Стихи и книги Дмитрия Мельникова

Улетая - улетай, никуда не возвращайся, ни о чем не вспоминай, ни во что не превращайся. Даже яблоком зеленым, даже стайкою синиц, даже сельским почтальоном никогда не становись. Ни стихом, ни сном, ни прозой - место занято давно, оставайся чайной розой, что глядит в мое окно. 14 ноября 2018 года

Весь этот шум и блеск притворный на деле - гиблые ростки тщеславья, злобы и упорной, неутешительной тоски. Все эти липовые липы, все эти лучшие друзья, "Не спорь, старик, ты тоже глыба, ты точно гений, как и я!", вся эта разлюли-малина, все эти фокусы с лицом есть лишь подобье карантина; на посошок перед концом нацедят и отправят в топку, и позабудут навсегда, зато я видел, как сорока смотрелась в зеркало пруда, как желтым, плотным кругом сыра катилась по небу луна, я постигал картину мира и напивался допьяна и этим воздухом холодным, и этой многозвездной тьмой, и чувствовал себя свободным. Когда бы ты была со мной, я рассказал бы, как бывало, как я мечтал под шум дождя, и как тебя недоставало, как не хватало мне тебя. 12 ноября 2019 года

В околопоэтическом мирке бушует очередной скандал по поводу очередной поэтической премии. А я вспомнил лауреатку, эту Машу Малиновскую. Приходила ко мне стихи просить как редактор какого-то литературного журнала. Я только плечами пожал: "Спасибо, не хочу". И она вдруг спрашивает: "Но почему?!" Да потому что вы литературные букашки, собравшиеся вместе. Но количество букашек не дает скачок по качеству. В поэзии не работают законы гегелевской диалектики. А я нет, не букашка. Я теплокровный. Не стал говорить это симпатичной девушке. Просто не ответил.

Спасибо за всё, Федор Михайлович. За Митю, за Алешу, за Ивана, за Колю Красоткина, Свидригайлова, за "Бобок", Парфена, князя Мышкина, Настасью Филлиповну. За Божедомку спасибо, за дочь, которая тоже родилась 11 ноября. За "Записки из подполья", за "Кроткую". За всё. С днем рождения!

I. Когда писатель в жёлтом сюртуке, нетленный, как сушеные акриды, из гроба говорит своей ноге: «Приди ко мне, забудь свои обиды!», тогда беглянка, промелькнув в окне, растеряна, бледна, простоволоса, от ужаса впадает при луне в свои сомнамбулические грёзы и по карнизу медленно идет сквозь дождь, подобный золотому слитку, и Гоголь, повернувшись на живот, кусает в исступлении обивку. II. Не волнуйся, Коля, нога нашлась. На перроне Киевского вокзала, в самом сердце времени, там, где грязь, воровство и бедность, она лежала. Я сначала подумал, что это протез... нога повернула голову и сказала: - Надо бы нам выпить за гоголька, за тебя, дружочек, пить не пристало, потому что не стоишь ты ни гроша. В световом пространстве изнемогая, где теперь блуждает его душа? - Над Днепром, наверное, я не знаю, он течет, как стадо черных быков, идолы сползаются к водопою, Гоголь, милый Гоголь, ну будь здоров, а мое бессмертье - оно такое, что с чужой ногою в конце пути обнимаюсь и некуда мне идти. 8 ноября 2014 года

В солдатских сапогах священник, взойдя на кафедру, сказал, что каждый в этом мире пленник, я тоже слушал и молчал. А перед ним на табуретах стояли разные гробы, и души пленников отпетых, освободившись от судьбы, как бабочки, перелетали туда, к огням береговым, и свечки на помин сгорали и превращались в сизый дым. За домом дом, за сотней сотня - исчезли, слившись с темнотой лишь храм горел в руке Господней, как будто факел над водой. 6 ноября 2018 года

Она поет про доброго жука в индустриальном городе Магог и Гарина прозрачная рука касается ее холодных щек. О том, как выжить всем смертям назло она поет на ящике пустом и битое зеленое стекло хрустит под эфемерным каблучком, и тьма густеет в глубине домов, и пудреные волосы старух из барского напольного трюмо летят, как белый тополиный пух, и зреют преисподние миры под ветхой лакированной доской, и скифские походные костры пылают под заснеженной Тверской. Я знаю этот город наизусть, он извергает дым и воронье, он сорок лет готовит, как Прокруст, мне ложе эталонное мое. И не слезинка на моих щеках, но воровского воздуха клеймо, давай еще про доброго жука, мне в жилу эта песенка, Жеймо. 2010

Мари Лафоре. Сегодня годовщина смерти. Два года уже. В том артеке, где я научился писать по железу углем и сангиной, я влюбился в твою ястребиную стать, в твои ясные очи, ундина, и пока рихтовали меня губари, Артамонов и Родина в коме, я хранил тебя в сумке сердечной, Мари, не боясь, что отнимут на съеме. И с тех пор пролетело семь тысяч небес над моей травяной палестиной, и дремучее время застыло, как лес, и пространство склоняется к тыну, и зияют разрывы в природе вещей, и как вишенка цвета кармина, ты хрустишь на зубах моих белых ночей, Лафоре, синеглазка, ундина. Мы живем на разломе эпох и связать наши судьбы нельзя воедино, гой еси, дорогая Мари, исполать, бона сэра и чао бамбино, вот закончится фильма и в ультрамарин мы вольемся волна за волной, если можно, Мари, дорогая Мари, тень твоя да пребудет со мной. 2008

Памятники из гранита покрываются снежком, папа, я боюсь ковида, потому хожу пешком. Шестьдесят четыре года пролетели как во сне, из дверей аэропорта ты идешь навстречу мне, это семьдесят второй, у меня штаны с дырой, мы на дедовой "Победе" возвращаемся домой. Кто спасет меня от смерти? Где ты бродишь, папа мой? Дед смеется, но упрямо говорит, что жвачка - вред. На веранде летней мама ставит праздничный обед.

Даже если дети и дом просторный, даже если мама гордится сыном - пища вдов навсегда остается скорбной. Небольшую рану прижги бензином, помни - страх врагов утоляет голод, его можно резать и есть руками, а большую рану лечи промедолом, никогда потом не рассказывай маме ни о чем, что узнал ты в юности вздорной, пища вдов навсегда остается скорбной, а итог сиротства - пространство и время, по нему идут ловцы человеков, медленно, как пахари-земледельцы, и один горит, как звезда в Вифлееме, то ли Ирода спасая, то ли младенцев, превращая слезы в ладан и мирру, превращая тебя в звучащую лиру, навсегда уловляя в светоносные сети, саму смерть превращая в лекарство от смерти. 28 октября 2016 года

В полутемное стекло дребезжащего трамвая, словно вешнее тепло, билась музыка живая. Через весь двадцатый век шел трамвай счастливый номер, падал первомайский снег, мир был гулок и огромен. Самый главный пассажир, проявив напор и смелость, получил двойной пломбир, мама в зеркальце смотрелась, Шел трамвай по Беговой, шел оркестр духовой, все, кого любил, со мной в этот день далекий были, и с покатою спиной ездили автомобили. 25 октября 2016

Волшебный сон, в котором Вальсингам, скорбя над телом златовласой Мэри, бросает в небо: «fucking dirty scum!», и в платье из сверкающих материй она к нему подходит и кладет на лоб ему сверкающие руки, сухие и горячие, как лёд, тот сон, в котором Вальсингам уйдет с могильщиком, и каменные стуки телеги стихнут в мороке зимы, тот сон, в котором смерть сильней разлуки, принадлежавший ангелу чумы, – мне передан за важные заслуги, и в нем отныне будем только мы. 2012

Хороший день для смерти был вчера, смерть сыпала остротами и пела, светла, как милосердная сестра, она спасала раненых умело, ей нравились солдаты и еще простые императорские дети, она коснулась мальчика лучом, и мальчик ожил на нездешнем свете, и в сферах горних, получив крыла, теперь летит, как огненная птица, лишь вдов солдатских на краю села смерть никогда не трогает. Боится. 18 окт. 2017 года

Музыки становится больше - меня всё меньше, нужно как-то проще смотреть на вещи, с годами боль не проходит - наверное, так и надо, я тебя прощаю, я тебя не ревную, я тебя целую в каждый дюйм листопада. Моё небо поет голосом мертвых петель обо всех, чей полет превратился в пепел, из пустынных полей доносится хоомей, и город, как судьба, выпирает всеми углами, и космос, как плотва, работает плавниками солнечных батарей. 16 октября 2013 года

Когда дрова горят в камине и блики пламени дрожат под ним, на жестяной пластине, я выхожу в холодный сад, иду к поленнице, где иней посеребрил уже дрова, и за заботами простыми проходит день мой, и листва шуршит в саду и ветер с гулом течет сквозь линию берез, собачка рыжая уснула, прикрывши лапой черный нос. Какая мгла, какая нега, какой покой разлит в полях, так тихо в ожиданье снега, что стук сердечный слышу я, и чувствую себя счастливым, смотря на голые кусты, средь поздней и негорделивой, среди бессмертной красоты. 16 октября 2017 года

Ведь как приятно убитому бойцу, услышать там - все в порядке, позвной -камень, не медли, трогай! Значит - не зря погиб и выполнил поставленную Всевышним задачу, даже если в безымянном болоте, в пятой роте на левом, при жестоком налете... Я верю что у каждого человека, пока он жив, есть и будет возможность выбора, который изменит не только его судьбу, но и многое и и у многих в будущем. Ведь даже дядя Вова не просто так нажимал на кнопку, а пытался помочь человеку. Да, наверное, можно было нажимать аккуратнее или попросить нажать скрипача - но это была бы другая история и другой фильм и стих. Так, что не будем бояться того, что будет. Ведь Гоподь нас уважает.

Николай Чечурин, военный медик, хирург. Со многими мыслями из этого развернутого читательского отзыва я совершенно согласен. Читательское мнение - самое важное. Я на этом настаиваю. Впрочем, все мы читатели в конечном счете. Вот что пишет Чечурин: В гору поднимается душа без изъяна, перед нею Петр в чинах эцилопа, «Я жена взрывателя, — говорит мембрана, — в бежецком котле за пучком укропа варятся мои промокшие берцы, желтая мабута, покрытая солью, будь так добр, апостол, подай мне смерти, я свои грехи искупила кровью, что же ты глядишь на меня, улыбаясь, где моя желанная смерть вторая?» Петр, гремя ключами от гравицапы, рукавом космического хитона, отирает лицо от кровавого крапа чуть живой души, из ларингофона сквозь помехи доносится голос Бога: "Все в порядке, Камень, не медли, трогай". "Они думают, что богу всё можно, а ему ничего нельзя. Они думают, что у бога всё есть, а у него ничего нет. Они думают, что чем больше отдашь, тем больше получишь в ответ. Но даже здесь ошибаются. Потому что надеяться на благодарность — очень по-человечески. И тогда даже у самых сильных кандидатов в боги начинается истерика. Трудно быть богом? Это неправда. Невозможно быть богом. Даже человеком быть — трудно». Д. Мельников Удивительно, как одно небольшое стихотворение может вместить столько смысла. Наверное автору удалось замедлить и проследить за мгновенной человеческой мысли. Вот убит солдат и его душа отправилась по горе вверх. Дальше, как положено - суд, который совершат высшие силы. У ворот его встречает Петр - все как положено, чинно-благородно. Но вдруг когда подошли поближе, оказывается, что апостол-то имеет чин эцилопа из фильма кин-дза-дза! Пока разбирались - ересь -не ересь, обрушивается шквал новой информации - солдат, то оказывается погиб на крайнем украинском фронте - за пучок укропа! И пока эцилоп Петр вытирает своим космическим рукавом душу новопреставленного от крови и раздумывает, что с ней делать дальше, в его шлемофоне вдруг раздается голос командира. Это означает, что свершился страшный суд. Но опять все не просто - голос звучит из переговорного военного устройства не четкий и искажен помехами. Опять буря мыслей - о том, что Бог для военных и гражданских - отец командир, батяня комбат, который решает в бою, кому умереть из подчиненных, чтобы подразделение жило и выпоонило свою задачу. А ларинофон - это вообще запредельно. Это все, что помогает нам услышать Создателя - это и церковь и священное писание и личный опыт богообщения. И как ведь интересно бывает, чуть чуть испортилась рация, нарушилась мембрана - и готова ересь - протестантская и католическая им же нет числа. Особенно обидно, когда устройство для приема-передачи вдруг начинает мнить себя непогрешимым высшим судьей, считающего себя истиной в последней инстанции. Отсюда произрастают сорняки типа - не будешь ходить в церковь по выходным - болеть будешь, плохо тебе будет... Я вслед за Бердяевым считаю, что Бог это свобода. Поэтому, он, чтобы ее не нарушить, говорит негромким голосом и через разные, индивидуально подобранные переговорные устройства. А мы, чтобы лучше его слышать и понимать должны содержать в порядке свои наушники, микрофоны и взрыватели - на всякий случай. И еще одно - вспоминая начало мистического фильма кин-дза-дза, когда Владимир Николаевич, смело нажмет незнакомую кнопку и мгновенно переносится на другую планету. Это очень важный момент перехода и он нас всех ждет. Всем придется нажать на эту кнопку, хотим мы этого или нет. Кто-то будет нажимать на нее долго и мучительно, сгорая от рака, а кто-то мгновенно - от остановки сердца и возможно, даже во сне или наркозе. Но нажать и умереть все-равно придется. И будет переход в неизвестность, в другое измерение, где новая земля, другая планета и иная бесконечная жизнь. Да, это ограничение свободы и предопределенность и результат первоподного греха, который достойной смертью и будет исправлен. А такие фильмы и стихи готовят нас к правильному и достойному переходу.

Маленькая женщина выходит в свет, в город, которого больше нет, маленькая женщина садится в такси, открывает бутылочку "хенесси", делает весомый такой глоток, достает из пачки сверхдлинный "вог", маленькая женщина смертельно больна, едем через центр - говорит она, здесь я училась - она говорит, здесь я жила - и таксист молчит, и она молчит, и глядит во тьму, видишь того парня? - сто лет ему, видишь как он молод, красив и нагл, в этом переулке он меня целовал, видишь, там, под аркой, клубится мгла? вот он выходит из-за угла в выходном костюме и котелке, белый букет у него в руке, ладно, едем дальше, вот здесь кино, мы в него ходили когда-то, но что это за вывеска? мебельный склад? ладно, поворачивай, едем назад, в хоспис, в нью-джерси, прощай, нью-йорк, вот и жизнь прошла - разве был в ней толк? что ты там вздыхаешь? ладно, молчи. Маленькую женщину встречают врачи, чемодан доносит грустный таксист, вот она в коляске - по пандусу вниз, на прощанье машет ему рукой. Что за день такой? Что за день такой?! - думает он, глядя на мигающий свет в городе, которого больше нет. 12 октября 2019 года

Дима Быков, говорят, уехал преподавать в США. Good riddance! Я бы мог уехать в НЙ, жить на Манхэттене в хорошем районе и ничего не делать вообще. Но я сижу в деревне и дружу с топором и лопатой большую часть своего рабочего дня. Почему? Из духа противоречия. Хочется лежать (на красивой женщине - зачеркнуто), пить вино, есть лучший бри, пахнущий самой гнилой тряпкой, и ничего не делать. Поэтому что? Правильно. Встал, взял лопату в руки и пошел работать. Поэты вообще дураки, устраиваться не умеют. Это нормально.