ПОЭТ ВЛАД МАЛЕНКО

Инструкция Подсматривать за будущим в замочную скважину Строго запрещено! Положено прошлое. Прошлое налажено. Все к нему сведено. На прошлое втюхивают клейкий билет. Прошлым дороги линуют. А голые купальщицы будущих лет Мальчиков очень волнуют. Прошлое носят, как носят иконы Окоченевшие руки. Но слышатся откуда-то счастливые стоны И совсем незнакомые звуки. А здесь все разводят просроченный какао И солнца ломают мотор. Прошлое выгодно Чиновникам лукавым И работникам похоронных контор. В теле человека минуту будучи, Мне шепнул один ангел возле помойки, Что опасно, как раз, не подсматривать за будущим, А на памятники делать стойки. Время — тест с четырьмя полосками, С востока порванный круг. Пока отвлекаешься на Венеру Милосскую, Сам остаешься без рук. И будет отправлен на чертовы кулички Попран, раздавлен и смят Каждый, кто в церкви личной привычки Смотрит с уверенностью назад. И будет обидно увидеть на петельки И дырявить крючочками шелк, Когда ты проснешься в тёплой постельке, А поезд уже ушел. Привычка опаснее бегемота, Яд на её хвосте! Только супруга библейского Лота — Твоя подруга в инсте. Это не укор, не слез выжимание И не призыв к реформе, А просто инструкция по выживанию, В стихотворной форме. 11.10.26

Сегодня в Москве вновь стартует полюбившийся публике мюзикл Влада Маленко «Остров сокровищ». Все началось много лет назад с семнадцати песен, которые Маленко придумал для театра. Это были неожиданные слова и мелодии, на которых выросло поколение. Вот, пожалуй, самая лучшая композиция, ставшая народным шлягером. Радостного настроя вам, друзья, несмотря на любые невзгоды! Море волнуется — раз. Билли считает мили. Сбился его компас. Веру в любовь убили. Выхода нет и входа. Много таких историй. Я клянусь, что свобода — Это синоним моря! Я клянусь, что свобода — Это синее море! Море волнуется — два. Билли ветра споили. Эх, сорви голова — Волк одинокий — Билли… В море не сыщешь брода. Моря не выпьешь с горя. Я клянусь, что свобода — Это синоним моря! Я клянусь, что свобода — Это синее море! Море волнуется — три. Билли! Не бойся! Ну же! Что у тебя внутри, То у моря снаружи! Жизнь — это соль и сода, Все испарится вскоре. Я клянусь, что свобода — Это синоним моря. Я клянусь, что свобода — Это синее море!

Скрипит октябрь пораненным Ковчегом. Растапливает небо храм у рва. Увидимся между дождем и снегом, Когда сухими станут рукава. И будет третьим только Третий Рим, Остановивший воду наконец. Между дождем и снегом постоим, Под тем мостом, раздевшись до сердец. В предчувствии войны и первых вьюг, В живой воде, сбегающей к нулю, Край языка, касаясь нёба, вдруг Так удивится новому «люблю», Что онемеет вдруг на вираже, Волшебной перекрестится слюной. По ком звонить мне? По тебе душе. По своду нашей вечности двойной.

ОСЕНЬ Амиру Сабирову Осень. Ночлежка сгоревших лампочек. Здесь время ходит без тапочек По холодному полу, Смешивая коньяк и колу. Осень. Мы дерёмся насмерть, взрывая соседу гаджет, Нам друг от дружки под вечер жутко. А время утром проснётся, протрезвеет и скажет: «Это же была просто шутка!» Осень. Звезд и яблок ржавеют огрызки, соловьи уматывают по-английски, И не знаешь, важней Эрмитаж или шиномонтаж? Осень. Облака, что осиная пряжа, В лесу листвы распродажа, Лишь одна безмятежная ель, Примеряет XL. Осень. В зеркальце девушки Черноплодка губ Приоткрывается, как ю-туб, И нося на шее татушку синюю, Она переходит на марксистскую линию, Полагая, что Карл Маркс - Это планета Марс. И она права, потому, что лучше напрасно идти по красному, Чем снова и снова Ждать чего-то от зелёного и голубого. Осень. Кулисы дождей повисли, Тоскуя по лету. И, как инспектор из пьесы Пристли, Приходит ясность к поэту, Осень. Даже в часах кукушка Попросила заменить ее на ворону! Голова поэта лежит на чужой подушке, Неся корону. Осень. Сигарета горит фонариком, Излучая Отечества дым. Завтра через КПП «Марьинка» Поэт проникнет к своим. Осень. Поэтесса из Бреста Плачет на сцене Филатов феста, Не зная, как сильно в неё влюблён Победитель, который потратит весь миллион На колечко и платье невесты. Осень. Так проникают грешники в алтари, Крестя младенцев мужского пола. Осень до утра пасёт фонари И возле бывшей школы Сама нас доказывает, как теорему: «Чем прохладней снаружи, Тем внутри горячей». Но Пушкин закрыл уже тему, Никому не отдав очарованье очей.

Священник отец Октябрь  Сегодня встречается с паствой:  «Северный ветер,  здравствуй! Клёну, что был на посту,  Отпускаю теперь листву! А тебе, вот, речка, От меня на палец колечко! Обручаю тебя со льдом, Ибо это теперь твой дом! Мимо аспида и василиска, Мимо счастья и мимо горя, Отнеси с именами записки  К самому синему морю! Записки о нашей столице,  Дымящейся, Бога ради, Об Волге отроковице, О болящем Санкт-Ленинграде, Хранящем блокадный молитвослов. О курском посёлке, Где звёзд упавших осколки Посекли людей и коров. О короле Владиславе, О Шебекино, Балаклаве. О яблоках Евы в ведерках  на пыльной трассе, О Донбассе, еще о Донбассе, О здравье того, кто держит в руках поводья! С днем рожденья, Володя.» И ветер поёт. Он всю осень в себя вмещает. И плещется в речке йод, И о.Октябрь их причащает... А я впервые вставляю второе стекло  в оконце. У меня именины. Дровами кормлю камин. И смотрю,  как на всё  снисходительно смотрит Солнце. Аминь.

Ветер осени служит, Умножаясь на три. Холодает снаружи, И теплеет внутри. Всех нас строят по росту И ведут в закрома. Все так сложно, Что просто Скоро будет зима. Кровь стекать перестанет По прожилкам лесным. Хлеб лежит на стакане Под портретом весны. Одинаковы, Боже, Тот и этот твой свет. Время денег дороже, Ибо времени нет. Вот он истинный самый Час любви невпопад. Под ногами у мамы Медвежата стоят. Их медведица взглядом Умывает опять. А охотники рядом, И готовы стрелять. Закричит голубица, Сквозь кленовую медь. То ли в землю зарыться, То ли в небо взлететь. Но мы выберем третье И прижмёмся к окну, Пропуская столетья Через осень одну. Все пружины разжаты, Все накрыты столы. Мы, как те медвежата, Уязвимы, целы.

📖Специально ко Дню учителя — наши писатели в школьные и студенческие годы. На фото: Алексей Варламов (в последнем ряду крайний справа, с цветком), Платон Беседин в школьные годы, Влад Маленко (в центре) на театральной сцене, Юрий Поляков после получения звания кандидата филологических наук, юный Захар Прилепин. Поделитесь в комментариях вашими школьными фотографиями и воспоминаниями. 🤩 СПР В МАХ

«Имя у России уже есть - это Пушкин»: Влад Маленко рассказал о поэзии, сцене и слове, которое должно звучать громко. В новом выпуске программы поэта Романа Сорокина «Интервью» он поговорил с еще одним поэтом - членом Правления Союза писателей России Владом Маленко. Разговор получился неформальным, плотным и по-настоящему содержательным: о том, где сегодня живет поэзия, нужна ли ей сцена, как меняется разговор о литературе и почему современному читателю уже мало просто прочитать текст — его нужно услышать. В центре выпуска — попытка понять, как поэзия выходит за пределы книги и начинает работать в живом пространстве: в голосе, в интонации, в театральной подаче, в прямом контакте со зрителем. По сути, Роман и Влад говорят о литературе не в музейно-школьном смысле, где каждая бабочка классифицирована и навеки пришпилена к картону, постепенно осыпаясь, теряя цвет и образ жизни. Они видят слово как действующий инструменте, который должен быть услышан здесь и сейчас.

Имя у России уже есть - это Пушкин, и к нему никто не приблизится уже. Все, это состоялось, как... Знаешь, как состоялся Гомер, как состоялась вода. И если ты спросишь, вот была вода, а будет ли еще какое-то явление такого же порядка, как это чудо, важнее и фундаментальнее воды, то я смогу сказать только одно. Да, разве, кроме воды, есть что-нибудь другое? Ибо мы все ее, в общем, продолжаем,

- убежден Маленко. Поэт - всегда - поэт. Даже в простом разговоре. В этих словах — и образ движения, и ощущение непрерывности, и сама логика поэтического мышления. Согласное ей, слово не стоит на месте, но переходит из текста в речь, из речи — на сцену, со сцены — в память. Именно поэтому этот выпуск программы Романа Сорокина стал таким живым разговором о том, как сегодня работает литература. Без патетики, но с точным взглядом на поэзию как на форму присутствия — в культуре, в языке, в общественном пространстве. Полностью посмотреть выпуск можно в VK Video. #Роман_Сорокин #Влад_Маленко #Интервью 💬 Подпишись на «КУЛЬТУРНЫЙ ШОК»

Осень — время проигравших, А судьба — узкоколейка. Клён качается, как Гашек, И диктует главы Швейка. Я — ворона, ты — лисица, И над нами шарик сырный. Не всерьёз же относиться К околесице всемирной? Серафимом шестикрылым Вручены и мне подарки. Проколол я пафос шилом, Чтобы сдулся в горьком парке. Жизнь, как юная спортсменка, Курит втайне сигарету. Ну, давай же, Влад Маленко, Выдай басенку про это! 4.10.26

ЕСЕНИН Русь проколола для Сережки ухо, Чтоб нашептал ей про святого Духа. А он ругался ржавым бубенцом, Начало жизни путая с концом. Дразнил гусей в наряде конопляном, К мощам берёз прикладывался пьяным, Прилаживал, как ложку к синяку, Свой божий дар в Нью-Йорке и Баку. С тех пор сто лет все пишут «под Сережку», Но попадают только в молоко. Все с ним хотят в обнимку на обложку, А не в кутузку в порванном трико. Прибежище любого баламута - Рязанский ангел с стропах парашюта. (На сено проливает керосин И говорит, что дождик моросил.) Все ножничками волосы срезают С его несбереженной головы. Питаются причудами молвы И ничего о гении на знают. Текст, фото: Влад Маленко

ЕСЕНИН Русь проколола для Сережки ухо, Чтоб нашептал ей про святого Духа. А он ругался ржавым бубенцом, Начало жизни путая с концом. Дразнил гусей в наряде конопляном, К мощам берёз прикладывался пьяным, Прилаживал, как ложку к синяку, Свой божий дар в Нью-Йорке и Баку. С тех пор сто лет все пишут «под Сережку», Но попадают только в молоко. Все с ним хотят в обнимку на обложку, А не в кутузку в порванном трико. Прибежище любого баламута - Рязанский ангел с стропах парашюта. (На сено проливает керосин И говорит, что дождик моросил.) Все ножничками волосы срезают С его несбереженной головы. Питаются причудами молвы И ничего о гении на знают. Текст, фото: Влад Маленко

Те же и Октябрь Как описать эту осень живой строкой, помня, что жизнь признавалась в любви к июлю? Дым от церковных записок стоит над рекой, и смеётся утка, предчувствуя свою пулю. Едет Емеля с ярмарки на печи, щуку ловить пропал у него азарт. У могилы Саврасова сели на крест грачи и говорят друг другу, что рай как март: «Рай как март! Рай как март! Мы сквозь мокрую марлю видим упокойниц-лягушек, они оживут опять И, со стрелами разных героев в болоте сидя, Будут вечное лето в стихах своих воспевать». Нет ничего полезнее чем печаль, учит она несмышлёных людей и птах возлюбить ближнего своего, не теряя из виду даль, не прекращая движения в облаках. Беленьким треугольником слёзы вытри. Пусть и они по склону текут на юг. Если вглядишься в небо, увидишь титры: «Входит октябрь. Присутствующие встают». Текст: Влад Маленко. Картина: Виктор Васнецов «Алёнушка».

Сегодня 30 сентября. День рождения великого Юрия Любимова. Вы видите редчайшую запись конца ХХ века (1997 год). Известно, что Юрий Петрович никогда публично не хвалил своих питомцев. Тем интереснее эта историческая реплика.

Дождь наизусть весь город прочитал, И начались большие перемены. Из капельницы выбралась мечта, Ее прогонит осень через вены. Бежит строка, искрятся капли слов, Играют буквы разными цветами, А новый ветер сладок и суров, Он увлечен искусством оригами. Внутри тебя засветится вода, Иное освещение почуяв. Живи сегодня или никогда. Ошибочная меткость поцелуев И есть твоё движение вперёд. Ешь вымытые яблоки поступка. Общайся с этой осенью рот в рот. Стучись в людей, как в новый берег — шлюпка. Дверь-человек, не зверь — открытый люк, И бездна в нем причудливая птица. Сбегает строчка с севера на юг, Чтобы согреться на другой странице. Картина: Екатерина Степанова

В этот день между стёкол оса  собралась зимовать. Примостилась дрожащая нежным крылом на кровать. И сама себе в ухо  зззвенела  без ззззла и обид: «Умереть понарошку  нам осам сентябрь  велит». И уснула оса,  ей приснился июль будто рай: Женихи в зззолотистых плащах —  хоть кого выбирай… Перламутровый  воздух и туфельки  в каплях росы —  Вся бессмысленно-важная  жизнь танцовщицы-осы: Наслаждаться и жалить, в соперниц закачивать яд, строить кокон и в нем  исполнять материнский обряд,  Окрылять кавалеров,  святые бесчинства творя, И, уснув навсегда  под остывшим стеклом сентября,  Видеть лето как сон и торжественно верить всерьёз,  что бескрылых людей любит меньше Создатель,  чем оссссс…..

Директор корпорации «РосОсень» Вдруг выпустил приказ 128: «На цифровые листья переход». Возьми меня в подземный переход! Здесь лампы, детский кафель, мох, лишайник… Последний фотосинтез совершаем, А дальше — лёд. Пока ещё скрипят в саду качели, Мы спрячемся в альбоме Боттичелли: Гербарий — Эротический сеанс. Я — лист ольхи в прожилках Пастернака, С пощечиной от денежного знака. Смотрите на прощальный наш миманс. А ты с какого дерева слетаешь? Пока звенит родник, поедем в Талеж. Распалась там вода на огоньки, А дятел выбивает звук из цитры. Весной не будет листьев, только цифры — На голых ветках желтые жуки. Заглянешь в их стеклянные глазенки И, ужаснувшись, вспомнишь о поземке, О варежке, потерянной своей. И засмеешься вдруг при конвоире. А рядом будет только 5, 4, 3, 2, 1 и несколько нулей. 25.9.26

Марина Влади. Летите к Володе. Спасибо за эту историю и красоту.

Сосиськин В анкете о себе Семен Сосиськин, Смущаясь, написал: «Поэт российский». «А что?» — он вдруг напрягся, но обмяк: «Чего стеснятся, если это так!» Тебе, читатель, Сеня мил, я вижу? Давайте познакомлю вас поближе… Итак, он член какого-то союза, Имеет знак отличия и пузо, Под вечер может выпить водки литр И по Москве бродить, надев цилиндр. Но главное — Сосиськину не лень Писать свои поэмы каждый день. Он начинает прямо с утреца Глаголом выжигать людЯм сердца! Я как-то раз попался в лапы Сени. Он мне сказал, что Бродский и Есенин Вчерашний день, прочтя на эту тему Невероятно длинную поэму. Я помню началась она словами: «Родившись, я прилег поближе к маме И, крепко ухватив ее за сиську, Изрек: Явился в мир Семен Сосиськин!» Поэт читал мне это сочиненье И птицы от метафор коченели. Когда блеснул он рифмой: морг-творог, Сдержаться я, друзья мои, не смог! Простите, но я в голос стал смеяться. Семен уже хотел со мной стреляться И говорил, что у него есть «Стечкин» И он меня прибьет на Черной речке, Но после, закусив горилку щами, Заплакал и признался на прощанье: «Пусть у меня таланта не хватает, Но бабы и от этих строчек тают. Прости, я покажусь, быть может, слабым, Но им не много надо, нашим бабам…»

Помяни же в записке о здравии шарик земной. Отзовутся на Шарик собаки бездомного мира. У хозяев иных не глаза, а куски комбижира, Им в июле легко говорить «оставайся со мной», А потом в сентябре привязать тебя к мокрой ветле И уехать подальше, считая свои карбованцы, Чтобы Шарик остался до смерти звездой любоваться И вагоны считал в проплывающей мимо «Стреле». Всё куда-то плывёт, возвращаются реки домой. Возвращаются в детство солдаты под звонкие плачи. Пошепчи при Луне о бездомной душе мировой. Не о жалости речь — О любви, что плывёт по-собачьи.

Человек арендует у птицы волшебный куб. Здесь вибрируют легкими и пародируют Бога. Так боятся закрыть глаза и шагнуть с порога, Что слетают молочными каплями с горьких губ. Мы с тобой осторожно столкнулись, промокли, спелись, Мы друг другом наказаны были вот в том углу. Уцепись за меня, мой светящийся тёплый эллипс, Покачайся во мне и лети в голубую мглу. Кем мы были? Веселыми куклами в театре пыльном Из ранимой России морозной и плясовой? Между библией, сном, эротическим диафильмом, За военной казармой в нас выстрелил часовой. Как же так? Ведь казалось: вчера мама раму мыла, А сегодня мы все в журнале от «А» до «Я»… Там, в раю для курильщиков, полразговора было. Это все, что успели. Хоть это, любовь моя. 22.9.26