :] — Sí, me estás tomando el pelo.. Окно с щелчком закрывается. Стук копыт перерастает в более быстрый темп до тех пор пока усталость не берёт своё. Тело падает на пол, переворачивается на спину и переведя дыхание.. Слышен приглушённый голос. Ухо щёлкает, а лицо вытягивается в забавном выражении. Телёнок мчится к предполагаемым союзникам, скользит по поверхности копытами притормаживая. Синий проблеск не был замечен им. Уверенный и счастливый он заворачивает за угол. И застывает в немом ужасе. [Смена пользователя подтверждена, модуль рассказчик обновлен:] Третье лицо наблюдало ужасающую сцену каннибализма. Глаза заполнились слезами, а сердце забилось так быстро, что казалось, оно готово было выскочить из груди. Внутри возникла сильная тошнота, и рвотные позывы стали невозможно сдерживать. Каждый раз, когда каннибал [уверен? разве эта рыжеволосая тебе не знакома?] разрезал тело своей жертвы, третье лицо чувствовало, будто его собственное тело разрывается на куски. Оно могло почувствовать боль и страдание жертвы, словно оно само было в ее положении. Стазисная камера измазана в крови, остатков органов и отпечатков ладоней на внутренней стороне стекла. Третье лицо было парализовано от ужаса и не могло сделать ни одного движения. Оно чувствовало, как его ноги становятся слабыми, а руки дрожат от напряжения. Внутри возникло чувство безысходности и отчаяния, так как оно не могло представить, как можно остановить этот кошмар. Синий экран. [ (⁠^⁠^⁠) :] [Приятного аппетита :]

Вдвойне красивое, лл.

16/09 Жираф подозревает, что пребываюче в забавненьком полунаркотическом тумане, он явно что-то упускает. Новый сезон, новые связи, прочая хуйня, в которую никто конечно, нахуй не верил. Он делает глоток умиротворяющего бальзама следя краем глаза за Модди. Этот хрен выполз из пещеры с час назад. По крайней мере, именно так он подал это серверу. Все, конечно, покивали. Жираф щурится на стоящий торчком воротник, какой-то он слишком яркий на фоне покрасневшей кожи. Красной? Скрывшись в склянках, теперь ищет что-то объясняющее. Ведь если бы Модди заболел, Пугод бы точно знал. Значит, если и больной, то только на голову. Но это и не удивительно. Какой придурок вообще полезет к богам без подстраховки? Этот, постоянно оглядывающийся, касающийся шеи и через ткани будто бы ключиц. Ну вот, смутился сам себя — должно быть увидел свои покрасневшие уши в натёртом кране бочки, — и подбил мех плаща. Этот придурок что-то скрывает. Что, Жираф пока не знал, но это просто вопрос времени внимательности. А пока он, положив голову на стол, следит за мельтешением. Модди неуютно. Он постоянно поправляет плащ, будто девушка, что пытается скрыть чуть окровавленные брюки. Жираф хихикает в пустой стакан и привлекает Модди. Лицо вроде такое же как и всегда. Хм, ну, может только волосы в чуть большем беспорядке. И правое ухо будто кто-то усердно тёр. Ай-я, Модди, чем же ты так насолил Пугоду, что тот так тебя оттаскал? О Боже. Жираф скидывает марево и пытается найти что-нибудь, что отвергнет его мысли. Ну нет ведь. Фу-фу-фу. Чуть неуверенная походка, но так и подвал он отстроил совсем недавно. Хрип в голосе, хрен знает от чего, может наглотался — фу, Жираф, фу, выкинь этот образ из головы, — в какой пещере — о боже, ещё хуже, — ледяной воды из лужи. В стиле Модди. Уши, лицо, спина, постоянные касания как лица так и других частей себя. Постоянные затупы на всяком дерьме и умильная, счастливая смущённая улыбка. — Фу, Боже, Модди, — Жираф вскакивает и как можно быстрей улетает с базы. Спавн ещё не разросся, какое счастье. Хотя эти ублюдские скалки. Жираф трёт глаза и прячется за ближайшим торцом дома. Скалки вновь урчат. Кактус отчитывает шёпотом Клайда и, как может видеть в щель Жираф, постоянно дёргает свои рукава. Нет, пожалуйста, ну не могут же и они тоже. Кактус, попутно заливаясь красным, теребит то свой плащ, то клайдовский. Судя по следующему скредечащему звуку скалка тыкает в латы, или открывает забрало. Нервный топот, не Кактуса. Жираф отползает метров сорок и заряжается фейрверкамт подальше. На Майншилде секса нет. Пляж Альцеста блаженно пуст. Наслаждение для его глаз и ушей. Жираф закопался в песок, считай что яму выкопал, и щурится от ласковой воды, треплющей пальцы. Альцест сидит оперевшись на пальму. Полусонный.

(Это было начало допа к "Бетонной коробке") Первый удар летит ему стальной пошëчиной. В глазах всë мельтешит и плывëт. Ему определëнно не хорошо, однако с губ, вместо ответа на рычащий вопрос, или жалобного стона, срывается лишь тихая усмешка. - Ох и зря ты это затеял, Димкей. Очень, очень зря. Его обходят стороной. Отпинывают, судя по звуку, носком сапога уже свернувшуюся и хрустящую кровь. Шарятся вновь в таинственной сумке с инструментами, да с таким остервенением, что вампиру становится жутко не по себе. - Я прекрасно тебя предупреждал... И знаешь, мне совсем не хотелось доводить до такого. Ты сам меня вынудил. Ты мог нормально уйти, но решил поступить как мудак. - Ну почему же как? - он криво усмехается в ответ, с неудовольствием отмечая всë ещë пульсирующую после удара щеку. - Я и есть мудак. Как и вы все якудза. На одно лицо мрази. - Ты нарываешься, - с нажимом произнëс его мучитель, наконец выуживая что-то лязгающее из сумки. - И я заставлю тебя об этом пожалеть. - Валяй, - лишь слышится равнодушное в ответ. Он сидит, весь скованный и перевязанный, с спëкшейся на затылке кровью и припухшей щекой, как на троне. Словно вампир облачëн не в серые тюремные одежды, а роскошные меха и шелка, и за спиной не грубая деревянная табуретка с спинкой, а самое настоящее царское седалище. Одним словом, пытается сделать так, чтобы не совсем свихнуться. Хотя бы через самообман и такую сладкую, но в равной мере и лживую фразу "Я не здесь и это будут делать не со мной" остаться в рассудке. Клайд показывается в поле зрения. Он шагает медленно, почëтно, истинный король. Гордый, самодовольный индюк в безвкусно-пафосном злате. С стальными щипцами в руках. - Первым делом, - он начинает ходить перед вампиром, вальяжно размахивая орудием пыток и уперев взглядом в потолок. - Я бы хотел предупредить. У тебя ещë есть шанс всë обернуть в свою сторону. Ты пока что можешь сказать, куда сбежали одарëнные, и тебя тут же отпустят. - Ха! - он буквально сплëвывает эту усмешку, скаля клыки и сверкая алыми очами исподлобья. - Я тут не ради них, я тут из принципа! Всë равно таким, как вы, нихера не скажу. Собаки сутулые, вот вы кто. Клайд тут же застывает. Медленно поворачивается в его сторону, и подходит настолько стремительно, что он едва успевает убрать лицо, чтобы не столкнуться с золотым шлемом, из глубины которого на него смотрят два совершенно пустых, обжигающе-ледяных и лиловых глаза. - Тогда не советую громко кричать. Тебе всë равно никто не поможет, Диамкей.

Просто представьте. Они стоят друг на против друга. Один - монстр, выбравшийся из самых глубин миров. Видевший то, что уже никогда не доступно другим. Самое настоящее чудовище, не ограничивающее себя каким либо подобием морали. Просто потому что ему нечего бояться. Он знает, что не умрëт, просто потому что делал это до тошноты много раз. Он понимает: никто не даст ему умереть. Не потому что он великий герой, а потому что он тот, кто смог напугать и уничтожить настолько много богов, что сам уже не помнит их количество. После смерти у него дороги нет. Только продолжение старой в новом измерении, в котором он продолжит свою кровавую пахоту. Второй - обычный человек. Живой, дышащий, который ест и существует. Он состоит из крови и плоти, но кровь и плоть эта прокажена. Он выглядит и есть человек, но рассудок его настолько сильно поплыл, что будто совершил круг. Оброс личиной из нормальности, вооружившись щитом из конкретизированного поведения и мечом из осколков безумия, которые сам собирал окровавленными пальцами. Он человек, но человек настолько покорëженный, что называть его таковым - уже дурной тон. Потому что что-то есть потустороннее, и ядовито-ледяное в каштановых глазах, которые с страхом и подобием ненависти смотрят на монстра напротив себя. Подобием - потому что они оба понимают, что другого пути нет. У них есть только они. Чудовище способно понять только чудовище. Человека - притвориться, попытаться, умудриться - но никогда не понять полностью. И единственное, что им остаëтся сделать - это смириться. Выдохнуть, тихо заурчать, и придвинуться навстречу друг другу. Отставить страх, когда иглы и жгуты из чистой пустоты обвивают ладонь, вырываясь из запястьев; следить за каждым бздиком и всколохом чувств, прижимая к себе хрупкое тело, которое не потерпит ошибок и промахов. Привыкнуть к мысли о том, что они на самом деле не одни. Пускай эта компания и такая странная - что для первого, что для второго.

Вам хватит, или хотите ещë? :D

(И ещë недописанная хреновина) Он просыпается, с невырвавшимся криком на устах. Распахнув глаза, что уже начали слезиться, хватая растресканным и обгрызенным ртом воздух. Дыша через раз, выпуская воздух из лëгких с тихим отчаянным свистом. В носу - запах гнили застрял, далëких подземелий и сырости в них. Таинственное дуновение ароматов в подземных строениях, что надëжно скрыты от чужих глаз; зловонные ветра, гуляющие сквозь кристаллические пещеры; морозный запах шквального ветра, который за пределами внутренностей горы гуляет, завывая по туннелям забытых храмов. Сердце колотится о рëбра, которые так часто вырывали, искореняли, видоизменяли. Руки дрожат, вжимаются в горячую голову, путаются среди чëрных колтунов и завихрений волос. Он цепляется за себя, смаргивает горячие слëзы с тëмных глаз, вдыхает сквозь зубы и сердце успокоить пытается. В затылке начинается знакомая гудящая боль. Она - словно удар молотом, гвоздëм в мозг вгрызается, разрывает сознание и память паразитом изкусывает. Он встаëт, шатаясь и покачиваясь, бредëт по дому. Это не его дом, но ощущается уже таковым. Ноги едва-едва переставляются, он не может сделать шаг без того, чтобы попытаться упасть. Мир то отдаляется, то приближается, а осуждающий шëпот по пятам преследует. Он нарастает, нарастает вместе с болью, которая на виски уже перетекла, и он уже слышит как череп гудит от нескончаемого жара, что его преследует. Где же тут была ванная... Ванная комната - самая обычная, красиво обустроенная и обжитая. У него самого - вместо ванной комнаты старенькая мойка на улице. Сразу видна разница. Его она сейчас не волнует. Единственное, что сейчас заботит его голову - это жар, что растекается по ней вперемешку с болью и воспоминаниями. Такими жгучими и болезненными. Он хватается за раковину, глубоко вдыхает и кран резко открывает. Нагибается, подставляя затылок мощной струе ледяной воды, и шепчет в глубине остатков души сам себе. Нет, это не он вручную и без единой царапины, сотню раз перезаписывая сам себя, умерев с тысячу раз на одном противнике, вырезал целое королевство только потому что ему так сказал делать ребëнком, шепчущих что он - "Обси. Убийца по имени Обси. " Нет, это не он скитался по заброшенному подземелью в личине мëртвого короля, который предал свой народ и отдался хвори, уничтожив единственного, кто мог с ней справиться. Он совершенно точно не оббежал всю ту местность на 100% в этой личине, всë так же, без повреждений на гнилой и облезлой, нездорово-зелëной коже. Нет, это вовсе не он при взгляде в старое, пыльное и одинокое зеркало в глубинах сна узрел своë истинное лицо, рассмотрел самую мерзкую и гадкую свою сторону, которая вырвалась за это зеркало и едва не убила его. Довела до дикого, животного ужаса, разрывала тело лазерами, вселяла в душу страх одним своим только присутствием. Сторону, которую он смог усмирить, и призвать на свою же сторону. Он чувствует, как кто-то сзади подходит. Морщится, жмурится от льда, что в глаза льëтся. Голову вбок отворачивает, подставляет щеку холодному столпу жидкости. Игнорирует касания, выгибается от руки, что по позвоночнику скользит, рычит тихо, снова затылок под холод выставляя. Ведь, нет, нетнетнетнетнетнет, сколько можно, опять жар, опять эти мерзкие образы в голове калейдоскопом мельтешат, опять ему в глаза брызжет до боли!

Ведь у них были и проекты, и другие чаты, и огромное количество дел, среди которых внезапно пропавший Обсидиан был всего лишь очередной потерявшейся строчкой. Душеньке повезло, что он не слышал матерную ругань Диамкея на всех тех людей. Говорят, что даже у Альцеста уши от такой брани покраснели, что уж говорить про остальных. Дима кричал так долго и пылко, что когда вернулся в лачугу, то тоже немного похрипывал. Не так много, как Обси, но всë же. События в голове перемешались. И то как Обси внезапно вскочил из-за кошмара в тот же день, как его на лодке переправляли на другую базу, как он едва не свалился в воду - переправка его на базу Душеньки прошла вполне успешно, и это главное. Его отмыли. Помогли одеть новую, свежую одежду. Оттëрли от запаха гнили и крови, хихикая от частых чихов от пены, попавшей в нос. И устроились втроëм на кровати: Обси посередине, Диам и Душенька - по краям. Первая ночь - всегда тяжëлая. Первая ночь не обходится без зубодробительных кошмаров, искренних слëз, что по щекам катятся. Первая ночь невозможна без тихих утешений, которые шепчат с двух сторон, схватив за руки. Смазанные поцелуи, куда придëтся, быстрые касания, и объятия. В первую безликую ночь не дома Обсидиану было не так страшно, как раньше.

(Ау в которой Обси ослеп из-за Дара) Когда твой друг желает тебе спокойной ночи, а потом несколько суток не выходит на связь - это тревожно. Когда ваш общий лучший друг на вопрос, видел ли он его, разводит руками и говорит что сам неоднократно пытался достучаться - это начинает нервировать. Когда вы оба видите, как соседи вашего друга неожиданно перебираются на новое место, а на расспросы о его самочувствии лишь туманно заявляют, что болезнь обострилась, и что они вообще его побаиваются - это действительно пугает. А он сидит у себя в доме. Уже несколько суток. Вжавшись в угол, держась за грязную голову обгрызенными и ободранными пальцами. Сорвав с себя маску давно уже, уперевшись пустым взглядом широко распахнутых глаз вперëд, в пустоту. Он дышит тяжело, едва-едва сипя ослабшими лëгкими. Из молочно-белых глаз не катятся уже слëзы: он выплакал всë. Он хрипит, резко поднимая голову и на слух пытаясь понять, кто это к нему пришëл. Услышав знакомую лëгкую поступь вампира и аккуратный перестук кедов хардкорщика, вскакивает мгновенно - как пружина с места срываясь. И тут же падая в объятия товарищей. Обсидиан виснет на них, как тряпичная, грязная и оставленная кукла. От него пахнет болотом, кровью и болезнью. Тем самым едва уловимым, затхлым запахом подобия плесени, который можно лишь на долю секунды поймать, предрассветный воздух на заводе или в пещерах вдыхая. Обсидиан пропах им насквозь. - Я вас ждал... - хрип - речь не самая понятная, но Тайм честно старается говорить членораздельно, наплевав на сорванные голосовые связки. - Я вас звал... Но вокруг так темно... Так темно!... Темно-темно, как никогда раньше... Слишком, слишком, слиишком... - парень заходится натужным кашлем, пока его в четыре руки пытаются до кровати дотащить и уложить. - Я вас звал, родные, очень долго звал... И других звал... Но другие не проходили... А вы пришли... Обсидиан затихает, только когда его укладывают на бок, уложив рядышком Диамкея, что словно живая подушка под боком устраивается. У одного на лице - безмятежная усталость и счастье полудохлого безумца. У второго - напряжение и боль душевная такие, что рвать и метать хочется, разорвать всë вокруг, уничтожить, изгрызть. Но он лежит. Не бежит дознавать, какого чëрта никто не пришëл на истошные крики Тайма в ночи несколько дней подряд, а лежит тихонечко. Греет и сторожит тревожный сон, что наконец наступил. Душеньке тяжело. Тяжело оторваться от этой картины, тяжело куда-то идти, тяжело писать бывшим соседям. Но эта тяжесть пропадает. С каждым символом, с каждым словом. С каждым новым сообщением в чате о том, что же случилось с Обси. Но становилось легче совсем не от того, что другие наконец забеспокоились. Становилось легче от жгучей злобы, которая тугим комом в груди сворачивалась. Не прошло и двух часов - как перед хилой лачужкой, что близ гигантского завода ютится, собралось едва ли не пол сервера. И Душеньку это злит. А где они были? Где эти люди были, когда Обсидиан бился о стены, не понимая, что происходит? Где они были, когда он кричал о помощи ночью, не в силах найти хоть что-то в ранее такой знакомой комнатушке? И что они здесь делают се... - Пошли вон отсюда. Душенька вздрагивает от злобного рыка, который в голосе вампира проскальзывает. Ему не страшно, вовсе нет. Страх остался там. Страх остался в затхлой, крошечной и грязной комнатке, в которой сейчас лежит и спит человек, который внезапно остался совсем один. Кстати об этом. Душенька кивает медленно выходящему из домика вампиру. Руки сжаты в тугие кулаки, а багровые глаза словно молнии метают. Он жуëт свои и без того искусанные губы, тихо порыкивает, и с истинной и глубочайшей ненавистью смотрит на тех, кто только что прибыл. Душеньке от этого хочется если не смеяться, то улыбнуться точно. Сегодня будет... Весело. В сомнительном смысле, разумеется, но будет. Не другим людям, разумеется. Другим людям будет стыдно. Ужасно, ужасно стыдно и грустно, что они такое допустили, что не услышали криков, что не придали значения внезапной тишине.

(Из той же степи) - Обси, да ну блин, ты ж тяжëлый... - Ничего не знаю, никуда не летаю. - Ты и так никуда не летал, даже по работе. - Ой, да иди ты... Обсидиан тихо выдохнул, довольно жмурясь и удобней устраивая голову на груди у Душеньки. Педиатр в ответ на это только вздохнул тяжело, пошире расставил бëдра, чтобы парню на нëм лежалось получше, да запустил руку в спутанные угольно-чëрные патлы. - Ты хоть иногда причëсываешься?.. - Ммм... - Ага. Ладно, можешь не отвечать. - Да ты меня как облупленного знаешь. Хирург сдавленно хихикнул, когда одна за одну из прядей через чур сильно потянули. Душенька, на котором он так пригрелся, тихо ругаясь под носом кое-как распутывал его патлы, пытаясь формировать из них, видимо, косичку. Получалось неплохо, жаль только что резинки под рукой не было. - Кстати, как продвигается терапия? - О, очень неплохо! - Тайм хотел было приподняться, но тут же ойкнул, когда целая прядка была едва ли не выдернута из кожи головы. - Н-ну, по крайней мере, мне не становится хуже! Да и мыслей навязчивых не было давненько, хотя, я всë ещë слегка побаиваюсь под стол смотреть, там вроде что-то и оставалось после... Последнего раза... - Оххх, Обси, ну и намучаюсь же я с тобой... В таких разговорах проходила мирная октябрьская ночь. Обсидиан Тайм, в конце концов, уснул прямо на Душеньке, положив голову ему на грудь и обхватив за рëбра. Пускай у них обоих по утру всë и болело, но по крайней мере, им не снились кошмары. Это ли не тихое счастье?

(Ау с Обсидушами врачами) У Душеньки на душе не спокойно. Тревожно от того, что твой близкий друг перестаëт отвечать на звонки и, кажется, вообще выключил или потерял телефон. У Душеньки на сердце кошки скребут, когда его коллеги переглядываются и тяжело вздыхают, после расспросов молодого педиатра про возможное местонахождение Тайма. Ему просто протягивают бумажку с адресом квартиры, и говорят, что "Обси редко куда-то выбирается дальше продуктового или своего места работы. Ему не очень нравится в барах. " Душеньке почти физически больно от того, в каком состоянии он находит Обсидиана, когда дверь в старенькую квартирку оказывается открытой. В линялой футболке и домашних штанах, лежащим половиной тела на столе, зарывшись носом в локоть одной руки, а другой сжимая бутылку... Чего-то. Широкие плечи содрогаются от тяжëлых всхлипов, а спутанные чëрные локмы, которые бог знает сколько не расчëсывали и не мыли, давно уже пропахли спиртом. Душеньке выть хочется, когда ему приходится придерживать тяжеленного Тайма над ванной. Он брезгливо жмурится, когда содержимое чужого желудка - мутная жидкость, кислота и намëки на немного риса - оказываются в ванной. Тëплый душ смывает это всë в слив, вместе с грязью на чужой голове, и солëными слезами на покрасневших от спирта щеках. Обсидиан сейчас - как огромная тряпичная кукла, не может сопротивляться. Только всхлипывать тихонько, хмурясь собственным мыслям. Душенька вздыхает, прижимая чужую голову к своей груди. Обсидиан лежит на нëм, мирно посапывая. Уголки глаз и нос всë ещë красные, а его футболка до сих пор не высохла от слëз. Но Душенька спокоен. По крайней мере, Обсидиан всегда держал окна закрытыми, прежде чем пить. От Обсидиана приятно пахнет карамелью и яблоком. Он не любит резкие вкусы энергетиков, и от него всегда пахнет чем-то мягким и свежим. Особенно, если несколько капель пролились на мятно-серый халат. У Обсидиана пушистые кудри. Он всегда пытается их расчесать, или пригладить, или убрать в опрятный хвост, но всегда тщетно. Только Душенька может их причесать в тугой конский хвост, который всë равно вьëтся и под конец рабочего дня сам по себе распускается. Обсидиан вечно ходит слегка сонный. Он сам по себе мягкий, округлый в ссутуленных плечах, в не всегда аккуратных движениях. Но конечно, это всë пропадает с его приходом в операционную. Сон - как рукой сняло, а огрубевшие руки каждое движение - отточенное и чëткое. Обсидиан всë ещë боится открывать окна. По ночам он цепляется за знакомую футболку, утыкается носом в нежную кожу за ухом, вдыхает родной запах. Оплетает своими руками и цепляется. Лишь бы не встать. Не поддаться мыслям. Не забывать, кто он такой, зачем существует, и почему бросил пить. Не попытаться взлететь, встав на край подоконника.

Ох блять а там куча огрызков---- Так и знайте, вините в них художницу ПиксельКоф. Кошмарный вдохновитель и пожиратель хорни контента 🙄/ш очень ш

Мы будем ждать 😔✊ ...... А ещë я пока на фоне смотрела что ещë кинуть можно чуть огрызок НЦ не скинула----