Стихи и книги Дмитрия Мельникова

У людей на разрушенных войной территориях попой просто хлеба нет, а патриотический поэт вешает у себя вот такое фото. Кто-то с детьми сидит под обстрелом, а кто-то в этот момент выкладывает устрицы. Вкусно?) Вы чего празднуете, пардон? Мы победили уже? Бред какой-то. Почему вы их не любите, Дмитрий? За двуличие. За глупость. За патологическцю самовлюбленность. За безразличное на самом деле отношение к людям, о которых ты якобы в стихах переживаешь. А должен любить, видимо. Нет, не буду.

Сам-то не хочешь сходить? Другой такой возможности может и за всю жизнь не представиться. Поглядеть в глаза чудовищ. Дорогого стоит. https://t.me/comradepelevin/3577

‼️‼️‼️ Народ. Останавливаем сбор!!! Все, сумма на операцию закрыта!

‼️‼️‼️ Пост о помощи. Донецк бомбят люто. Наши донецкие поэты - вместе со всем народом - передвигаются перебежками. Быть со своим народом в минуты смертельной опасности - благая судьба, чище и выше которой выдумать невозможно. В общем, люди, заболела у нас девушка одна в Донецке. Двое маленьких детей у нее. И сама она маленькая и хрупкая, в чем только душа держится. А поэт великолепный. Один из лучших, и далеко не только в Донецке. Операции в ДНР платные, система медполисов еще не работает. Так вот пока она будет там сидеть, собирать сама на операцию - досидится до перитонита. А она досидится, болея. А это нельзя. Давайте соберем ей на операцию. Там немного надо. Наберется сумма - закрою сбор. Пусть у детей будет мама, они маленькие еще. Всем нужна мама, да. Но маленьким нужнее. Даю карту Димы Мулыгина, который сегодня вместе с невестой остался жив под обстрелом на Крытом, с чем я их и поздравляю. Аккуратнее там. Карта Сбербанка 4276 1609 3978 4709 Дмитрий Николаевич М. Внимание!!! При переводе пишите "На операцию". Мулыгин еще и на другие нужды необходимой помощи мирным и раненым собирает.

Лаура Цаголова, наш замечательный поэт и человек. Переношу из ФБ. Ровно год назад. ЛИКУЕТ ДУША! Только что... Подарок, которому нет меры в бренном нашем, потому как обращён он к нашему вечному. Книга исповедальностей одного из сложносочинённых Божьих сказителей, того, который живёт здесь и сейчас во благо взросления таланта Читающего. Всякого, кто не убоится познать, принять и передать по наследству. Такие авторы и книги - подлинное достояние вселенной Русского Слова. Про таких не рассуждают самосвятные "деятели культуры". Почему? Потому что, если начать говорить о Дмитрии Мельникове, то придётся раз и навсегда замолчать о себелюбимых. Сравнение будет сокрушающим для растиражированных бумагомарателей, годами конструировавших миры, в которые зазывают суетливые рекламные агенты, но никогда не позовёт необходимость богосбережения, как в отдельно взятой душе, так и в духе народном.

Я иногда думаю, как бы отреагировала моя бабушка Тамара, узнав, что мы фортификацию на левом берегу Днепра строим. Она-то со своими девочками из медсанбата двое суток под каким-то разрушенным мостом просидела, когда Днепр форсировали. В воде сидели. В Днепре вода красная была. Плакала бы? Так она не плакала никогда. Никто не видел ее слез, по крайней мере. А дед Афанасий вообще смешной был. Унитаз из Берлина привез. Нет, серьезно. Фарфоровый унитаз с лепниной. Орнамент шел цветочный по этому произведению германского гения. Помню я его, стоял в туалете. Соберутся вместе на праздник какой-нибудь - ну вот никогда такого не было, чтобы над этим унитазом не подшучивали. "Ты, Афоня, засранец что ли?" - говорила бабка Тамара, и они все начинали смеяться. Коронный номер. Афанасий Никитич только улыбался и наливал себе еще. Потом, когда он умер, мы пришли на поминки. Тамара открыла комод, а там - справа - орденские красные коробки. Много. Вот этот за то, вот этот за это. У них на двоих было столько, что взводу на наших новых войнах можно было раздать, и еще лишку было бы. Все прошло. Я остался. Я помню. Спасибо.

Сын разобрал автомат за 20 с. Первый раз, рекордсмены, спокойнее!) У нас был довольно молодой нвпшник. Симпатичный мужик, майор, артиллерия. Помню, как он отругал меня за то, что я поставил автомат стволом вниз на бетонную заливку на заднем дворе и оперся на него. Не матом, мягко, но я все понял. С автоматом, допустим, ничего не будет. Но с этого начинается уважительное отношение к оружию. Когда тебе 16 лет - такие вещи запоминаются на всю жизнь. Что нельзя. Юноше с оружием необходимо сразу объяснять границы дозволенного. Укладывал 10 из 10 в мишень на 50 м из мелкашки. С девочками был обходителен, как Ланселот, вернувшийся из похода. Еще раз повторяю - нужно вводить НВП в школьную программу. Война всегда неизбежна, у мира есть отец, земной отец, он приходит и проверяет всех и со всей строгостью, и милосердие, в отличие, от Отца Небесного, ему незнакомо. Лучше быть готовыми к его приходу.

уставшая женщина с кротким лицом, одетая в бедную ризу. И вечный покой окружал нас кольцом, и голубь ходил по карнизу. * * * Но дело в том, но дело в том, что медленно из мрака вдруг возникает старый дом и мамина собака. Но дело в том, что за углом гремит трамвай последний и мама за большим столом сидит на кухне летней, ломает хлеб и пьет вино, и слушает соседа, и бабочки летят в окно на желтый круг из света, что всё уже придумал он, и что не будет смерти, и светится на нём хитон из тонкой белой шерсти. Он говорит, нахмурив лоб, пытаясь скрыть волненье, что это он принёс потоп и светопреставленье, Потом они сидят, молчат, глядят на керосинку. В саду воскресшие стоят с воскресшими в обнимку, невесту за руку ведёт солдат в небесной сини и новорожденный орет в истлевшей домовине.

губы его скульптурны под слоем праха, губы его пурпурны, белёсы брови, фреской многофигурной, огнём и кровью время его окружает, обходит с флангов – Навна, принцесса света, бессмертный ангел, спит на руках у Лизы, уже не помня, как мы её зарыли в сырые комья, как мы за ней ходили четыре года, как мы о ней забыли – в момент ухода. * * * Дом, где я жил, так быстро умер, что я не успел забрать из неотложки ни письма, ни винтажное пальто, ни наши мельхиоровые ложки. Теперь, в своем трехкомнатном шале, вплывая в черный космос без оглядки ты не услышишь, как стучит реле моей необесточенной сетчатки. Ты не увидишь, ибо далеко, как падают посмертные сирени на мальчика в малиновом трико растянутом и грязном на коленях. Мне будут сниться цифровые сны, зашарпленные тучи небосвода, Москва еще до ядерной зимы, какие-то морлоки в переходах, когда же мой закончится ночлег, когда меня достанут из-под снега при поцелуях новой Хины Члек – пусть рамка увлажняемая века пройдёт зелёным лазерным лучом по барельефам станции Динамо, где мальчик с алебастровым мячом и девушка, похожая на маму. * * * Бог так же пахнет смертью, как и я, его душа над вересковым полем летит, гонима ветром или горем, пуста и беспечальна, как моя Легко, как будто крошки со стола, сметает Он империи и звезды, а я всего лишь тень его крыла, со свистом рассекающего воздух. * * * В стране глухих, где я искал тебя к холодному дыханию дождя примешивались хна и купорос. По нервным окончаниям берёз шел слабый ток, и в темноте они сияли, как болотные огни. В стране глухих, где значим только жест с колен вставая, вольные созвездья, все шли и шли из наших гиблых мест, цепляя за распятые деревья, за старую огромную ветлу, в стране глухих, где ваткой на иглу надёрнуто замерзшее пространство, кричать слова заветные во мглу – бессмысленная гордость и упрямство. Но если ты найдёшься, то сквозь смерть увидишь в тёмном зеркале старинном, как медленно горят с тяжёлым дымом мой слова, легчайшие, как нефть. * * * Если я умру – ты будешь меня любить? Если я уйду – ты сможешь меня забыть? Если я усну – просто прижмись ко мне, чтобы на войну я не ушел во сне. Ночью город мой чистый засыпал снег – это русский Ной построил для нас ковчег, чтобы нас спасти – лишь одному ему ведомы пути в волшебную тишину. * * * Ночью во сне отступает город, гаснет электрический свет, в комнату врываются призраки с фронта, партизан берет за грудки майора: – Когда все это кончится? – Никогда, Гонта. Обратной дороги нет. Русским ледоколам – белое безмолвие, Гонта, русским китобоям – самое сердце тьмы, нам же с тобою выстрел или воронка, здесь, посреди зимы, нас умножат на ноль за эти камни в телегах, наши кости растащит зверьё, но мы все же приблизим нашу Победу, пусть и не увидим её. И Гонта глядит в голубые глаза майора, скалясь, как серый волк, и они уходят по коридору прямо в Бессмертный полк. * * * Снег загоняет мальчика домой и бабочки, кружась в порывах ветра, бесхитростно становятся зимой, которая на самом деле лето. Снег загоняет мальчика в тепло, он дремлет в мокрой куртке на ватине, Бог открывает заднее стекло в своем невероятном лимузине и мальчик видит бархатный салон, огромную прозрачную торпеду, спидометр, пылающий огнём, где первое деленье – скорость света, руль из слоновой кости, и в замке ключи от обитаемой Вселенной, и бабочку у Бога на руке торжественной, живой и незабвенной, Жизнь убывает. Прибывает снег, летящий на бетонные панели, и темнота, которая для всех, и небо как прообраз колыбели. * * * К горячей ладони ладонь приложу, ты знаешь, я всё-таки это скажу, касаемо жизни и смерти, о том, что в закрытом конверте идёт с непроставленной датой письмо, о том, что, конечно, всё кончится, но останутся примулы эти, и будет ромашку и сизый осот над местом, где мёртвый мой голос живёт, качать ветерок на рассвете. Ты помнишь ту церковь с Матроной в стене? Лебяжьим крылом на заросшем холме она над полями парила. Ты помнишь, что ты говорила? О том, что в тумане не видно креста, о том, что от стенки идет теплота, о том, что нас точно услышит вот эта, которая дышит,

лёд на стволах орудий – поэзия дело смерти. Вскакивая с постели, вглядываясь во тьму, ты слышишь шаги и кашель, не слышные никому, это как будто в горы, в забвение, тяжело, уходит твоя рота, вставшая на крыло. * * * Не рыдай мене, мати, нигде не зряще, не ищи меня в мусоре давней сечи, я и сам тебя помню другой – летящей, а не то чтобы плат роковой на плечи. Я и сам тебя помню на ланах детства, поцелуй же меня – я пришёл из школы, но к губам моим пристаёт железо, пристаёт железо, как в лютый холод. Я гляжу в окно на простор осенний, как на крест прибита пустая рама, вот он – чёрный портал спасенья, и его не смоешь со стёкол, мама. Ты прости, что сын оказался шляпой, ничего не достиг и не стал опорой. Вот закрою глаза – и опустится рампа, и навстречу мне грянут белые горы. * * * Вот мальчик в костюме пирата и девушка гладит щенка. Офелия, рута и мята… и белая в кольцах рука взлетает на воздухе голом, а в поле чернеют стога, и вётлы склоняются долу, и бьётся о берег шуга. Что жизнь моя, память и вера пред этим дыханьем зимы? Смешная машинка Дагера меня вырывает из тьмы и ставит в обнимку со всеми на крашеное крыльцо, и падают синие тени на радостное лицо. И ходят по саду жар-птицы, и поле блестит под луной, и белая-белая Дикси распахнута передо мной. И я, препоясанный адом, кричу Ему громко в ночи: Спасибо! другую не надо, вот с этой меня обручи! И слышу ответное: Сыне, уже ты на черной реке… И чувствую руку Максима, скользящую по щеке. * * * На малиновый стой, на зелёный иди, приседай на мигающий жёлтый – но от правил твоих мне стесненье в груди, и вообще, краснопёрый, пошел ты. Я бы мог как и ты, только маза не та – становиться героем попкорна, потому что не я выбираю цвета, а меня выбирает мой чёрный. Я на чёрную грязь выпадаю лицом в том раю, где седые профуры всё поют про любовь, прикрывая платком свои руки в проточинах бурых, где внимают страданьям гармошки хмельной унесенные северным ветром, и глядят в это небо, а небо черно и на том берегу, и на этом, где наверно, наверно спасутся не все, но до светлой обители горней двадцать восемь панфиловцев тянут шоссе, чтоб Господь к нам спустился на чёрный. * * * Когда нарушившего обеты бесстрастия и молчанья дракона развоплощают, ему вырезают сердце и выносят сердце на стужу, и голодные белые мухи летят на него, превращая сердце в могильный камень, когда дракона развоплощают ему обрубают крылья, переформатируют память и выключают душу, но с отверстием вместо сердца, с обрубками вместо крыльев, беспамятный, бездыханный, с кипящим спинным мозгом, дракон остается драконом, скрюченным эмбрионом, в краю, где вечность не вечна, в краю, где сосны соосны, задумчива и беспечна, ты точишь девичьи слёзы, и если тебе страшно, если тебе больно, выпей моей крови сухой и горячей как уголь, шесть кубометров штольни тебя поцелуют в губы, давай просто жалеть друг друга, давай просто дышать в ночи, сними с меня кожу-кольчугу и украдкой сожги в печи, в краю где сосны соосны, и мерцают на дне реки безымянные звёзды, и русалки плетут венки * * * Нарисуй, дружок, голубое небо, там, где пасха мертвых под снегом белым, где свернулся ёжиком деда Глеба, и бабуля Маша совсем истлела. Нарисуй, дружок, на заборе горе, на заборе горе в пределах стужи, это ничего, что слеза во взоре, если не заплакать – гораздо хуже. Напиши, дружок, на своей печали, как они живые тебя встречали, как они на солнышке летнем грелись под широколиственный мерный шелест, как он гладил ей бронзовые руки, как он говорил ей: «Моя Маруся», как все пела бабушка: «Летят утки…» Будь оно все проклято, и два гуся. * * * Холодное дыхание зимы. Снег падает, лишая перспективы. Святители, глядящие из тьмы, все умерли, лишь мы покуда живы. Я так хочу тебя поцеловать, услышать запах солнечного света, что вся святоотеческая рать не даст мне столько жизни, сколько этот единственный блаженный поцелуй, как будто ты, скользнувшая за вьюгу, под чёрное руно летейских струй, от губ моих не отнимаешь руку. * * * Ангел мой в Соль-Илецке под слоем соли, спит на руках у Лизы, не зная боли, вены его лазурны, чиста рубаха,

Виктор Коврижных. Русский поэт. Он умер в самом конце августа этого года, не дожив до своего 70-летия два месяца. Вот уж кто был настоящим народным поэтом. Не я, для которого весь народ, которого я знал с детства - это были водители моего деда и дяди, а он, Витя, выросший в большой крестьянской семье, поработавший и трактористом, и монтером путей, и машинистом железнодорожного крана. Тем не менее, Витя любил меня, и скорее, не как поэта, а как младшего брата. Удивительный это был человек: грубоватый, по-крестьянски двужильный и бесконечно добрый. И он умел мечтать. Ему открывались выси горние. Витя был стихийным духовидцем. Фицджеральд совершенно прав, говоря, что главным достоинством человека является его способность мечтать. Прощай, мой дорогой, земля тебе пухом, царствие Небесное. Бог даст, встретимся еще. А нет - ну так буду помнить тебя до тех пор, пока ум мой будет ясным, а память - твердой. Вот что написал в ФБ Виктор Коврижных ровно три года назад, 5 декабря 2019 года. ЧИТАЮЩИЙ ПРОСТРАНСТВО Для меня, как и для многих других, Дмитрий Мельников - явление в современной поэзии. Поэт яркого масштабного дарования. Успешно работающий и в метафизическом поле, и в обычном. Он словно и есть эта метафора строки А.Прасолова: "От тела матери - тепло, От рук отца - бездомный холод". Это вовсе не умышленная подгонка под мироощущение, а на самом деле так. Предваряя подборку Дмитрия, предлагаю свой посвящение ему. ПОЭТ Дм.Мельникову Он прошёл выше славы! Никуда не свернул. Так проходят составы Только грохот и гул Долетит из-за леса И неведомо нам: Кто пронёсся Велесом По лесистым холмам? Не про вас та дорога В суть его бытия. Он оспаривал Бога,- Бог ему и судья. Он вошёл в мрак иного, Там Господь повстречал. Осенил его Словом Для начала Начал. Он вкусил Божью милость Полной мерой сполна. И всему, что открылось Дал свои имена. Предлагаю вашему вниманию подборку стихотворений Дмитрия Мельникова. * * * Быть зародышем гения – это удел немого нищего и бродяги – окрик городового застает его пьяным и полным смрада в хризантемах райского сада. Быть достойным эпохи – большое свинство, если эта эпоха полна единства стада или казармы, несовершенных рыл, а не тех, кого ты любил. И если ты русофил – не стоит ходить к русофилам, глотать с ними чай или водку, махать кадилом любви к простому народу, потому что черёд народа возлюбить самого себя – в этом его свобода. Быть зародышем гения можно лишь неприлюдно, потому что в такой голове всё происходит трудно, в том числе рождается мысль: на решетке райского сада пьяный дервиш сидит, не жалея тощего зада, тысячу лет болтая босой ногой, а под ним еще скачет потный городовой, и в руках у бродяги плоды, золотые на вид… Вечная молодость. Яблоки Гесперид. * * * Господь небес и огня, Господь воды и земли, сфотографируй меня в мои блаженные дни, когда горит бересклет, когда цветет иван-чай, и расставания нет, и невозможна печаль, чтобы на карточке той, среди твоей черноты, я был такой же простой, и невозможный, как Ты, чтобы в момент, когда Ты, из тьмы достанешь меня, не исказились черты, при свете Судного дня. * * * Кто честно прятался от страха во тьме и прахе всех дорог, кому последняя рубаха в мороз – и та была не впрок, кого томили жизни руки, её витийственная мгла, кто завершал себя от скуки стаканом жидкого стекла, кто шил себе дома из дёрна, кто спал, не разводя костра, кого вела стезей просторной его безумная сестра, звезда без счастья, без названья, без самородного тепла туда, где в холоде познанья горит рубеж добра и зла, и для кого казалась раем сама возможность, не таясь, жить, вот с такой судьбой вступая в кровосмесительную связь, тот может, говоря с собою сказать своей глухой стране: «Слова, воздвигнутые мною, принадлежали только мне!» * * * Война была делом жизни, поэзия – дело смерти, юность осталась за кадром – гореть в кювете, как бэтэр, набитый мясом. Матерные слова отхрипела гвардия в небо, не помнящее родства. Война была делом жизни – тогда, в кишлаке горелом, ты видел во сне березы – оранжевые на белом, теперь тебе снятся камни, дороги, босые дети,

Молодежь читает стихи старого скандалиста.

Без гугла и яндекса. Кто написал? Вы все его знаете. Я угадал со второй попытки. Кто знает - молчите. "К Тебе, о Матерь Пресвятая! Дерзаю вознести мой глас, лице слезами омывая: услышь меня в сей скорбный час. Прими теплейшие моленья, мой дух от бед и зол избавь, пролей мне в сердце умиленье, на путь спасения наставь..."

Ну и в связи с оппозизией "великие, но забытые" хочу сказать вот что. Великих, но забытых стихов не бывает. В принципе. Даже если они были записаны на салфетке сто пятьдесят лет назад. Чудесным образом все по-настоящему великое в русской поэзии сохраняется. Если забыли - значит, недостаточного качества для того, чтобы остаться в большом времени. Никогда стихи не забывают незаслуженно. Поэтому когда слышите высокопарное: "великие, но забытые" - помните - вас хотят обмануть. Не важно, с какой целью. Но это надувательство.

Ожесточённый нацбольский полудурок публикует бездарную квинтэссенцию русофобии — стихотворение "Конница", которое позорит славу русского оружия: русские, оказывается, насилуют полек и парижанок, русские это азиатские орды, русские это безжалостные насильники и убийцы, которые сжигают христианские храмы. Это не просто подарок русофобам и противникам России, это оскорбление русскому гуманизму, это плевок на могилы русских солдат, спасавших голодных детей и женщин Берлина, и то, что полудурок Прилепин восторгается бездарным подражанием блоковским "Скифам", создаёт ситуацию, когда один придурок написал, а другой придурок опубликовал, и показывает, насколько западная русофобия живёт в пустых черепах надменных полудурков. Товарищи кураторы, уймите вашего шута. Во время войны, когда мы русский гуманизм противопоставляем настоящим военным преступлениям украинских палачей и Запада в целом, ваш шут восторгается подлыми строками об изнасиловании полек и парижанок. Вы с ума сошли?! Ваш дурак уже хуже врага. https://t.me/zakharprilepin/16819

Из книги "Легкий характер" Холодное дыхание зимы. Снег падает, лишая перспективы. Святители, глядящие из тьмы, все умерли, лишь мы покуда живы. Я так хочу тебя поцеловать, услышать запах солнечного света, что вся святоотеческая рать не даст мне столько жизни, сколько этот единственный блаженный поцелуй, как будто ты, скользнувшая за вьюгу, под черное руно летейских струй, от губ моих не отнимаешь руку. 03 12 2012

Баста парень - ну нормальный такой. Пел чего-то. Даже мелодия какая-то была. Ну, во всяком случае, я пытался уловить, с пеоеменным успехом. Кино - оно вообще просто кончается. Даже не надо на войну ходить. Ножом себе ладонь протыкаешь насквозь. И кино кончается. Сразу наступает реальность. Ну к примеру. Можно же попробовать. Нет? Ну нет так нет. Ровный пацан.) https://t.me/MedvedevVesti/12278

Единственный способ перевоспитания заукраинцев. Серьезно. Чтобы стали обратно русскими. А.А. Потебня. "Символ и миф в народной культуре". Прочитал? Выучил? Понял? Отвечай на вопросы. Если человек содержательно ответит - иди, получай русское гражданство. Ты русский, извини. Хоть на каком при этом говори. Хоть на. суахили. Если он такой тайный агент,что ответил, а сам фашист - ну он должен обладать мозгами Альфреда Розенберга. Но это вряд ли. Таких было - пл пальцам пересчитать. И хорош иронически ухмыляться. Доухмылялись уже. За 10 месяцев обстрелы Донецка прекратить не можем. Да, это взаимосвязанные вещи. Как ни странно. Потебня и война с Украиной. Жаль, мы начинаем понимать это только сейчас. Или я один. Как влпиющий в пустыне.

Сегодня у независимой русской литературы большой праздник: на ультралиберальной площадке "нон-фикшн", после слома диктатуры бездарных либералов, Ольга Данилова представила свою книгу "Родительская тетрадь" и прочитала своё знаменитое "Звёзды", вызвавшее лютую истерику и панику не только среди либералов, но и среди профессиональных патриотов. Это и есть настоящая русская литература. Неподконтрольная. https://t.me/solono_stihi/4526