Шмеман. Дневники полвека спустя.
رفتن به کانال در Telegram
Цитаты из дневников о. Александра Шмемана. Канал постарается публиковать выдержки из дневников о. Александра ровно через полвека после того, как были сделаны записи.
نمایش بیشتر303
مشترکین
اطلاعاتی وجود ندارد24 ساعت
-37 روز
+530 روز
در حال بارگیری داده...
کانالهای مشابه
هیچ دادهای
مشکلی وجود دارد؟ لطفاً صفحه را تازه کنید یا با مدیر پشتیبانی ما تماس بگیرید.
ابر برچسبها
هیچ دادهای
مشکلی وجود دارد؟ لطفاً صفحه را تازه کنید یا با مدیر پشتیبانی ما تماس بگیرید.
اشارات ورودی و خروجی
---
---
---
---
---
---
جذب مشترکین
ژانویه '25
ژانویه '25
+1
در 2 کانالها
دسامبر '24
+21
در 0 کانالها
Get PRO
نوامبر '24
+25
در 0 کانالها
Get PRO
اکتبر '24
+51
در 0 کانالها
Get PRO
سپتامبر '24
+63
در 0 کانالها
Get PRO
اوت '240
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئیه '240
در 0 کانالها
Get PRO
ژوئن '240
در 0 کانالها
Get PRO
مه '24
+173
در 0 کانالها
| تاریخ | رشد مشترکین | اشارات | کانالها | |
| 03 ژانویه | +1 | |||
| 02 ژانویه | 0 | |||
| 01 ژانویه | 0 |
پستهای کانال
Пятница, 20 декабря 1974
Вчера вечером у нас — Штейны: Юра и Вероника, Лена и Лиля. Ездил за ними в Woodside и после ужина отвозил обратно. Удивительно хорошие и светлые люди. конечно, весь вечер разговор о Солженицыне, об «Из-под глыб», о «мальчиках», как Вероника называет Литвинова, Шрагина и др. и которые смертельно, кровно на Солженицына обижены. То ли ещё будет, когда они прочтут «Образованщину»!
В семинарии последний, до каникул, день. На утрене уже горсточка студентов. Солнечные пятна на стене. Вчера — первый трипеснец предпразднества. Любимая мною атмосфера «кануна»
<...> слушая вчера песнопения предпразднества: «Христос раждается падший возставити образ...», «таинственный сад...» — весь этот наборудивительных образов и символов, я снова и снова думал: сердце, сущность всего в Церкви именно здесь, в этом постоянном прорыве к «последнему» как уже данному, ощутимому, созерцаемому... Церковь живёт не «церковью», не «религиозной редукцией» (организация, клерикализм и т. д.) и не «миром» (тут неизбежна identity* — национальная обычно, а если нет — то какая угодно: этническая, «духовная», иконная...), а Царством. Она есть — таинство Царства. <...>
Мы говорим человеку: Православие, христианство — не русское, не греческое и т. д. Мы говорим ему: оно освящает всю жизнь. Но он чувствует себя русским и требует, чтобы Церковь, чтобы Православие освятило его жизнь, то есть его реальность. Во имя какой же реальности мы зовём его отказаться от этого? Во имя Церкви, отвечаем мы. Но в чём же реальность Церкви? That's the question**. Молодые священники самоуверенно отвечают: ходите в церковь, часто причащайтесь, «стройте» приход, участвуйте в церковной жизни. Но в том-то ведь и дело, что никакой своей жизни у Церкви нет, а если есть, то довольно призрачная. Если же Церковь живёт миром, то, значит, реальностью жизней её членов. И тогда не имеют права говорить: то, что реально для вас, вообще говоря, не реально... Но на деле Церковь живёт Царством Божиим, в этом её жизнь, действительно собственная, ни к чему в мире не сводимая. Этот опыт Царства Церковь призвана нести миру, и это опять значит — в реальность... «Церковь в себе», церковность ради церковности — страшное сужение, измена и подмена...
______________
* идентичность (англ.).
** В этом-то и вопрос (англ.).
| 2 | Четверг, 19 декабря 1974
Св. Николая Чудотворца по старому стилю. Вчера служил торжественную вечерню в Whitestone, где храмовый праздник. Как всегда — подъём и радость при виде восьми молодых священников, молодого хора, всего этого движения и тоже подъёма, когда вспоминаю этот приход двадцать лет тому назад! С какой ненавистью, с каким презрением относились тогда старые окопавшиеся «миссионеры», а также самодовольные, только что из Европы приехавшие священники к каждому новому слову, как отстаивали это спящее, меркантильное Православие! И вот всё же что-то проросло. Но и как трудно! Вчера же письмо от [бывшего студента] J. L., длинное, мучительное: уходить ли из священства или нет? Вчера тоже известие о том, что Т. К. бросил священство... Сегодня исповедь П. М. — что делать, куда идти, со всех сторон давление избрать «маленькое» и «разумное».
Корпусной праздник. Воспоминание о детском опыте праздника, «квинтэссенции» праздничности. Так ясно, что всё дано, всё предопределено в детстве. Как я благодарен Богу за эту, в сущности, странную — безбытную и по-своему на какие-то куски разорванную жизнь (корпус и Подворье, лицей и эмиграция, Кламар и Америка и т. д.), теперь осознаваемую в своём глубинном единстве. «Но веял над нею какой-то томительный свет, какое-то лёгкое пламя, которому имени нет...»*
Вчера весь день — за письменным столом. Буквально десятки писем — ответов на гору неотвеченных писем. Как из-под палки!
______________
* Из стихотворения Г. Адамовича «Без отдыха дни и недели...». Правильно: «Но реял над нами / Какой-то особенный свет, / Какое-то лёгкое пламя, / Которому имени нет». | 157 |
| 3 | Среда, 18 декабря 1974
...на котором погорячился против о. Шнейрла. И, хотя по существу сказал то, что я действительно думаю (мелочность, удручающее «плебейство» реакции на автокефалию, которая всех поставила лицом к лицу с вопросом: что же такое Церковь?), от горячности этой, как всегда, противный осадок.
Вчера — два года нашему маленькому Саше. После короткого заезда к нему с подарком ужинали с Л. в маленьком французском ресторане на 86-й улице и потом — по Пятой авеню, Рокфеллеровский центр с его огромной, изумительной ёлкой. Музыка. Ярко освещённый каток. Всюду рождественские украшения. Толпа. Чуть-чуть морозит. И хотя я знаю, что весь этот Christmas Spirit* насквозь пропитан «коммерцией», всё равно радуюсь, как каждый год, этому сам воздух наполняющему празднику.
Оттуда домой по «старой» дороге, как ездили, когда жили в Нью-Йорке, мимо нашего дома, где прожили первые одиннадцать лет нашей американской жизни. Всегда остро переживаю эти прикосновения к прошлому.
Сегодня после утрени: исповедь недавно рукоположенного священника, молебен молодому студенту о каких-то его друзьях. Наличие, не умирающий в мире запас — веры, жажды «горнего». | 164 |
| 4 | Вторник, 17 декабря 1974
Вчера собрание профессоров, | 168 |
| 5 | Понедельник, 16 декабря 1974
Пишу только, чтобы «прийти в себя» от суеты: телефонных звонков, разговоров, вопросов. Чтобы как-то найти, встретить себя. Чёрный день. Поливной дождь. Утром на радио «Свобода»: Слава Шидловский, только что вернувшийся из Мюнхена, рассказывает о спорах, фракциях, разделенных там, на станции. За Солженицына и против него. Евреи и антисемиты. «Третий путь» и т. д. От всего этого становится тошно и грустно. В Церкви волнения в связи с приездом в феврале патриарха Пимена. Дриллок волнуется о намерении антиохийцев открыть собственную семинарию. И всё это звонит мне, а меня всё это очень мало интересует. Но как нести сквозь всю эту суету нерасплёсканным мир душевный, тайную радость, глубокий взор? | 237 |
| 6 | Суббота, 14 декабря 1974
Вчера — рождественский get-together* в семинарии. Очень дружно, смешно и весело. Меня всегда удивляет: почему люди, в данном случае — студенты, столь беспомощные в разрешении своих «проблем», так остро и точно видят саму «суть» других людей (профессоров)? Себя не видят, а других видят!
Читаю — по второму разу — «Из-под глыб». Огромная, неудобоваримая правда Солженицына. Тут, действительно, «ничего не поделаешь». Она, как всякая глубокая правда, не может не вызвать реакции всего того, где есть ещё идолы, самообман и самообольщение.
______________
* вечер (англ.). | 236 |
| 7 | Пятница, 13 декабря 1974
Андрея Первозванного — по старому стилю, преп. Германа Аляскинского по новому. Именины Андрея, рождение Елены — крестницы. Служили хотя и раннюю, но очень торжественную Литургию с множеством сослужащих. Отмечаю это потому, что вчера вечером ,когда я уже в начале двенадцатого часа вернулся после исповедей домой, звонил Павле Литвинов (до этого уже звонил Льяне), весь опечаленный и больше — Письмом Никиты, особенно — Шрагину, в котором он цитирует: «Quod licet Jovi, non licet bovi»*. Обида. Подлизывание к Солженицыну! Потеря (Никитой) достоинства... и т. д. Что делать? Я стою между двумя правдами — большой (о которой пишет Никита мне и с которой согласен) и «малой», человеческой. По-человечески я понимаю обиду «диссидентов» на Солженицына, а когда смотрю «выше» — вижу правду Солженицына, даже по отношению к ним, к их интеллигентской гнильце и разложению, к этому «гуманизму».
Вчера думал и (полусерьёзно) Написал Никите — о нашем сборнике (в котором мы ответили бы и «Из-под глыб», и «Континенту», и литвиновско-шрагинской «фракции»). Даже название пришло в голову: Единое на потребу. И вот так бы и начать: сначала «единое на потребу»: «Ты еси один Господь...», а потом, из него , в его свете: Россия, мир, Запад, культура и т. д. Попытка, иными словами, поставить опять всё на свои места во взлохмаченном снова мире «русской проблематики». Свидетельство «эмигрантских мальчиков» в ответ на такое же — «мальчиков советских». Ибо всякий спор есть всегда спор об иерархии ценностей, о том сокровище, что определяет местонахождение сердца, об «едином на потребу»... И, думаю, если не выйдет сборника: не засесть ли самому. Ведь это и будет тем «самопознанием» и подведением итогов, на которые меня давно тянет. В тональности: «чтобы ничего не погубить, но всё воскресить в последний день...».
«Канва» должна быть автобиографической. Прежде всего, как пришло, как открывалось, как завладело душой и сознанием «единое на потребу»: мама, церковь, встречи, опыт «инобытия», опыт тайного присутствия, света, радости, желанного — в самой ткани жизни. Проверка, углубление: Богословский институт и т. д. Раздробленность церковного опыта, «синтез»: космический, исторический, экклезиологический. «Самосвидетельство Церкви» и соблазны церковного сознания: националистический, «православизм», идеологизм и т. д.
Замтем: Россия. Как она раскрывалась постепенно «эмигрантскому мальчику». Её раздробленность, её единство. Встреча с нею.
Эмиграция. Последняя о ней правда: «аще не умрет, не оживет...». Service inutile** — его подлинность.
Запад: его правда, его неправда.
Культура: её подлинное призвание.
Свобода, освобождение, стояние в свободе.
Выбор, служение, жертва.
______________
* «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку» (лат.).
** Напрасное служение (фр.). | 196 |
| 8 | Четверг, 12 декабря 1974
Вчера, зайдя в Bedford, получил от Вероники Штейн «Из-под глыб» и вечером прочёл. Сборник хочет быть «Вехами» нашего времени: судом над интеллигенцией, над её «отчуждением» от России и т. д. Быть новой грозе: Солженицын бьёт наотмашь со священным гневом.
Двенадцать дней до отъезда в Париж: страстное желание оказаться где-нибудь на Bd. Richard Lenoir, одному, прикоснуться к детству.
Письмо от Никиты: о «нашей» третьей эмиграции, то есть нью-йоркской: Литвинов и Ко — КО «...ради общего дела и, в каком-то смысле, "Вестника" её нужно приласкать. Конечно, за деревьями они не видят леса. Они не понимают или не хотят понять, что А. И. — явление мировое, первый русский человек после смерти Толстого, дошедший до сознания десятков миллионов. Что рядом с этим фактом реплика или ещё какие-нибудь писульки, в которых А. И. не сумел обуздать силу? А они об этом всерьёз. Шрагин пишет: "От великого до смешного — один шаг". Смешно не это, а думать, что реплика имеет хоть какой-либо вес против величия всего его творчества! Мы все ещё не раз будем страдать от несоответствия эмпирического облика А. И. с его историческим значением, его относительной (неизбежно) публицистики с почти безошибочным художественным творчеством...»
«Совсем прекрасен Ваш ответ (узнал Ваш стиль) Филарету — неотразим, ибо соответствует самой сущности Церкви...» | 183 |
| 9 | Понедельник, 9 декабря 1974
<...>
В субботу — письмо от Никиты, в ответ на моё о Солженицыне, письмо, очень меня обрадовавшее согласием Н. со мной.
«Со всем Вашими формулировками я целиком согласен, но можем ли мы требовать от а. И., чтобы он в три месяца всё понял, когда нам понадобилось свыше тридцати лет! Верно, что эмиграция, чтобы быть плодотворной, должна не только умереть, но и умирать, выделяя лишь то основное, что привело её в страну чужую: в этом вся сила нашего направления, где, питаясь от соков прошлого, нет оглядки на прошлое и бесплодной зачарованности им. И наше направление нужно всемерно укреплять, чтобы не дать А. И. склониться в эмигрантщину... Что соблазнов у А. И. — много, я очень чувствую и иногда больно переживаю: соблазн догматизма, авторитаризма, некоторого упрощения и т. д. В творчестве все эти соблазны преодолеваются, снимаются, в жизни они неизбежны. Это обратная сторона его силы... Я думаю, не следует слишком переживать то, что с А. И. неизбежно стоим не совсем синхронно: за нами пятьдесят лет эмиграции, за ним девять месяцев. и всё же он нюхом, в основном, понял, куда следует склоняться преимущественно. Но его может пугать, что наше направление очень несильное: за "Посевом" стоит довольно-таки дисциплинированная организация, за "Континентом" писатели, а за "Вестником"? Три-четыре человека, и обчёлся...»
Вчера днём у нас — детское царство: Серёжа и Маня со своими, Аня со своими. Вечером ужинали у «молодожёнов» — Серёжи и Лизы Бутенёвых. Пришёл немецкий перевод моей «For the Life of the World»: это уже шестой язык, на который переводится эта au courant de la plume* в четыре недели в Labelle написанная книга. Как раз в эти дни правил корректуру «Of Water and the Spirit» и, как всегда, сомневался: книга вдруг показалась полной неудачей, катастрофой.
Вчера весь день — проливной дождь, а сегодня с утра — опять солнце. Сегодня — малый синод, и вот — нужно погружаться в церковные дела.
______________
* одним росчерком пера (фр.). | 232 |
| 10 | Суббота, 7 декабря 1974
Утро блаженного безделья после бурных дней (вчера годовое заседание Board of Trustees). Читал в «Нью-Йорк таймс» речь американского посла в ООН: предупреждение и угроза, твёрдые и спокойные. Тон, которого так ужасно недостаёт в мире. | 248 |
| 11 | Пятница, 6 декабря 1974
Именины по старому стилю, Николай Чудотворец по-новому. Архиерейская служба. Хиротония. Все эти дни — удручающие по своей мелочности церковные страстишки, выматывающие душу. В среду ездил в Принстон читать лекцию в Princeton Theological Seminary*. Главная радость — от самой поездки. Потрясающий закат: на несколько минут всё — голые деревья, поля, дома — стало красным, горящим. Потом — чудный городишко, ужин во французском ресторане, после лекции — беседа «на высоком уровне». Та Америка, которую я люблю: доброжелательная, свободная, укоренённая в атмосфере толерантности, желания понять чужую точку зрения, то есть всего того, чего так катастрофически не хватает русским.
Вчера — с Льяной на Пятой авеню. Совсем случайно попали на зажжение грандиозной ёлки в Rockefeller Center. Огромная толпа, вдруг радостный гул — когда вспыхнуло тысячами разноцветных огней восьмиэтажное дерево. Какой это был «удобный» мир. Говорю «был», потому что всё указывает на то, что он приходит к концу, изживает себя.
Книга G. Suffert «Les intellectuels en chaise longue»**. Как всё это до смешного верно!
______________
* Принстонской богословской семинарии (англ.).
** Ж. Суффера «Интеллектуалы в шезлонгах» (фр.). | 274 |
| 12 | Среда, 4 декабря 1974
Маленькие бури в семинарии, в церкви. Уныние от пропитанности всего этого душного мирка враждой, мелким честолюбием, мелким властолюбием, личными счётами, недоверием. Опустошённость души, неспособность стряхнуть с неё всю эту липкую нечисть и страстное, overwhelming* желание уйти... Днём читал некоторое время статьи и брошюры о патриархе Тихоне и вот ещё раз убедился в том, что книги «приходят» в нужное время: именно в нечисти и окружённый ею жил патриарх, она была его крестом и мукой, в принятии, несении их его подлинная святость. Урок и наставление.
«Узость и теснота»: почти физическое присутствие и ощущение уныния. И вдруг — отпускает. И такое же ощущение мира и света. То, что кажется невозможным за минуту до этого, становится самоочевидным, реальным.
Введение во Храм по старому стилю. «Семёновский праздник». Нас с детства водили в этот день на полковой молебен на rue Daru. Сначала было много народа, атмосфера светского праздника. Они — офицеры — уходили в ресторан. Потом всё меньше и меньше... А теперь стоит на молебне, в освещённом храме, с полным хором, один Андрей! Вот она — «верность an Sich»**, безотносительно к тому, чему она верна. Миф, о котором я писал вчера или позавчера, — в чистом, хрустальном виде. Когда он перестанет устраивать этот молебен, что-то кончится. Что именно? Не Семёновский полк, конечно, которого нет уже пятьдесят лет. Некая платоновская идея. Память о памяти, воспоминание о воспоминании:
Был целый мир, и нет его,
Нет ни похода Ледяного,
Ни капитана Иванова,
Ну абсолютно — ничего...***
Сохранить же навеки всё это: группу седеющих людей, уходящих в свете фонарей в промозглый парижский вечер из русского собора, после вечной памяти «Державным шефам», — эту вспышку праздника, молодости, дружбы и т. д., сохранить, воплотить всё это, причастить этому может только искусство. «Квинтэссенция эмиграции».
Семёновцы были всегда впереди,
И смерть дорога им, как крест на груди.****
В этом, однако, всё. И вот, по-видимому, задача этой тетради, инстинктивная в ней нужда: сохранить в себе всё, не дать себе сузиться до чего-то одного: «декан Св.-Владимирской духовной академии», «литургист» и т. д.
Вчера — в невероятно ясную, страшно морозную ночь — потрясающий вид Нью-Йорка перед въездом в сам город. И зажжённые ёлки на пустой Парк-авеню.
Перечитал написанное и подумал: а Пруст таки прав. Никогда, наверное, не был Семёновский полк так жив, как в эти парижские полковые праздники, когда память очищала его от всему мешающей и всё извращающей «реальности». В этом, конечно, сущность праздника. «Его же память ныне совершаем».
Один в кабинете в семинарии. Солнце. Девять часов утра: «il faut tenter de vivre...»*****.
______________
* безграничное (англ.).
** «как таковая» (нем.).
*** Из стихотворения Г. Иванова «Всё чаще объявленья...». Правильно: «Невероятно до смешного: / Был целый мир — и нет его... / Вдруг — ни похода Ледяного, / Ни капитана Иванова, / Ну абсолютно ничего!»
**** Марш Семёновского полка.
***** «надо пытаться жить» (фр.). | 235 |
| 13 | Понедельник, 2 декабря 1974
<...>
В пятницу говорил Шрагину: нужно было бы для вас, «третьей эмиграции», устроить семинар по русской эмиграции, в которой вы ничего не понимаете. У меня всё время сидит в голове эта мысль: не только для них, но и для самого себя разобраться в этом опыте, совпадающем хронологически с моей жизнью. Это был целый мир, смешение и столкновение всех «Россий», особенно обострённое тем, что происходило оно в безвоздушном пространстве. Но чем поразителен и, пожалуй, единственен этот «мир», то это своей полной отвлечённостью, отрешённостью от всякой реальности: «русскость», но без всякого не только отношения, но даже интереса к реальной России, Православие, но в ту меру, в какую оно — составная часть этой отвлечённой «русскости».
В «эмигрантском мифе» поразительны и его иллюзорность, и его сила, или, вернее, их сочетание: чем иллюзорнее миф, тем он сильнее. С одной стороны — «кружимся в вальсе загробном на эмигрантском балу»*, а с другой — именно этот «вальс» и завораживает, и втягивает в себя, и побеждает убеждённость, жертвенность, энергия, с которой люди действуют во имя совершенно иллюзорных дел: какого-нибудь «общекадетского съезда"… Собрать его просто для того, чтобы встретиться, — и никто собирать не будет, и ничего не выйдет. Но претворить его в ритуал, включить его в «эмигрантский миф» – и всё выходит, хотя то, что вышло, со стороны поражает своим абсолютным номинализмом, своей полной ненужностью. Однако в том-то и всё дело, что нужна была только сама встреча, которой бы не вышло, не будь она овеяна силой «мифа».
Ещё поразительно то, что миф, чтобы сохранить свою силу, свою «энергическую» способность, должен быть всеми силами охраняем от всякого анализа, должен оставаться «золотым» – или трагическим, или ещё каким-либо – сном («честь безумцу…»**). Он должен быть возвышенным, дабы оправдывать «верность» (мы остались верными России…). Далее, он должен иметь свой негативный полюс, дабы «верность» могла переживаться как «непримиримость», «бескомпромиссность», «принципиальность». Он должен быть достаточно расплывчат и поверхностен («За Русь, за Веру!»), чтобы, переживаемый как верность, бескомпромиссность и т.д., одновременно не слишком мешал жизни («эмигрантскому быту» — с балами, весельем, встречами Нового Года и т.д.). И достаточно прост, чтобы можно было не задумываться (ибо «Россию погубили все эти интеллигенты»).
Таким образом, миф сохраняет эмиграцию (вводит в неё детей, родившихся в 1951 году!), но он же делает её решительно бесплодной, саму её претворяет в миф. Ибо, поскольку это миф, он непромокаем для «реальности» — будь то России, будь то Запада. Как характерно, что «вторая эмиграция» — 40-х годов — в сущности включилась в этот миф, ничего нового к нему не прибавив. Ибо тут действует простое правило: чтобы быть эмигрантом, нужно принять миф, но, приняв миф, теряется всякий смысл самой эмиграции, она становится «целью в себе».
Поэтому от всего того, к чему, согласно мифу, эмиграция стремится, во имя чего существует, ничего не останется. Однако сама эмиграция все больше будет претворяться в объект изучения, любопытства, своеобразной «ностальгии». Она, может быть, даже останется в русской памяти, как остались «дворянские гнезда», романтика военного быта и т.д., как нечто своеобразное и по-своему законченное.
Сейчас наступил её конец. И трупный яд, пожалуй, в ней сильнее, чем сила — миф: он сам начал распадаться. Но потому-то, пожалуй, и так важно начать процесс её понимания, которое одно может противостоять яду. Не суд над ней («А судьи кто?»***), а именно понимание.
<...>
______________
* Из стихотворения Г. Иванова «Как вы когда-то разборчивы были...»
** Из стихотворения П.-Ж.Беранже «Безумцы»: «Честь безумцу, который навеет / Человечеству сон золотой!» (перевод В.Курочкина).
*** Из комедии А. Грибоедова «Горе от ума». | 237 |
| 14 | Суббота, 30 ноября 1974
Вчера — «вечер диссидентов» у нас. Впечатление, что всё это — очень хорошие люди: чистые, благородные, сердечные — в самом глубоком смысле этого слова. Но притом — люди без окончательного выбора и потому, в сущности, растерянные, потерянные. Они чудно могу анализировать всё «тамошнее», но словно неспособны на выбор и цельность, на собранность и целеустремлённость. Это не страх и не малодушие: каждый из них это доказал своим «диссидентством», это какая-то врождённая боязнь, испуг перед «абсолютом», боязнь потерять «свободу», «включиться»... По избитому шаблону: «суждены нам благие порывы...»*. Удовольствие от состояния «порыва». Sic et non. И от всякого толчка в сторону большей ясности, большего выбора — пугаются, сжимаются, уходят в себя и пассивно сопротивляются. Отсюда их нелюбовь — к Максимову, к Солженицыну. Они их пугают своим выбором. В сущности, идеал их — это быть расстрелянными во время безнадёжной демонстрации. Amor fati**. Однако «человеческий тип» бесконечно привлекательный и столь же «мучительный». Сидела до двенадцати и уходить явно не собирались... Подтолкнул Миша Аксёнов.
У русских: огромное, рыхлое, бесформенное — но всем этим сильное «я».
Двадцать восемь лето со дня посвящения в священники (преп. Никона Радонежского). Этот день помню с большой ясностью: как спускались с Льяной от метро по rue de Crimée [к Сергиевскому подворью] и, так как было ещё рано, зашли в [парк] Buttes Chaumont. Помню серый, типично парижский день. Потом на Часах, когда кадил ещё дьяконом, помню папу в церкви (необычно — на Подворье). Сам момент хиротонии не помню. Только массу духовенства в церкви и радостного о. Киприана (он водил меня вокруг престола). После службы Андрей принёс в алтарь греческую рясу, только что сшитую А. Л. Свтеовидовой (её привёз с собой в Америку). Завтракали на Clichy [у родителей], потом, на пути в Clamart, где я служил первую всенощную (а на следующий день — первую Литургию), заехали с Л. к дяде Мише Полуэктову. А на следующий день — в воскресенье — днём я заехал к митрополиту Владимиру, и он подарил мне дароносицу. Помню проливной дождь на пусто rue Daru, фонари, Василий Абрамович Гаврилов, сторож, отвёл меня в ризницу и подарил мне епитрахиль митрополита Евлогия. Всё это было двадцать восемь лет тому назад! И остаётся от этого одно огромное чувство благодарности за всё полученное в жизни, за всё это ничем не заслуженное счастье, столько счастья! И пока пишу это, в окно вливается ярко-красный закат и озаряет книги, многие из них — ещё подворских лет: Duchesne, Васильев (?) — купленные в подражании о. Киприану...
Только что завтракали в Scarsdale у Миши и Веры Бутенёвых. Все дети — дома, и я всегда, глядя на низ, думаю о том, как хорошо сотворил Бог человека (и это несмотря на то, что Алёша и Таня «не ходят в церковь»), ибо из них, особенно старших, излучается красота добра.
______________
* Из стихотворения Н. Некрасова «Рыцарь на час». Правильно: «Суждены вам благие порывы».
** Любовь к судьбе (лат.). | 246 |
| 15 | Пятница, 29 ноября 1974
Вчера Thanksgiving — у Тома и Ани. Вся семья, все внуки плюс Наташа и Алёша и Лиза Виноградовы: девятнадцать человек за столом. Чудный день! Сначала тихая, «лёгкая» обедня. Потом — уже по традиции — посещение имения Рузвельта в Hyde Park и Vanderbilt Museum на обрыве над Гудзоном. Зимнее прозрачное солнце, безветренный день, тишина этих парков, этих комнат, в которых когда-то было столько жизни. Не знаю, почему, но на меня всё это действует неотразимо. И снова -- этот удивительный свет, это где-то далеко за Гудзоном вспыхивающее в закате окно. Вечером — индюшка. Дети поют хором — «Да молчит всякая плоть», «Архангельский глас» и Christmas Carols*. Беспримесное счастье, полнота жизни...
В среду -- лекция в Brooklyn College. Час на метро — и словно в какой-то другой стране, в другом городе вылезешь наружу. Час в разговоре со студентами, и полное от этого удовлетворение. Утром проснулся со звенящим в голове стихом (Одоевцевой?):
Я помню, помню, я из тех,
В ком память змеем шевелится,
Кому просится смертный грех,
И лишь забавное не просится...
Сегодня вечером — Чалидзе, Литвиновы, Шрагины.
______________
* рождественские колядки (англ.). | 261 |
| 16 | Вторник, 26 ноября 1974
В воскресенье в Коннектикуте по делам семинарии. Образ преуспевшей Америки, богатства, успеха. Собрание в богатом доме, всё крайне благопристойное. Но, Боже мой, с каким трудом в этой обстановке звучат слова о Церкви и о служении ей.
Сегодня утром — после утрени — длинный разговор с J. L., молодым студентом, об его «дружбе» с Я. Р. — другим, старшим студентом. Как говорить об этой извечной проблеме, как уберечь? От эмоциональности, сентиментальности, от этих под приторным покровом религиозной фразеологии и чувственности расцветающих «дружб», в которых уже ощущается головокружение перед пропастью. Пугать адом? Цитировать апостола Пала? Я знаю, что вдохновение собранности, чистоты, внутренней свободы есть преодоление «вверх» всех соблазнов, что если нужна борьба, то она возможна только во имя чего-то очень высокого и горнего. Своего рода «сублимация». Как провести черту между «половодьем чувств»* и извращением? Черту формальную, ибо «сердцем» я её всегда в других ощущаю: это именно когда радость заменяется какой-то унылой «фиксацией», одержимостью, когда человек «закрывается» тому, что через всё в этом мире светит и просвечивает. Тогда начинается «нощь безлунная греха».
_____________
* Из стихотворения С. Есенина «Не жалею, не зову, не плачу...». | 337 |
| 17 | Воскресенье, 24 ноября 1974
Вчера почти целый день над статьёй о мариологии. Как трудно сказать самое простое и самое главное! Все слова оказываются не «те», и понятным становится искушение «академического», «научного» богословия: вечно повторять — «научно» — то, что говорили другие, и ещё — кто на кого и как повлиял...
Постоянное присутствие в доме глубокой грусти: Наташа... Как тут «помочь»?
Всё продолжает быть залитым солнечным светом. Удивительная осень. За обедней сегодня вспоминал только что скончавшегося Жарковского. Вот уже и ранние «американские» годы уходят в прошлое. | 310 |
| 18 | Суббота, 23 ноября 1974 г.
Сегодня — по делам семинарии — в Питсбург, завтра — в Коннектикут. От всего этого вперёд устаёшь и запыхиваешься. Вчера, от усталости и так же от отсутствия «дежурной» книги, читал «Théâtre de Maurice Boissard» (Paul Léautaud)* и думал о разных «умах». Острый ум, глубокий ум, «интеллектуальный» ум и т. д. У каждого своя функция. Léautaud, очевидно, не понял бы ни одной строчки, скажем, Бергсона. А между тем его ум — острый, и функция такого ума — безжалостно разоблачать всякую фальшь, позу, претензию. Это как бы зеркало, в которое нужно время от времени взглядывать, чтобы проверять себя: а не поза ли это, не выспренная ли болтовня, не обман или самообман. Антидот того благочестивого и тем часто лицемерного благочестивого тумана, в котором живёт большинство религиозных людей и в котором «everything goes»**...
Семь часов утра. Морозный, красный восход солнца.
______________
* «Театр Мориса Буассара» (Поль Леото) (фр.).
** всё позволено (англ.). | 338 |
| 19 | Пятница, 22 ноября 1974
Введение во Храм, и всенощная и Литургия «удались», то есть совершилось то, пускай и мимолётное, «прикосновение» праздника душе, которое осознаёшь только потом, но из которого всё — знание, радость, понимание, свидетельство — и вырастает...
Вчера после обеда водил [племянницу] Наташу по Нью-Йорку (33-я улица, потом Уолл-стрит, Фултон-стрит...). Страшно холодный, страшно ветренный, тёмный день. В ущельях-улицах между небоскрёбами трудно идти от ветра. Что-то грандиозное в этих громадах, в их скоплении в одном месте, в окружённости их водой с висящими над нею мостами (Brooklyn Bridge — весь кружевной, прозрачный, Manhattan Bridge...), и что-то, меня всегда «вдохновляющее». Идя с Наташей, показывая ей, думал о Солженицыне с его ненавистью к городам, асфальту, высоким домам. Он бы, наверное, проклял всё это с ужасом и отвращением. А вот я не нахожу в себе ни этого ужаса, ни проклятия. Настоящий вопрос: есть ли это часть того «возделывания мира», которое задано человеку Богом, или нет? Солженицын, не задумываясь, отвечает: «Нет», но прав ли он? Он видит падение, извращение, порабощённость. А я, понимая, весь «демонизм» этого (одно скопление банков чего стоит! Настоящая архитектурная литургия «золотого тельца»), спрашиваю себя: чего же это падение, чего извращение — ибо не могу отделаться от чувства, что и тут что-то просвечивает, чего падение не в силах до конца затмить. Но что это — не знаю... Знаю только, что есть и величие, и красота в этих царственно возвышающихся, грозно скопленных громадах, в их грандиозности и, вместе, простоте, в этих тысячах освещённых окон, есть гармония, есть «музыка».
Закончили вечер втроём в уютнейшем армянском ресторане на University Place. | 293 |
| 20 | Вторник, 19 ноября 1974
Вчера в Льяниной школе попытка девочки шестнадцати лет покончить самоубийством. И самое страшное, что это уже почти не удивляет!
За кофе сегодня утром разговор с Льяной о «сравнительной литературе». Русская литература — ничего не боится! Прёт напролом, лезет на самый верх или в преисподнюю, карабкается, падает, снова карабкается. Невероятные удачи — добрались, доползли, и невероятное падение. Отсюда у некоторых (у Л., например) инстинктивный страх перед нею. Английская литература мне всегда кажется начинённой подспудным «фрейдианством», своего рода самозащитой против него, неким «law and order»*. Немецкая — «Смерть в Венеции», где всё, что происходит, происходит в конечном итоге только потому, что перенесено в Венецию, где, иными словами, «Венеция» и есть сущность драмы... И, наконец, французская — без «подспудного», но всё же единственная в своём свидетельстве о «христианском человеке».
______________
* «законом и порядком» (англ.). | 281 |
