Тезисы Евы К.

Думаю «веселую науку» как обозначение идеала знания стоит заменить на «довольную науку» (то есть науку о том, как сделать, чтобы основания было довольно/достаточно). Ну а кто доволен, тот и весел (а кто весел, тот смеется, кто знает, тот добьется, кто ищет тот всегда найдет).

Написав же все это зашел в ванную и осознал, что вчера в первый раз в жизни купил дезодорант «черное и белое» (так как того, который обычно покупаю, не было)

Важный текст про мертвую царевну и черную речку (написал в августе по заказу как будто между делом и отнесся к нему как к проходному и не особо существеному, а сейчас вот он понял что был неправ)

Первый и третий завет сходны своей имманентностью. Секулярная современность недаром с самого начала осознает себя именно как возрождение древнего мира. Но только если в случае первого речь идет об имманентной способности в ее наиболее полном и совершенном разворачивании (безукоризненное великолепие слова, поступка, позы), то третий завет - это завет имманентности Невозможного, прежде всего, субъекта и “я” в его внутренней неограниченности и неисчерпаемости, каждое мгновение взрывающегося новыми небывалыми переживаниями, или проваливающегося в глубины собственных провалов (начиная с Декарта воронка в воронке или дыра в дыре продолжает оставаться одной из главных схем европейской субъективности). Второй же завет противостоит и первому, и третьему, как завет Трансцендентного и Запредельного. Здесь абсолют и субстанция даны всегда как “переход за”, как разрушение и крушение того, что может быть достигнуто в наиболее полном разворачивании способности, как отречение именно от самого совершенного. Необходимо достигнуть предела для того, чтобы оттолкнуться и переступить. Каждый завет начинает там, где заканчивает предыдущий. И именно поэтому четвертый завет, также как и второй, отстраняется от имманентности. Однако здесь речь идет уже не о выходе за пределы, а о том, чтобы растянуть имманентное изнутри, встряхнуть его, сделать так, чтобы места/о оказалось довольно, а основания - достаточно. Тем не менее, так же, как и трансцендентность второго завета, зумирование четвертого предполагает некоторое насилие по отношению к спонтанному. Поэтому второй и четвертый завет могут стать союзниками: аскеза и альтруизм в таком случае используются как оружие, помогающее раз-двинуть взрыв субъективности.

Жизнь часто как будто не успевает за нашим пониманием и тянет нас назад: мы живем как будто не поняли то, что уже поняли. Однако в этом сопротивлении жизни скрыта величайшая тайна инерции: только если понимание соглашается с необходимостью быть впряженным в жизнь и тащить ее за собой, оно становится настоящим. Нам не хочется иметь дело с тяжестью жизни, сопротивляющейся тому, что мы уже поняли. Но, как бы нам этого не хотелось избежать, необходимо разбираться в сортах тяжести: есть тяжесть, которую следует отбросить, а есть тяжесть, которая должна быть понята. Собственно, это различие между тяжестью и тяжестью, верхними и нижними водами (и те и другие плачут - так что различие между ними это также различие между видами рыданий) и есть единственное настоящее знание. (В этом, кстати, пожалуй главный внутренний мотив критический философии Канта - и главный ответ на вопрос о том, зачем вообще жить и иметь дело с тупостью, тяжестью и замутненностью мира).

Пресдтавьте себе, что стоматолог ставит вам пломбу. Есть ли возможность (допустим, речь идет о бесокнечном разуме, обладающем неограниченными вычислительными ресурсами) ответить на вопрос, какая это по счету пломба, посталвенная в клинике за сегодня? А какая это по счету пломба в жизни врача? Какая по счету, поставленная за сегодняшний день во всем городе? И какая во всей истории стоматологии? То, что Хайдеггер называет "метафизикой пристуствия" и есть та интуитивная убежденность в возможжности положителного ответа на эти вопросы, которую нам как будто навязывает здравый смысл. Преодоление же этой метафизики предполагает также возможность ответить "нет" на эти вопросы, причем не обммнывая себя и всерьез. (В кресле у стоматолога - как написал бы Розанов)

1. Достижения совершенства в искусстве раздевания требует всегда быть готовым к тому, что сам снимающий одежды окажется той одеждой, которую необходимо снять. 2. Субстанция как удерживание-вместе-разделенного раскрывает себя как резолют: в размешивании и в снятии одежд (быть-в-раздевании - это не просто ее модус данности для нас, а ее собственная и единственная конкретная реальность, она не реальна никаким другим образом, всякий иной способ ее существования является абстракцией). 3. Минимальное проникновение и максимальное прилегание - это атрибуты, два перво-облачения, в снятии которых субстанция раскрывает себя как удерживание-вместе удерживания вместе. 4. Однако эти облачения - одежды субстанции для нас, одежды, через которые она раскрывает себя. Снятие их (осуществляемое коинсидентальной философией) позволяет раскрыть за этими “кожаными одеяниями” иные, “световые одежды”, своего рода отражение атрибутов внутри самого субстанциального, те одежды, сбрасывая которые субстанция существует сама для себя (это подобно занимавшему некоторых каббалистов вопросу о “десяти сефирот сокрытых в самом Эманирующем”). Под внешними и парадными облачениями атрибутов открываются полупрозрачные и интимные одежды тезисов: то, в снятии чего субстанция обретает место сама для себя. 5. Удерживание-вместе-разделенного может разворачиваться как состояние и как совпадение. Речь идет прежде всего о различие акцентов: в случае совпадения чуть более подчеркнутым оказывается удерживание вместе, то куда или во что впадает разделенное. В случае же состояния акцент оказывается смещенным в разделение: то, в чем может состояться удерживание. 6. Совпадение предполагает “совместное падение и впадание”: удерживание-вместе-разделенного мыслится здесь как удерживание вместе двух способов удерживания вместе, как то, во что впадают (не как реки впадают в море, а скорее как берсерки впадают в бешенство) трансгрессия и резонанс. Таким образом, речь здесь идет о взгляде на субстанцию со стороны атрибутов: то, на что направлен взгляд, перетягивает центр тяжести на себя. 7. Состояние же - это взгляд на атрибуты со стороны субстанции. Удерживание-вместе-разделенного здесь раскрывает себя не как транс, в который совместно впадают атрибуты, а как то, что появляется в результате их взаимного настаивания на том, чтобы быть именно тем, чем они являются - для того, чтобы субстанция могла себя в них разместить и, таким образом, состояться. Если в случае совпадение субстанция находится как результат самозабвения атрибутов, то в случае состояния, напротив, она оказывается результатом их настойчивого отказа забыть, чем они являются, и стать чем-то другим: требованием “дать место”, отделенным от всяких конкретных черт и характеристик размещающего и размещаемого. 8. Обнажаемым же в результате взаимного снятия совпадения и состояния оказывается собственно удерживание-вместе-разделенного: не впадающее вверх и не наступающее на то, что снизу, а располагающее. Совпадение и состояние, небесные тени атрибутов - это тезисы, в которое облечено расположение. Знание же о нем может получить имя общей фесиологии.

В Иерусалиме на улицы пророчицы по имени Крыса я окончательно осознал что канал в своем предшествующем воплощении достиг некоторого окончательного предела и нуждается в перерождении. Что же касается Евы многие считают букву «к» в ее имени остылающей к ее фамилии по мужу (Адам Кадмон), другие считают, что речь идет о Еве Кранах, третьи видят в этом отсылку к коинсидентальному движению. Мы же как всегда предпочитаем оставаться с четвертыми.

В ближайшие часы обсудим с Игорем Порошины проблему футбола как имманентного распределения благсловения и проклятия, а также нахождения места там, где места нет. А в воскресенье вместе с Антоном Сюткиным приглашаем всех непосредственно наблюдать процесс распределения проклятия и благословения в реальном времени.

Важный вопрос

Лурианская теория гильгуля (метемпсихоза) как имманентизация вопроса о переселении душ путем его превращения в вопрос о расположении. «Ирония судья» и «Гараж» - продолжении этой имманентизации.

И: в наивысшей степени неисправимое и по видимому не поддающееся исправлению до конца для меня - причинять боль тем, кто тебя любит и на тебя надеется. Это тяжелее всего. Обманувшие чужие надежды находятся в последнем кругу ада вместе с Иудой. Но в мире где не было бы Иуды, не было бы поцелуя (так сказал на моей паре по Лейбницу один студент, к сожалению, шепотом и так, что я этого не слышал. Впрочем, все к лучшему в лучшем из возможных миров: та, кому он это сказал, через несколько лет мне об этом рассказала). А хотел-то ведь про пропадающие во время стирки носки написать…

«В мире имеется неисправимое» - «каждый может исправить то, что ему нужно исправить»: совмещение этих двух тезисов определяет позицию материалистической диалектики. Здесь также становится ясно видна ее связь с общей теорией перевоплощений. Для всякого неисправимого есть тот каждый, который может его исправить. Мое столкновение с тем или иным неисправимым указывает на необходимость перевоплотиться в того каждого, для которого это исправление возможно. Неисправимость же в целом указывает на невозможность доя каждого стать всеми. Здесь, однако, решением может оказаться видимость и прозрачность друг для друга составляющих мира четвертого завета. Теория перевоплощений должна быть дополнена поэтому теорией отдачи делегированного оргазма. (Сплетня - тень этой прозрачности мира будущего в нашем мире).

Единственное знание, которое нам по настоящему необходимо (и одновременно единственное, которое может быть по настоящему веселой наукой) - это материалистическая теория перевоплощения. (Есть мнение, что необходима также развитие методологии чтения мыслей, но думаю, чтение мыслей - один из подразделов этой веселой науки: нет лучшего способа прочесть чьи-то мысли чем временно в него перевополотиться).

Придумал героя, наделенного следующей сверх-способностью: перед боем он выкалывает себе глаза, и от боли и ярости у него появляется внутреннее зрение, которым он видит от одного конца мира до другого. С помощью этого внутреннего зрения он побеждает всех врагов, а затем, когда бой кончается, также с его помощью выращивает новые глаза, которые это внутренее зрение блокриуют, и начинает видеть как обычно до следующего раза. Осталось понять как этого героя должны звать.

Один из главных анти-гностических манифестов 20 века https://youtu.be/EY4y-QdpXwk?si=AT-VcrmrktANpZh4

О практической философии и средствах превращения гиликов в пневматиков

Стихотворение про океан смерти из “За миллиард лет до конца света” Стругацких (“Сказали мне, что эта дорога ведет к океану смерти/ и я с пол-пути повернул назад/ с тех пор так и тянутся передо мною глухие окольные тропы”) сильно повлияло на меня в подростковом возрасте и наверное стало вообще одной из базисных жизненных установок (которая затем была теоретически развернута и в коинсидентальной философии). Однако в этом стихотворении (да и в самой повести) описывается достаточно редкий простой случай, когда препятствующие прояснению и знанию силы действуют напрямую и говорят все как есть. Гораздо чаще (особенно имея дело с теми, чей идеальный образ себя основывается на готовности идти до конца) они действуют гораздо более хитро. Они говорят: “Да разве этот путь ведет к океану смерти? Это вообще непонятно что, да и пути тут нет никакого”. В других же случаях они говорят: “Разве такой путь может вести к прояснению? Он слишком ясный и прямой для этого. И ты идешь по нему просто потому что чувствуешь, что обязан, и боишься свернуть, а значит не готов к подлинной свободе. А вот эти едва заметные тропки - вот они-то ведут к настоящему знанию”. По сути дела, все это конечно лишь разные имена для угрозы “океаном смерти” - силы внешнего достаточно искушены для того, чтобы угрожать каждому именно тем, в чем для него заключается смерть.