Дмитрий Артис (стихи)

*** Давно это было, когда меня ещё не было. Мама моя – комсомолка, спортсменка, как в те времена говорили о самых лучших, – устроилась на работу, окончив техникум. Начальник вызвал к себе познакомиться с новой сотрудницей. Молодая, сказали, ретивая, вот и вызвал. Поговорили они о работе, о личных проблемах. Начальник выслушал просьбы, сделал пометки в журнале и попросил чаю, налить чаю. Мама вспылила, сказала, что не нанималась чай подносить начальству, что не прислуга, а молодые кадры – будущее страны. Начальник вздохнул, встал из-за стола и нетвердой походкой к чайнику сам подошел, налил себе кружку и отпустил мою маму. Давно это было, когда меня ещё не было. Мама вернулась на рабочее место. Чертежи, бумаги плыли в глазах, линейки с карандашами валились из рук. С возмущением рассказала старшим сотрудникам о выходках начальника, предположив, что выпивший: «Как такое возможно в советской стране!» «Дочка, не пьющий он, – тихо ответили маме, – ноги свои потерял на войне, ходит с трудом на протезах». Мама через всю жизнь пронесла чувство вины за тот случай и незадолго до смерти рассказала о нем, подытожив: «Просят чаю, налей, принеси, не сломаешься, сын...» Гордыни во мне столько, что можно мешками сто лет отгружать, и не отгрузишь малую толику даже. Работаю над собой. Просят чай принести, иду, хромая, и приношу чай.

*** Две тысячи двадцать четвертый. Россия. Санкт-Петербург. Средняя школа. Шестой класс. Предмет «Обществознание». Родители пожаловались на то, что учительница травмировала детей, показав на одном из уроков фильм о немецких концентрационных лагерях в период Второй мировой. Великой Отечественной. Теперь учительница осторожна. Она ведь любит свою работу. Не потерять бы... Тема нового урока: «Защитники Отечества». Надо написать сочинение, рассказать своими словами об истории подвига, какого-нибудь такого... Учительница поясняет, в скобочках поясняет, что можно рассказать об учёном или спортсмене. В скобочках уточнение. Важное уточнение. Вслух не произносится, но является ключом для правильного понимания школьного задания. Вслух не произносится, только она произносит – какого-нибудь такого – в скобочках поясняет, подчеркивая, говорит, что можно... чего боится. Инфантилизм – это вирус. Передается капельным через мозг от родителей к детям, от детей к учителям. Зарази страну инфантилизмом и делай с ней, что хочешь. Она сама для себя построит концентрационные лагеря из уважения к немцу. Кап-кап. Кап-кап. Кап-кап. Вода камень пробьёт, а голову и подавно. Не так страшно. Живут же люди с пробитыми головами, не помня прошлого, не замечая настоящего, не имея будущего. Живут же люди, да только те здравствуют, у кого с иммунной системой всё хорошо. Да здравствует девочка-шестиклассница, которая в две тысячи двадцать четвертом выведет в заголовок школьного сочинения последние слова настоящего защитника Отечества: «Встречайте, суки, папу!» 2024 г.

ПАСХА Церковь у нас прямо за домом. Она похожа на старую школу. Такая же прямоугольная. Сама белая, приземистая, а посередине огромный купол, будто сложенный из чашуек золотой рыбки, тянет её выше к небу. Вот-вот оторвется от земли и взлетит, подобно облаку. Дедушка в пятницу покрасил яйца в луковой шелухе, которую собирал весь год. Почистит лук, соберет шелуху и спрячет. Так у него собрался целый мешок. Отец спрашивал: «Куда так много?» А дедушка отвечал: «Про запас!» Мама купила два десятка яиц и принесла ему. Дедушка надел афганскую панаму на затылок, поставил на огонь кастрюлю с яйцами, засыпал шелухой и варил, помешивая воду столовой ложкой. Минут через десять снял кастрюлю, слил горячую воду, вытащил яйца из вареной шелухи и обдал их водой из-под крана. Холодной. Яйца получились коричневые с красноватым оттенком. Дедушка взял одно, поднял на свет и сказал: «Красота неописуемая!» Потом весь вечер ходил по соседям и раздавал оставшуюся луковую шелуху. В субботу чуть свет мама собрала яйца в лукошко и пошла в церковь. Освящать. На освящение яиц мама меня не берет. Ходит с Оксанкиной бабушкой. Говорит, народу много, чего детям там толкаться. Отец тоже не ходит. Он терпеть не может в очередях стоять. Ближе к полудню вернулась. Сказала, что впервые видела в церкви нашу англичанку. Удивилась. Воскресным утром семья собралась у лукошка с яйцами. Дедушка взял самое здоровенное вперед всех. Оно у него было помеченное. Говорит, по старшенству положено. Мы с отцом нисколечко не противились. Взяли себе те, что под руку подвернулись и устроили яичные бои. Дедушка хитрый. Обхватил могучей ладонью своё яйцо и побил наши. Сначала мы бились острыми концами, потом тупыми. Но всё равно дедушке проиграли. Дедушка выкатил грудь колесом и ходил довольный. Обеденное время еще не наступило, да и есть не хотелось. Я положил побитое яйцо назад в лукошко, взял себе по паре в каждую руку новые и побежал во двор. Там уже во всю кипели яичные бои. Побил дедовским способом оксанкино яйцо и гошино. У Сереги яйца не было. Дал ему одно из прихваченных про запас и тоже побил. Серега сказал, что я ему специально слабое яйцо дал. Тогда я дал ему ещё одно и тоже побил. Серега расстроился и тут же оба яйца съел. У меня ещё одно целое оставалось. Оглядел двор в поисках человека, которому можно было бы его предложить. Увидел оксанкиного дедушку. Он крутился возле своей развалюшки. Предложил побиться. Оксанкин дедушка отказался. Сказал, что с детьми не бьется. Оксанкина бабушка, наблюдавшая за нами с балкона, крикнула: «Возьми яйцо у ребенка, нехристь. Он тебе Христосе Воскресе желает!» Оксанкин дедушка проворчал что-то себе под нос и взял. Мы ударились... Я так сильно хотел победить, что пережал в кулаке яйцо и оно у меня развалилось. Оксанкин дедушка поднял над головой своё победное, посмотрел на балкон, где стояла бабушка, и крикнул: «К борьбе за дело коммунистической партии всегда готов!» Оксанкина бабушка перекрестилась и махнула рукой, дескать, ну и Бог с тобой.

ПЕРВОМАЙ Родители накануне первомая уехали на дачу. Я остался с дедушкой. Спать легли пораньше, чтобы пораньше встать. Меня с утра покормить надо. А Дедушка любит поспать. До обеда не растолкать, если поздно ложится. Разбудил запах из кухни. Дедушка готовил яичницу. Яичницу он так делает, что пальчики оближешь. Обжарит лук с сосисками и помидорами, ударит яйцом о бортик сковородки, разломит скорлупу по трещине и выльет яйцо. Сверху насыпет сырную крошку. Получается вкусно. – В моем детстве первого мая проходила демонстрация трудящихся, – дедушка разложил по тарелкам яичницу, отломил кусок хлеба, дал его мне, – ешь. Мы уселись за стол и дедушка, расправив плечи, продолжил: – Люди собирались и шли по улицам с воздушными шарами и плакатами «Мир», «Труд», «Май». Когда совсем крохой был, меня на демонстрацию не брали. Я залезал на подоконник и смотрел на людей. Колонна как раз мимо нашей пятиэтажки проходила. Подрос и стал от школы принимать участие в демонстрациях. Ходили всем классом. Как-то решили прогулять с другом Колькой народное шествие. Не пойти. У подростков ум в дефиците. Взяли рогатки, залезли на крышу дома и начали стрелять по шарам. Они смешно взрывались. Веселье длилось недолго. Милиционеры вместе с пожарными сняли с крыши нас. Отец вечером за стрельбу по шарам отодрал, как сидорову козу. Неделю в школе стоя учился. Ешь, ешь. Яичница – вещь нужная. Больше мы с Колькой такими глупостями не занимались. Иногда добрая порка ума добавляет. Колька закончил с отличием школу. А у меня со спортом дела сложились. Брал городские первенства по бегу и стрельбе. Мы были не разлей вода, друг друга дополняли. После школы решили обождать с институтом. Хотелось послужить Отечеству, и заодно исполнить интернациональный долг. Попросились в Афганистан. Доел? Молодец. Возьми кусок хлеба и собери, что размазал по тарелке. Сейчас фотографии принесу. Мы там с другом Колькой. Дедушка налил чай и пошел в комнату. За армейскими фотографиями. Такое часто происходит, когда мы остаемся без папы и мамы. Сейчас он придет, разложит передо мной черно-белые снимки и будет по ним водить своим огромным пальцем. «Вот он я, – скажет, – вместе с Колькой, и вот здесь мы вместе, и здесь. А вот здесь я уже один... Как сейчас. Ни Кольки, ни демонстрации, ни трудящихся...» После этого дедушка нахмурится и уйдет к себе в комнату. Я допью чай, напишу в чате друзьям, что могу выйти во двор, и выйду.

когда женщине позволено писать плохие стихи.

ФУТБОЛ Игра не шла. Но счет выровняли. Два-два. В моей коллекции ещё один забитый гол. Играли с пятиклассниками. Немец хорошо водит. На скорости проигрывает. Когда нужно пасовать, увлекается обводками и теряет мяч. В этот раз Оксана с Гошей вовремя разбудили Серёгу, закричав: «Серёга, проснись!» Серёга проснулся. Передал мяч мне. Я принял и пробил по воротам. Мяч оказался в сетке. Вратарь пятиклассников и не понял, как такое получилось. Гоша с Оксаной сидели и болели за нас. Кричали, хлопали. Когда я забил, встали со скамеек и прыгать начали. Обрадовались. После финального свистка, подошел к ним. С гордостью смотрели на меня. Только я внутри себя понимал, что мог сыграть лучше. Всё равно, конечно, было приятно. – Скучная игра, – недовольно усмехнулся. – Нам понравилось! – хлопнув меня по плечу, сказал Гоша. – Они медленные. Возьмут мяч и держат. – Гоша, не слушай его. Он собой вечно недоволен. Носился по полю, как угорелый, и говорит, что игра скучная. Смотри, весь мокрый, – Оксана оценила мою футболку. – Вы ничего про футбол не понимаете. – Лучше бы спасибо сказал за то, что мы вас поддерживали. – Спасибо. Чем старше, тем медлительнее. Будет плохо, если в следующем году мы так же медленно играть начнем, – кивнул на футбольную команду пятиклассников. – Мой дедушка медленно ходит. Это от старости. Тебе ещё рано стареть, – засмеялась Оксана. – Старики медленные и память у них – плохая. Начнут играть и забудут, в какие ворота надо мяч забивать, – Гоша попытался пошутить. – У детей тоже плохая память. Я не помню себя маленькой. Не помню, что со мной было, когда родители живы были. Их не помню. Знаю только по фотографиям, как они выглядели, – сказала Оксана. У неё родители погибли в автокатастрофе. Давно. – А я себя с трех лет помню, – уже серьезно сказал Гоша. Когда Гоше было три года, его отца ранило в бою. Осколок от мины попал в руку и перебил кость. После госпиталя ненадолго приезжал к сыну. Гоша рассказал о том, что помнит, как отец поднимал его высоко к небу. Значит, рука у него зажила. Ещё Гоша рассказал, что помнит, как они сидели втроем – он, его мама и его отец – обнявшись. У меня таких воспоминаний нет. Помню, что мне было тихо и спокойно. А когда именно было тихо и спокойно – в каком возрасте – не помню. Будто так всегда было. Настоящее детское детство. Отец всё время собирал военный рюкзак, а мама его разбирала. Не ругались, не кричали друг на друга. Вечером отец придет с работы. Достанет рюкзак, уложит в него носки, трусы, водолазку, несколько футболок. Достанет походную аптечку, переберет лекарства. Дедушка ему крикнет: «Жгут проверь!» Отец проверит жгут – размотает его, растянет, потом скрутит и положит назад в аптечку. Застегнет её и прикрепит к рюкзаку. Потом сходит в ванную комнату, возьмет мыло, зубную щетку, бритвенные станки. Электрическую машинку для стрижки волос. Вернется к рюкзаку, рассует по кармашкам и сядет над ним со словами: «Вроде ничего не забыл...» Дедушка скажет: «Ну, с Богом!» Отец посидит немного над рюкзаком, встанет, отнесет его в прихожую и ляжет спать. Проснувшись утром, увидит, что рюкзака нет. Пока отец спит, мама разбирает его. Вещи кладет на свои места в шкафу, мыльные принадлежности относит в ванную, аптечку убирает подальше – с глаз долой, как она выражается. Пустой рюкзак закидывает на антресоль. Отец посмотрит, что рюкзака нет, вздохнет, уйдет на кухню. Долго сидит там, ни слова не говоря. Мама заглянет к нему, они о чем-то пошепчутся, приготовят завтрак, разбудят меня, покормят и мы разойдемся каждый по своим делам. До вечера. Дедушка спит у нас до обеда. Вахтовик. Полтора месяца работает, полтора месяца спит до обеда. Его никто не будит. Родители на работе, я в школе или во дворе с ребятами. Так проходит день. А вечером отец снова достаёт рюкзак и собирает его под присмотром дедушки. Тихое приключение. Даже не моё, а всего лишь отцовского рюкзака. Скучное, как сегодняшний футбол.

Родители на работе, я в школе или во дворе с ребятами. Так проходит день. А вечером отец снова достаёт рюкзак и собирает его под присмотром дедушки. Тихое приключение. Даже не моё, а всего лишь отцовского рюкзака. Скучное, как сегодняшний футбол.

ФУТБОЛ Игра не шла. Но счет выровняли. Два-два. В моей коллекции ещё один забитый гол. Играли с пятиклассниками. Немец хорошо водит. На скорости проигрывает. Когда нужно пассовать, увлекается обводками и теряет мяч. К концу второго тайма, когда многие считали, что мы проиграем, Серёга сделал красивую передачу. Обычно он спит, даже когда в футбол играет. Мяч катится к нему – он спит. Надо пассануть – спит. В этот раз Оксана с Гошей вовремя разбудили его, закричав: «Серёга, проснись!» Серёга проснулся. Передал мяч мне. Я принял и пробил по воротам. Мяч оказался в сетке. Вратарь пятиклассников и не понял, как такое получилось. Гоша с Оксаной сидели и болели за нас. Кричали, хлопали. Когда я забил, встали со скамеек и прыгать начали. Обрадовались. После финального свистка, подошел к ним. С гордостью смотрели на меня. Только я внутри себя понимал, что мог сыграть лучше. Всё равно, конечно, было приятно. – Скучная игра, – недовольно усмехнулся. – Нам понравилось! – хлопнув меня по плечу, сказал Гоша. – Они медленные. Возьмут мяч и держат. – Гоша, не слушай его. Он собой вечно недоволен. Носился по полю, как угорелый, и говорит, что игра скучная. Смотри, весь мокрый, – Оксана оценила мою футболку. – Вы ничего про футбол не понимаете. – Лучше бы спасибо сказал за то, что мы вас поддерживали. – Спасибо. Чем старше, тем медлительнее. Будет плохо, если в следующем году мы так же медленно играть начнем, – кивнул на футбольную команду пятиклассников. – Мой дедушка медленно ходит. Это от старости. Тебе ещё рано стареть, – засмеялась Оксана. – Старики медленные и память у них – плохая. Начнут играть и забудут, в какие ворота надо мяч забивать, – Гоша попытался пошутить. – У детей тоже плохая память. Я не помню себя маленькой. Не помню, что со мной было, когда родители живы были. Их не помню. Знаю только по фотографиям, как они выглядели, – сказала Оксана. У неё родители погибли в автокатастрофе. Давно. – А я себя с трех лет помню, – уже серьезно сказал Гоша. Когда Гоше было три года, его отца ранило в бою. Осколок от мины попал в руку и перебил кость. После госпиталя ненадолго приезжал к сыну. Гоша рассказал о том, что помнит, как отец поднимал его высоко к небу. Значит, рука у него зажила. Ещё Гоша рассказал, что помнит, как они сидели втроем – он, его мама и его отец – обнявшись. У меня таких воспоминаний нет. Помню, что мне было тихо и спокойно. А когда именно было тихо и спокойно – в каком возрасте – не помню. Будто так всегда было. Настоящее детское детство. Отец всё время собирал военный рюкзак, а мама его разбирала. Не ругались, не кричали друг на друга. Вечером отец придет с работы. Достанет рюкзак, уложит в него носки, трусы, водолазку, несколько футболок. Достанет походную аптечку, переберет лекарства. Дедушка ему крикнет: «Жгут проверь!» Отец проверит жгут – размотает его, растянет, потом скрутит и положит назад в аптечку. Застегнет её и прикрепит к рюкзаку. Потом сходит в ванную комнату, возьмет мыло, зубную щетку, бритвенные станки. Электрическую машинку для стрижки волос. Вернется к рюкзаку, рассует по кармашкам и сядет над ним со словами: «Вроде ничего не забыл...» Дедушка скажет: «Ну, с Богом!» Отец посидит немного над рюкзаком, встанет, отнесет его в прихожую и ляжет спать. Проснувшись утром, увидит, что рюкзака нет. Пока отец спит, мама разбирает его. Вещи кладет на свои места в шкафу, мыльные принадлежности относит в ванную, аптечку убирает подальше – с глаз долой, как она выражается. Пустой рюкзак закидывает на антресоль. Отец посмотрит, что рюкзака нет, вздохнет, уйдет на кухню. Долго сидит там, ни слова не говоря. Мама заглянет к нему, они о чем-то пошепчатся, приготовят завтрак, разбудят меня, покормят и мы разойдемся каждый по своим делам. До вечера. Дедушка спит у нас до обеда. Вахтовик. Полтора месяца работает, полтора месяца спит до обеда. Его никто не будит.

Тихое приключение. Даже не моё, а всего лишь отцовского рюкзака. Скучное, как сегодняшний футбол.

ФУТБОЛ Игра не шла. Но счет выровняли. Два-два. В моей коллекции ещё один забитый гол. Играли с пятиклассниками. Немец хорошо водит. На скорости проигрывает. Когда нужно пассовать, увлекается обводками и теряет мяч. К концу второго тайма, когда многие считали, что мы проиграем, Серёга сделал красивую передачу. Обычно он спит, даже когда в футбол играет. Мяч катится к нему – он спит. Надо пассануть – спит. В этот раз Оксана с Гошей вовремя разбудили его, закричав: «Серёга, проснись!» Серёга проснулся. Передал мяч мне. Я принял и пробил по воротам. Мяч оказался в сетке. Вратарь пятиклассников и не понял, как такое получилось. Гоша с Оксаной сидели и болели за нас. Кричали, хлопали. Когда я забил, встали со скамеек и прыгать начали. Обрадовались. После финального свистка, подошел к ним. С гордостью смотрели на меня. Только я внутри себя понимал, что мог сыграть лучше. Всё равно, конечно, было приятно. – Скучная игра, – недовольно усмехнулся. – Нам понравилось! – хлопнув меня по плечу, сказал Гоша. – Они медленные. Возьмут мяч и держат. – Гоша, не слушай его. Он собой вечно недоволен. Носился по полю, как угорелый, и говорит, что игра скучная. Смотри, весь мокрый, – Оксана оценила мою футболку. – Вы ничего про футбол не понимаете. – Лучше бы спасибо сказал за то, что мы вас поддерживали. – Спасибо. Чем старше, тем медлительнее. Будет плохо, если в следующем году мы так же медленно играть начнем, – кивнул на футбольную команду пятиклассников. – Мой дедушка медленно ходит. Это от старости. Тебе ещё рано стареть, – засмеялась Оксана. – Старики медленные и память у них – плохая. Начнут играть и забудут, в какие ворота надо мяч забивать, – Гоша попытался пошутить. – У детей тоже плохая память. Я не помню себя маленькой. Не помню, что со мной было, когда родители живы были. Их не помню. Знаю только по фотографиям, как они выглядели, – сказала Оксана. У неё родители погибли в автокатастрофе. Давно. – А я себя с трех лет помню, – уже серьезно сказал Гоша. Когда Гоше было три года, его отца ранило в бою. Осколок от мины попал в руку и перебил кость. После госпиталя ненадолго приезжал к сыну. Гоша рассказал о том, что помнит, как отец поднимал его высоко к небу. Значит, рука у него зажила. Ещё Гоша рассказал, что помнит, как они сидели втроем – он, его мама и его отец – обнявшись. У меня таких воспоминаний нет. Помню, что мне было тихо и спокойно. А когда именно было тихо и спокойно – в каком возрасте – не помню. Будто так всегда было. Настоящее детское детство. Отец всё время собирал военный рюкзак, а мама его разбирала. Не ругались, не кричали друг на друга. Вечером отец придет с работы. Достанет рюкзак, уложит в него носки, трусы, водолазку, несколько футболок. Достанет походную аптечку, переберет лекарства. Дедушка ему крикнет: «Жгут проверь!» Отец проверит жгут – размотает его, растянет, потом скрутит и положит назад в аптечку. Застегнет её и прикрепит к рюкзаку. Потом сходит в ванную комнату, возьмет мыло, зубную щетку, бритвенные станки. Электрическую машинку для стрижки волос. Вернется к рюкзаку, рассует по кармашкам и сядет над ним со словами: «Вроде ничего не забыл...» Дедушка скажет: «Ну, с Богом!» Отец посидит немного над рюкзаком, встанет, отнесет его в прихожую и ляжет спать. Проснувшись утром, увидит, что рюкзака нет. Пока отец спит, мама разбирает его. Вещи кладет на свои места в шкафу, мыльные принадлежности относит в ванную, аптечку убирает подальше – с глаз долой, как она выражается. Пустой рюкзак закидывает на антресоль. Отец посмотрит, что рюкзака нет, вздохнет, уйдет на кухню. Долго сидит там, ни слова не говоря. Мама заглянет к нему, они о чем-то пошепчатся, приготовят завтрак, разбудят меня, покормят и мы разойдемся каждый по своим делам. До вечера. Дедушка спит у нас до обеда. Вахтовик. Полтора месяца работает, полтора месяца спит до обеда. Его никто не будит. Родители на работе, я в школе или во дворе с ребятами. Так проходит день. А вечером отец снова достаёт рюкзак и собирает его под присмотром дедушки.

ПАСХА Церковь у нас прямо за домом. Она похожа на старую школу. Такая же прямоугольная. Сама белая, приземистая, а посередине огромный купол, будто сложенный из чашуек золотой рыбки, тянет её выше к небу. Вот-вот оторвется от земли и взлетит, подобно облаку. Дедушка в пятницу покрасил яйца в луковой шелухе, которую собирал весь год. Почистит лук, соберет шелуху и спрячет. Так у него собрался целый мешок. Отец спрашивал: «Куда так много?» А дедушка отвечал: «Про запас!» Мама купила два десятка яиц и принесла ему. Дедушка надел афганскую панаму на затылок, поставил на огонь кастрюлю с яйцами, засыпал шелухой и варил, помешивая воду столовой ложкой. Минут через десять снял кастрюлю, слил горячую воду, вытащил яйца из вареной шелухи и обдал их водой из-под крана. Холодной. Яйца получились коричневые с красноватым оттенком. Дедушка взял одно, поднял на свет и сказал: «Красота неописуемая!» Потом весь вечер ходил по соседям и раздавал оставшуюся луковую шелуху. В субботу чуть свет мама собрала яйца в лукошко и пошла в церковь. Освящать. На освящение яиц мама меня не берет. Ходит с Оксанкиной бабушкой. Говорит, народу много, чего детям там толкаться. Отец тоже не ходит. Он терпеть не может в очередях стоять. Ближе к полудню вернулась. Сказала, что впервые видела в церкви нашу англичанку. Удивилась. Воскресным утром семья собралась у лукошка с яйцами. Дедушка взял самое здоровенное вперед всех. Оно у него было помеченное. Говорит, по старшенству положено. Мы с отцом нисколечко не противились. Взяли себе те, что под руку подвернулись и устроили яичные бои. Дедушка хитрый. Обхватил могучей ладонью своё яйцо и побил наши. Сначала мы бились острыми концами, потом тупыми. Но всё равно дедушке проиграли. Дедушка выкатил грудь колесом и ходил довольный. Обеденное время еще не наступило, да и есть не хотелось. Я положил побитое яйцо назад в лукошко, взял себе по паре в каждую руку новые и побежал во двор. Там уже во всю кипели яичные бои. Побил дедовским способом оксанкино яйцо и гошино. У Сереги яйца не было. Дал ему одно из прихваченных про запас и тоже побил. Серега сказал, что я ему специально слабое яйцо дал. Тогда я дал ему ещё одно и тоже побил. Серега расстроился и тут же оба яйца съел. У меня ещё одно целое оставалось. Оглядел двор в поисках человека, которому можно было бы его предложить. Увидел оксанкиного дедушку. Он крутился возле своей развалюшки. Предложил побиться. Оксанкин дедушка отказался. Сказал, что с детьми не бьется. Оксанкина бабушка, наблюдавшая за нами с балкона, крикнула: «Возьми яйцо у ребенка, нехристь. Он тебе Христосе Воскресе желает!» Оксанкин дедушка проворчал что-то себе под нос и взял. Мы ударились... Я так сильно хотел победить, что пережал в кулаке яйцо и оно у меня развалилось. Оксанкин дедушка поднял над головой своё победное, посмотрел на балкон, где стояла бабушка, и крикнул: «К борьбе за дело коммунистической партии всегда готов!» Оксанкина бабушка перекрестилась и махнула рукой, дескать, ну и Бог с тобой.

Отец посидит немного над рюкзаком, встанет, отнесет его в прихожую и ляжет спать. Проснувшись утром, увидит, что рюкзака нет. Пока отец спит, мама разбирает его. Вещи кладет на свои места в шкафу, мыльные принадлежности относит в ванную, аптечку убирает подальше – с глаз долой, как она выражается. Пустой рюкзак закидывает на антресоль. Отец посмотрит, что рюкзака нет, вздохнет, уйдет на кухню. Долго сидит там, ни слова не говоря. Мама заглянет к нему, они о чем-то пошепчатся, приготовят завтрак, разбудят меня, покормят и мы разойдемся каждый по своим делам. До вечера. Дедушка спит у нас до обеда. Вахтовик. Полтора месяца работает, полтора месяца спит до обеда. Его никто не будит. Родители на работе, я в школе или во дворе с ребятами. Так проходит день. А вечером отец снова достаёт рюкзак и собирает его под присмотром дедушки. Тихое приключение. Даже не моё, а всего лишь отцовского рюкзака. Скучное, как сегодняшний футбол.

ФУТБОЛ Игра не шла. Но счет выровняли. Два-два. В моей коллекции ещё один забитый гол. Играли с пятиклассниками. Немец хорошо водит. На скорости проигрывает. Когда нужно пассовать, увлекается обводками и теряет мяч. К концу второго тайма, когда многие считали, что мы проиграем, Серёга сделал красивую передачу. Обычно он спит, даже когда в футбол играет. Мяч катится к нему – он спит. Надо пассануть – спит. В этот раз Оксана с Гошей вовремя разбудили его, закричав: «Серёга, проснись!» Серёга проснулся. Передал мяч мне. Я принял и пробил по воротам. Мяч оказался в сетке. Вратарь пятиклассников и не понял, как такое получилось. Гоша с Оксаной сидели и болели за нас. Кричали, хлопали. Когда я забил, встали со скамеек и прыгать начали. Обрадовались. После финального свистка, подошел к ним. С гордостью смотрели на меня. Только я внутри себя понимал, что мог сыграть лучше. Всё равно, конечно, было приятно. – Скучная игра, – недовольно усмехнулся. – Нам понравилось! – хлопнув меня по плечу, сказал Гоша. – Они медленные. Возьмут мяч и держат. – Гоша, не слушай его. Он собой вечно недоволен. Носился по полю, как угорелый, и говорит, что игра скучная. Смотри, весь мокрый, – Оксана оценила мою футболку. – Вы ничего про футбол не понимаете. – Лучше бы спасибо сказал за то, что мы вас поддерживали. – Спасибо. Чем старше, тем медлительнее. Будет плохо, если в следующем году мы так же медленно играть начнем, – кивнул на футбольную команду пятиклассников. – Мой дедушка медленно ходит. Это от старости. Тебе ещё рано стареть, – засмеялась Оксана. – Старики медленные и память у них – плохая. Начнут играть и забудут, в какие ворота надо мяч забивать, – Гоша попытался пошутить. – У детей тоже плохая память. Я не помню себя маленькой. Не помню, что со мной было, когда родители живы были. Их не помню. Знаю только по фотографиям, как они выглядели, – сказала Оксана. У неё родители погибли в автокатастрофе. Давно. – А я себя с трех лет помню, – уже серьезно сказал Гоша. Когда Гоше было три года, его отца ранило в бою. Осколок от мины попал в руку и перебил кость. После госпиталя ненадолго приезжал к сыну. Гоша рассказал о том, что помнит, как отец поднимал его высоко к небу. Значит, рука у него зажила. Ещё Гоша рассказал, что помнит, как они сидели втроем – он, его мама и его отец – обнявшись. У меня таких воспоминаний нет. Помню, что мне было тихо и спокойно. А когда именно было тихо и спокойно – в каком возрасте – не помню. Будто так всегда было. Настоящее детское детство. Отец всё время собирал военный рюкзак, а мама его разбирала. Не ругались, не кричали друг на друга. Вечером отец придет с работы. Достанет рюкзак, уложит в него носки, трусы, водолазку, несколько футболок. Достанет походную аптечку, переберет лекарства. Дедушка ему крикнет: «Жгут проверь!» Отец проверит жгут – размотает его, растянет, потом скрутит и положит назад в аптечку. Застегнет её и прикрепит к рюкзаку. Потом сходит в ванную комнату, возьмет мыло, зубную щетку, бритвенные станки. Электрическую машинку для стрижки волос. Вернется к рюкзаку, рассует по кармашкам и сядет над ним со словами: «Вроде ничего не забыл...» Дедушка скажет: «Ну, с Богом!»

Тихое приключение. Даже не моё, а всего лишь отцовского рюкзака. Скучное, как сегодняшний футбол.

ФУТБОЛ Игра не шла. Но счет выровняли. Два-два. В моей коллекции ещё один забитый гол. Играли с пятиклассниками. Немец хорошо водит. На скорости проигрывает. Когда нужно пассовать, увлекается обводками и теряет мяч. К концу второго тайма, когда многие считали, что мы проиграем, Серёга сделал красивую передачу. Обычно он спит, даже когда в футбол играет. Мяч катится к нему – он спит. Надо пасануть – спит. В этот раз Оксана с Гошей вовремя разбудили его, закричав: «Серёга, проснись!» Серёга проснулся. Передал мяч мне. Я принял и пробил по воротам. Мяч оказался в сетке. Вратарь пятиклассников и не понял, как такое получилось. Гоша с Оксаной сидели и болели за нас. Кричали, хлопали. Когда я забил, встали со скамеек и прыгать начали. Обрадовались. После финального свистка, подошел к ним. С гордостью смотрели на меня. Только я внутри себя понимал, что мог сыграть лучше. Всё равно, конечно, было приятно. – Скучная игра, – недовольно усмехнулся. – Нам понравилось! – хлопнув меня по плечу, сказал Гоша. – Они медленные. Возьмут мяч и держат. – Гоша, не слушай его. Он собой вечно недоволен. Носился по полю, как угорелый, и говорит, что игра скучная. Смотри, весь мокрый, – Оксана оценила мою футболку. – Вы ничего про футбол не понимаете. – Лучше бы спасибо сказал за то, что мы вас поддерживали. – Спасибо. Чем старше, тем медлительнее. Будет плохо, если в следующем году мы так же медленно играть начнем, – кивнул на футбольную команду пятиклассников. – Мой дедушка медленно ходит. Это от старости. Тебе ещё рано стареть, – засмеялась Оксана. – Старики медленные и память у них – плохая. Начнут играть и забудут, в какие ворота надо мяч забивать, – Гоша попытался пошутить. – У детей тоже плохая память. Я не помню себя маленькой. Не помню, что со мной было, когда родители живы были. Их не помню. Знаю только по фотографиям, как они выглядели, – сказала Оксана. У неё родители погибли в автокатастрофе. Давно. – А я себя с трех лет помню, – уже серьезно сказал Гоша. Когда Гоше было три года, его отца ранило в бою. Осколок от мины попал в руку и перебил кость. После госпиталя ненадолго приезжал к сыну. Гоша рассказал о том, что помнит, как отец поднимал его высоко к небу. Значит, рука у него зажила. Ещё Гоша рассказал, что помнит, как они сидели втроем – он, его мама и его отец – обнявшись. У меня таких воспоминаний нет. Помню, что мне было тихо и спокойно. А когда именно было тихо и спокойно – в каком возрасте – не помню. Будто так всегда было. Настоящее детское детство. Отец всё время собирал военный рюкзак, а мама его разбирала. Не ругались, не кричали друг на друга. Вечером отец придет с работы. Достанет рюкзак, уложит в него носки, трусы, водолазку, несколько футболок. Достанет походную аптечку, переберет лекарства. Дедушка ему крикнет: «Жгут проверь!» Отец проверит жгут – размотает его, растянет, потом скрутит и положит назад в аптечку. Застегнет её и прикрепит к рюкзаку. Потом сходит в ванную комнату, возьмет мыло, зубную щетку, бритвенные станки. Электрическую машинку для стрижки волос. Вернется к рюкзаку, рассует по кармашкам и сядет над ним со словами: «Вроде ничего не забыл...» Дедушка скажет: «Ну, с Богом!» Отец посидит немного над рюкзаком, встанет, отнесет его в прихожую и ляжет спать. Проснувшись утром, увидит, что рюкзака нет. Пока отец спит, мама разбирает его. Вещи кладет на свои места в шкафу, мыльные принадлежности относит в ванную, аптечку убирает подальше – с глаз долой, как она выражается. Пустой рюкзак закидывает на антресоль. Отец посмотрит, что рюкзака нет, вздохнет, уйдет на кухню. Долго сидит там, ни слова не говоря. Мама заглянет к нему, они о чем-то пошепчатся, приготовят завтрак, разбудят меня, покормят и мы разойдемся каждый по своим делам. До вечера. Дедушка спит у нас до обеда. Вахтовик. Полтора месяца работает, полтора месяца спит до обеда. Его никто не будит. Родители на работе, я в школе или во дворе с ребятами. Так проходит день. А вечером отец снова достаёт рюкзак и собирает его под присмотром дедушки.

ПАЦИФИСТ Известие о том, что появился мальчик, который своими глазами видел войну, быстро расползлось по школьным коридорам. Ребята перешептывались друг с другом. Даже надвигающиеся контрольные не так сильно волновали. Особеность придавало то, что у Гоши отец на фронте. В нашей школе он один такой. На него смотрели с восхищением и удивлением. После уроков ждал у школы Оксану. Проводить до дома. Оксана долго не выходила. А я опаздывал на футбол. Злился на неё. Наконец Оксана вышла. Вместе с Гошей. Я нахмурился, как хмурится мой отец, когда ему что-то не нравится: «Мне на футбол сегодня!» Оксана откинула челку движением головы и сказала, что могу больше не провожать её, потому что есть Гоша. Прямо так и сказала: «Иди играй в свой футбол. Теперь за меня Гоша будет заступаться. Если вдруг что». Я ответил: «Окей», и добавил: «Пока»... Развернулся и пошел в сторону футбольного поля, где меня уже давно ждали. Не успел завернуть за угол, как слышу: «Донской!» Это Оксана звала меня. Она никогда ко мне по имени не обращается. Только по фамилии. Правда, фамилия у меня Донских, но зовет Донским. Так ей больше нравится. Развернулся, смотрю, моя парочка – Оксана и Гоша – стоят у школьной калитки. А Немец им путь загородил. Немец учится на класс старше. Фамилия у него Немцев, потому и прозвали его Немцем. Волосы фиолетовые. Круглолицый. Ходит в развалочку, растопырив локти, будто не локти это, а крылья. Оксана помахала рукой. Понадобилась моя помощь. Недолго думая, побежал к ним и сразу же с вопросом к Немцу: «Что-то случилось?» Немец замялся. «Да вот, – говорит и кивает на Гошу, – у него отец на фронте, а я этот, как его, пацифист...» Гоша стоял чуть впереди. Кулаки у него были сжаты. Лицо раскраснелось. Всю его бледность, как рукой сняло. Карие глаза сузились. Брови сдвинулись. Стал похож на тигренка, выследившего свою добычу и готовящегося к победному прыжку. За Гошей стояла Оксана и смотрела на меня строгими глазами, в которых ясно читалось: «Сделай, сделай же что-нибудь!» Я встал рядом с Гошей. Кулаки не сжимал. Просто встал рядом и переспросил Немца: «Кто-кто ты?» Немец гордо поднял фиолетовую голову и выпалил: «Пацифист!» У Немца отец бизнесмен. В прошлом году Немец не пускал детей в туалет. Встал у двери и требовал какую-то дань. Говорил, что туалет в школе теперь платный, и если кто-то хочет сходить по-маленькому там, или по-большому, тот обязан платить ему. У одного мальчика не было денег и он описался. Потом шум сильный поднимался. К нам приезжала комиссия. Спокойно учиться не давали. Немца чуть не выгнали из школы. Но его отец отремонтировал актовый зал, и всё как-то само затихло. Среди сверстников Немец ведет себя тихо, никого не задирает. Близко ни с кем не дружит. На переменах от скуки поднимается на этаж начальной школы и цепляется к младшеклассникам. Я посмотрел на Немца, засмеялся и еще раз переспросил: «Кто ты?» «Пацифист... А что?» В разговор вступила Оксана: «Ты знаешь, кто такие пацифисты?» Это она к нему обратилась. «Они против войны, – ответил Немец, – а у него, – кивнул на Гошу, – отец воюет, значит, я против него!» «Пацифисты – это те, которые за мир, а не те, которые против войны, – сказала Оксана, – дай пройти!» «Не дам. Я против войны!» – не унимался Немец. «Против войны и поэтому житья не даешь тем, кто чуть слабее?» – это уже я вступил в разговор. Гоша сделал шаг на Немца со словами: «Не слабее...» «Оксана, – я повернулся к Оксане, – кажется в школе новые окна вставить надо. Думаю, что отец Немца этим скоро займется...» «Доносчики!» – разбрызгивая слюной, прошипел Немец. Не знаю, чем бы всё закончилось, но мы услышали: «Гоша! Гоша!» Гоша посмотрел в сторону кричащей женщины и сказал нам, что это его мама. Немец ещё раз обозвал нас доносчиками и ушел. Гошина мама отпросилась с работы, чтобы встретить сына после первого учебного дня в новой школе. Гоша был недоволен, что мама пришла. Вроде как взрослый. Неудобно, что мама из школы встречает. Но ничего не сказал. Я понял, что во мне больше никто не нуждается и побежал играть в футбол.

*** the best often die by their own hand just to get away, and those left behind can never quite understand why anybody would ever want to get away from them Чарльз Буковски Мы стояли на крыше дома, в котором он жил с матерью на последнем этаже. Я крепко держал его за руку и говорил о величии неба, уходящего на закат. Люк на крышу не закрывался. Дети любят исследовать опасные места. Решил, будет лучше, если исследование пройдет под моим присмотром. До того дня страха высоты не было у меня. Такого чувства, как страх, не испытывал никогда. Ни по какому поводу. Страх высоты был первым. Мы стояли на крыше дома и говорили о величии неба, о легкости облаков, напоминающих тельца младенчиков. Такие же округлые, розовые. Говорили о высоком, о сильном, о чистом, о настоящем. Моя рука всё крепче и крепче сжимала его руку. Оторвал взгляд от сбрызгнутого клюквенным соком солнца, посмотрел на него. Щеки мальчика покраснели, глаза набухли. Больно крепко держал его. Страх высоты сроднился со страхом отпустить ребёнка. Но я не мог делать ему больно, удерживая, потому сказал: «Хорошего понемножку, пойдем к маме...» С того дня страх высоты не оставлял меня. Жил на преодолении. Доходило до смешного. Покупая квартиру, выбирал повыше, чтобы привыкнуть. Так и не смог. Я всё еще работаю над собой. По вечерам выхожу на балкон и высматриваю облако, похожее на моего мальчика. Мне хочется взять его за руку, но я не могу делать ему больно. 2024 г.

*** Господь говорит Гагарину... Иван Давыдов Бог говорит Гагарину... Анна Долгарева И в третий раз говорит Господь Бог Гагарину: «Не слушай меня, Юра. Не надо меня слушать. Речь моя стариковская путанная перепутанная. Звучит гладко, но смысла в ней никакого. Перебираю слова. Раскладываю беспорядком. Сотрясаю воздух. Обозначаю присутствие. Наверное, для того, чтобы помнили обо мне дети мои, которым давно не нужен. Я из понятливых. Поэтому не обижаюсь. Мне – волочить землю. Вам – вытаптывать космос. По всему ясно, задачи у нас разные. Так ведь сам по молодости ставил такие задачи. Не надо искать логику в моём брюзжании. Говорить о величии замысла, или о чем-то ещё. Не обращай внимания на меня. Летай в своё удовольствие. Просто помни, что я на земле. Жду тебя дома». 2024 г.

Началась работа над фильмом "Как настоящий солдат". Можно отбить себе ключевое. Мне кажется, фильм получится о том, что волнует детей, а взрослым кажется, что фильм получится о том, что волнует взрослых. Это ладно. Сложность в другом. Ощущаем себя людьми, которые толкают глыбу с горы. Понимаем, что если сдвинем, она покатится, увлекая за собой всех. Только сдвинуть очень тяжело. Так два года назад стояли и двигали стихи. Толкали. Покатились и так, что теперь только шарахаться можно. Полгода назад сдвинулась проза. Вал набирает обороты. Не хватает поэзии для детей и прозы для них же. Покажем, что это реально, что это можно, что это нужно, и превратим скромное начинание в лавину.

Прошу прощения, это ненадолго. :)