ЛОБОЙКО

Самарская область официально богатеет и реально беднеет одновременно – и это не парадокс восприятия, а статистический факт. Вчера на 63.ru вышел большой и, надо признать, качественный материал на эту тему – с цифрами, опросом на улицах и комментариями нескольких экспертов, включая мой, который вошёл почти целиком. Получился хороший разговор о том, почему официальный рост доходов не ощущается людьми как рост. Но два момента, на которых я делал акцент в комментарии, в публикацию закономерно не попали – и я их понимаю: издание работает в регионе и резонно избегает прямых оценок эффективности региональной власти. Я живу без такого ограничения, поэтому добавлю то, что осталось за кадром. Первое. Инфляция в Самарской области почти полтора года устойчиво выше среднероссийской – 7,07% против 5,59% в декабре. Официальное объяснение – структурное: высокая доля городского населения, концентрированный спрос, ремонты НПЗ. Всё это правда. Но это объяснение «снизу», а есть и вопрос «сверху»: у региональной власти есть прямые регуляторные инструменты сдерживания локальной инфляции – поддержка конкуренции в торговле, развитие логистики, контроль за тарифами ЖКХ и транспорта, содействие прямым поставкам и фермерским рынкам. Это не магия федеральной денежно-кредитной политики, это рутинная региональная регуляторика. Тот факт, что разрыв с общероссийской инфляцией не сокращается, а растёт уже полтора года, – это не приговор, но честный вопрос: либо инструменты не используются, либо используются не очень умело. Возможна и третья версия – что тема просто не входит в число приоритетных. В любом случае статистика сама по себе является косвенной оценкой качества регионального экономического менеджмента, и эту связь стоит проговаривать прямо, а не оставлять в подтексте. Второе, важнее. В материале – и это естественно для медиа, ориентированного на широкую аудиторию, – упор сделан на личные истории и официальные показатели: зарплата, бедность, вклады. Но если по-настоящему интересоваться состоянием региона, надёжнее смотреть не на отчётные строчки губернатора, а на четыре других индикатора: динамику реальных располагаемых доходов с поправкой именно на региональную (а не среднероссийскую) инфляцию, долю просроченной задолженности, объём взысканий судебных приставов и розничный товарооборот в сопоставимых ценах. Это и есть честная методологическая рамка – не выбор между «оптимистичной» и «пессимистичной» статистикой, а выбор между показателями, которые удобно публиковать, и показателями, которые точно описывают происходящее. Если читать регион через эти четыре индикатора, картина выходит однозначная: последние полтора года Самарская область находится в состоянии медленного, но устойчивого реального обеднения – при вполне приемлемой номинальной статистике. Это не катастрофа и не сенсация. Это просто другой способ читать одни и те же цифры.

Лобойко: сенатор без интриги: почему Мельникова гарантированно удерживает место в Совфеде «Единая Россия» готовится обновить состав Совета Федерации. После ЕДГ-2026 могут поменяться около 10 сенаторов от региональных заксобраний — 20 сентября 39 региональных парламентов выберут новый состав и направят в СФ своих представителей. Лобойко Дмитрий, политолог, руководитель Центра «Региональные исследования», автор телеграм-канала «ЛОБОЙКО»: ➖ Вопрос о судьбе сенаторского мандата Натальи Мельниковой – хороший пример того, как политическая интрига создаётся там, где её, строго говоря, нет. Разберём механику. Мельникова представляет в Совете Федерации законодательную власть Псковской области, то есть делегирована заксобранием, а не губернатором. Срок полномочий действующего состава Псковского областного Собрания истекает в сентябре 2026 года. Новый состав вправе либо подтвердить действующего сенатора, либо делегировать другого. Формально интрига есть, но фактически разглядеть её затруднительно. Мельникова заблаговременно прошла праймериз «Единой России» и вошла в общеобластную часть списка партии на выборах в региональный парламент. Рядом с ней в этой части списка губернатор Ведерников, спикер заксобрания Котов и ещё несколько тяжеловесов региональной политики. Это не случайное соседство: первая пятёрка общеобластного списка ЕР – это гарантированные мандаты. Причём губернатор явно идёт в роли «паровоза» и от мандата откажется. Войти туда без согласования с губернаторской командой невозможно. Значит, Ведерников её удерживает, и после выборов новый состав заксобрания, который сформируется прежде всего из списочников ЕР, спокойно делегирует её обратно в Совфед. Схема отработанная, прозрачная, скучная. Почему вообще возникает вопрос о возможной замене? Мельникова – фигура не политическая, а аппаратная. До сенаторства она руководила региональным отделением Социального фонда – структурой важной, но публично незаметной. В Совете Федерации она последовательно транслирует губернаторскую социальную повестку, регулярно хвалит Ведерникова и не создаёт самостоятельной политической субъектности. Именно это и делает её удобной: лояльный сенатор, не претендующий на собственный политический вес, – оптимальная конфигурация для губернатора, у которого нет проблем с федеральным центром и нет острых элитных конфликтов внутри региона. Ведерников переизбран в сентябре 2023 года, его полномочия истекают в 2028-м. По всем аналитическим меркам он находится в зоне устойчивости: не «старожил» с накопленной усталостью, не фигурант острых элитных конфликтов, не руководитель индустриального региона с остановленными производствами. Псковская область – не проблемный регион в федеральной повестке. Это означает, что у губернатора нет ни стимула, ни необходимости производить кадровые перестановки ради самих перестановок. Замена сенатора имела бы смысл в нескольких сценариях: если бы Мельникова стала политически самостоятельной и неудобной – она не стала; если бы появился более ресурсный кандидат, которому нужно «припарковать» мандат – таких сигналов нет; если бы губернатор хотел усилить лоббистский потенциал региона в Совфеде – но для этого нужна другая фигура с федеральными связями, а не просто замена одного технического сенатора на другого. Так что «интрига» здесь на текущий момент – жанровый приём, а не политическая реальность. Система воспроизводит себя штатно. Мельникова идёт в заксобрание, заксобрание делегирует её в Совфед. Именно так и работает номенклатурная логика воспроизводства: через встроенность, а не через конкуренцию. #Аналитика Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX / Мы в ВК / Мы в Дзен

Парковка с историей В этом году около десятка представителей региональных заксобраний сменятся в Совете Федерации – одни идут в нижнюю палату, другие уступят место людям помоложе. Ягубов, Брыксин, Бойко, Кислов, Жукова, Пушков, Усс – кто-то исчерпал ресурс, кто-то просто не явился на праймериз. Ротация плановая, предсказуемая и в общем-то скучная. Но если понимать, что Совет Федерации – это всё же не мёртвый и не декоративный, а именно спящий институт, скука внезапно оказывается обманчивой. Места в зале распределяются до начала спектакля. И совсем не факт, что спектакля не будет. Сегодня СФ выглядит примерно так: серьёзные конституционные полномочия – одобрение законов, ратификация договоров, согласование силовых назначений, санкция на применение армии – плюс полное отсутствие политической субъектности. Сенаторов не избирают граждане, их делегируют губернаторы и заксобрания, сами встроенные в единую вертикаль. Результат предсказуем: палата работает как хорошо смазанный механизм согласования уже принятых решений. Реальная функция – парковка между назначениями, федеральный статус для тех, кому он нужен, московский адрес для региональных групп влияния. Это тихое место, не трибуна, а коридор. Симптоматична нынешняя ротация: известный публичный политик с именем уходит, потому что не заявился на праймериз, на его место приходит чиновник из регулятора. Публичность в СФ не просто не нужна, а даже мешает. Нужна встроенность. Но история верхних палат не даёт покоя. Они умеют просыпаться именно тогда, когда их никто не ждёт – во время кризисов. Американский Сенат стал главной политической ареной страны в эпоху Реконструкции после Гражданской войны – не потому что кто-то так решил, а потому что исполнительная власть потеряла монополию на повестку, и элитам понадобилась другая площадка. Французский Сенат, который де Голль в 1969 году попытался упразднить за ненадобностью, мгновенно превратился в символ сопротивления централизации – провал референдума обернулся реабилитацией палаты на десятилетия вперёд. Канадский Сенат, давно получивший репутацию «спящего вулкана», раз за разом напоминает о себе именно в моменты конституционных кризисов – когда федеральный центр и провинции не могут договориться, а нижняя палата теряет легитимность. Механизм везде одинаковый. Верхняя палата создаётся как буфер – место, где элиты договариваются, когда исполнительная вертикаль даёт сбой. В спокойное время буфер не нужен. В кризис он становится незаменимым – просто потому что другой конституционно оформленной площадки для торга нет. Применительно к России это не абстракция. Совет Федерации – единственный институт, который формально представляет региональные интересы на федеральном уровне. Пока вертикаль монопольно производит легитимность, этот факт ничего не стоит. Если вертикаль начнёт давать трещины – он внезапно стоит очень много. Те региональные элиты и группы влияния, которые к тому моменту окажутся в СФ не номинально, а с реальными связями, ресурсами и взаимными договорённостями, получат институциональное преимущество, которое сложно будет переиграть быстро. Вот почему, на фоне надвигающегося транзита власти, нынешняя рутинная ротация куда интереснее, чем выглядит. Возможно, мы наблюдаем не банальные кадровые перестановки, а тихое перераспределение активов, ценность которых пока не очевидна никому, кроме самых дальновидных игроков.

Политическое похмелье после абсентеизма Сегодня в «Независимой газете» вышла моя колонка – и её центральный тезис неудобен для всех сторон одновременно. Через три с половиной месяца – выборы в Государственную думу. Двое из трёх россиян об этом не знают. Среди молодёжи до 25 лет – трое из четырёх. Одновременно «Единая Россия» завершила праймериз с конкурсом двенадцать человек на место, а съезд по выдвижению кандидатов назначен на 28 июня. Политическая машина работает на полных оборотах – в пространстве, где большинство населения физически отсутствует. Это не апатия. Это анестезия. Российский абсентеизм имеет три слоя – и ни один не случаен. Структурный – двадцать лет последовательного устранения реальной неопределённости из выборов. Люди перестают ходить на участки по той же логике, по которой перестают смотреть матч, зная счёт заранее. Ситуативный – СВО-повестка вытеснила всё остальное: майский опрос Левада-Центра фиксирует, что каждый четвёртый россиянин испытывает напряжение, раздражение или страх – доля выросла на четыре пункта за месяц. Люди хотят «не думать об этом». Институциональный – «ничего не изменит», «не верю в честность», «нет достойных кандидатов». Не абстрактная усталость – конкретный приговор процедуре. Для понимания масштаба: в США явка на выборах 2020 и 2024 годов стала одной из двух самых высоких за сто лет – исследователи Pew Research прямо связывают скачок с политической поляризацией. В ЕС явка на выборы в Европарламент в 2024-м достигла максимума за тридцать лет. Поляризация мобилизует: люди идут голосовать, потому что верят, что исход зависит от них. Россия движется строго в обратную сторону. Последовательное вытеснение любой значимой альтернативы из публичного поля производит не стабильность, а политическую анестезию. Нет конкуренции – нет мобилизации – нет явки. Система, судя по всему, воспринимает это не как проблему, а как рабочий режим. По данным источников в администрациях как минимум пяти регионов и функционеров партии власти в двух регионах, перед региональным уровнем ставилась задача зарегистрировать не менее 15% избирателей на дистанционное голосование через «Госуслуги» – с формулой «один плюс два»: зарегистрируйся сам и приведи ещё двоих. При прогнозируемой общей явке в 50% административно собранный пул в 15% зарегистрированных даёт около 30% от всех проголосовавших. Как они проголосуют – верифицировать невозможно: независимого наблюдения за ДЭГ не существует. Система не преодолевает абсентеизм широкого электората. Она его обходит. Для квалифицированного большинства ЕР нужно 300 мандатов из 450. При управляемой явке и непрозрачной платформе задача решаема при любом раскладе. Результат предрешён. Интрига в другом. Абсент знаменит не опьянением, а похмельем. Анестезия заканчивается – и боль возвращается с процентами. Система получит результат, но не получит легитимности. Это не одно и то же. Когда две трети граждан не знают о выборах, когда каждый четвёртый говорит, что участие ничего не изменит, когда институт выборов воспринимается не как механизм влияния, а как административный ритуал – дефицит легитимности не исчезает. Он накапливается. Причём не только в обществе, но и внутри элитных групп, у которых складывается собственная повестка раздражения и нереализованных амбиций. Выборы без электората не решают проблему политического участия – они её консервируют. Без канала для выражения недовольства давление не рассеивается. Оно ищет другой выход. Каким окажется этот выход – открытый вопрос. Но ответ формируется не в сентябре, в день голосования. Он уже формируется сейчас – в тишине, которую социологи вежливо называют абсентеизмом. На сайте НГ полный текст – https://www.ng.ru/kartblansh/2026-06-09/3_9513_kb.html

Почему самые травмированные города России оказались самыми гостеприимными Когда составляют рейтинги дружелюбных городов, обычно апеллируют к темпераменту – южане открытые, северяне сдержанные, сибиряки суровые, но добродушные. «Вокруг света» пошёл другим путём и попросил меня объяснить логику, которая за этим стоит. Объяснение получилось неожиданным даже для меня самого. В топе дружелюбных – Краснодар, Волгоград, Казань, Владивосток, Тюмень, Калининград, Новосибирск. В «антитопе» – Нижний Новгород, Санкт-Петербург и Москва. Первый соблазн – объяснить это арифметически: чем больше город принял переселенцев в XX веке, тем открытее. Логика понятная, но неполная. Санкт-Петербург тоже принимал волны переселенцев, и блокада выкосила коренное население похлеще любой депортации. Однако никто не назовёт его самым гостеприимным городом страны. Дело не в демографии. Дело в том, какую историю город рассказывает сам о себе. Волгоград после 1945-го собирал себя из пепла руками людей, которые специально приехали его строить. Городской миф здесь простой и мощный: мы возникли из ничего, вместе. Это нарратив созидания, и он по природе своей инклюзивен. Если ты готов работать рядом – ты уже свой. Социологи различают два типа социального капитала: bonding – связи внутри группы, замкнутые и непроницаемые снаружи, и bridging – связи между чужими, горизонтальные, функциональные. Волгоград исторически был вынужден производить капитал второго типа. Иначе просто не отстроился бы. Петербург – другая история. Его городской миф несравнимо старше и тяжелее: имперская столица, культурная столица, город-мученик, город-музей. Каждая новая травма XX века легла не на чистое место, а поверх уже существующего нарратива об особой миссии. Сформировался тип идентичности, который можно назвать «травмой высокого статуса»: мы пережили невыносимое, и это делает нас особенными. Такой нарратив эксклюзивен по природе – не потому что петербуржцы недружелюбны, а потому что принадлежность к городскому коду требует посвящения. Новый человек на улице – это ещё не носитель кода. Та же механика объясняет весь список. Тюмень, Новосибирск, Калининград – места, у которых либо не было времени выработать замкнутую идентичность, либо старая была снесена историей под корень и пришлось строить новую с нуля. Краснодар и Казань – города с многовековой традицией сосуществования разных людей, и эта традиция сама стала частью городского самообраза. Нижний и Москва – напротив, города с мощной исторической субъектностью, которая по умолчанию фильтрует чужих: сначала докажи, что достоин. Парадокс, который не сразу считывается: самые травмированные города оказываются дружелюбнее всего – именно потому, что травма лишила их привилегии закрытости. Открытость тут не добродетель и не южный темперамент. Это структурное следствие того, что городу однажды пришлось начинать с чистого листа и принимать всех, кто был готов написать на нём свою строчку.

Шесть часов про то, как устроена власть – и почему это касается каждого По приглашению директора Высшей школы менеджмента (ВШМ) СГЭУ Эллы Георгиевны Ваниной провёл однодневный семинар «Власть как среда: технологии взаимодействия с органами власти». Эту тему веду давно – в разных форматах и для разных аудиторий, в том числе в РАНХиГС. Каждый раз убеждаюсь в одном: система одинаково непонятна с обеих сторон. И государственным людям, и бизнесу. В субботу в аудитории сидели руководители и собственники из медицины, строительства, IT, нефтяного сектора, ресторанного бизнеса, юридических услуг, торговли. Люди занятые и конкретные – им не нужна теория ради теории. Им нужно понимание, как это работает и что с этим делать. Говорили про устройство системы: почему чиновник ведёт себя именно так, а не иначе – и что это означает для тех, кто с ним взаимодействует. Про 30 триллионов рублей государственных закупок, которые ежегодно проходят мимо тех, кто не понимает правил игры. Про нормотворческий процесс – где именно в нём есть легальные точки входа для бизнеса и почему большинство о них просто не знает. Про границу между профессиональным GR и тем, за что предусмотрена уголовная ответственность – она существует, она чёткая, но её регулярно не замечают в обе стороны. Разбирали кейсы – ситуации из реальной практики, где у каждой задачи есть решение, если знать инструменты. Ушли с картами стейкхолдеров, дорожными картами и, судя по вопросам в конце, с желанием продолжить. Если такой разговор нужен вашей команде или организации – пишите (контакты в профиле).

Манекены с папками ПМЭФ – крупнейший экономический форум страны, задача которого – поддерживать производство... впечатления. Соглашения на триллионы подписываются публично и торжественно. Проверить, что из этого будет реализовано, – некому и незачем. Следующий форум накроет прошлогодние обещания новыми цифрами. Это не сбой системы, это и есть система. Если экономика производит впечатление о себе убедительнее, чем саму себя, ей нужна соответствующая витрина. ПМЭФ справляется. Губернаторы в этой витрине – не продавцы и не покупатели. Формально они «привлекают инвестиции». Фактически – демонстрируют для аудитории в своих регионах принадлежность к когорте тех, кто «имеет отношение» к чему-то важному и большому. Манекены с папками для подписей? Не всегда. Здесь как раз есть что разобрать. Губернаторов на ПМЭФ имеет смысл делить не по объёму подписанных соглашений – это как раз наименее информативная цифра. А по тому, зачем они вообще приехали. Первая группа: те, кому форум не нужен – и они это знают. Собянин приезжает объявить об уже состоявшихся результатах: Москва лидирует в рейтинге инвестклимата с 2019 года, объём инвестиций впервые превысил 9 трлн рублей. Беглов подписал 74 соглашения на 731 млрд – и немедленно доложил президенту, потому что для хозяина площадки форум это прежде всего смотр лояльности. Воробьёв привёз 95 млрд и 7,7 тысячи рабочих мест по заранее упакованным проектам. Для этой группы ПМЭФ – церемония, а не переговоры. Их заслуга не в том, что они нашли инвесторов на форуме, а в том, что создали среду, в которой инвесторы пришли сами. В пресс-релизах это различие тщательно стирается. Вторая группа: те, кто продаёт реальный продукт. Кондратьев подписал с ВТБ соглашение о финансировании Северного обхода Новороссийска – около 70 млрд внебюджетных инвестиций. Хабиров – 35 соглашений на 112 млрд, включая разработку нового месторождения. У Краснодарского края есть климат, море и логистика – это не надо объяснять инвестору на форуме, это он знает до форума. У Башкортостана – производственная база и руководитель, умеющий работать не только с цифрами, но и с нарративом. Эти губернаторы продают регион, а не себя. Что, собственно, и является нормой – просто норма встречается реже, чем кажется. Третья группа: те, для кого ПМЭФ – это тест собственной команды. Федорищев – 13 соглашений на 218 млрд, широким фронтом: колёса для грузовиков, медицинский туризм, завод на ОЭЗ «Тольятти», молочный комплекс. Были бы эти «достижения» без конкретно этого губернатора? Без сомнения. Никитин в Нижнем – соглашения с МГИМО, X5 и ДОМ.РФ, без единого доминирующего профиля. Мазур в Томске – 8,5 млрд и 1600 мест, зато с внятным тезисом про науку как конкурентное преимущество. Для руководителей этой группы ПМЭФ – витрина компетентности. Качество речей, выбор партнёров, жанр публичных высказываний – всё это читается профессиональным сообществом как сигнал о том, с кем вообще имеешь дело. Федорищев, самый молодой губернатор в стране, пока демонстрирует энергию – стратегия прочитывается хуже. Но у молодых руководителей есть одно структурное преимущество перед опытными: им ещё есть что доказывать и куда расти. На этом фоне отсутствие стендов всего Черноземья и публичное молчание тамбовского губернатора – тоже сигнал. Только другого рода: присутствие без следа в политической системе, где видимость активности давно стала частью должностных обязанностей, говорит само за себя. Соглашения на триллионы останутся в протоколах. Реальный итог форума для региональной политики – другой: кто как выглядел, что говорил, кого позвал. Через год-другой выяснится, кто подписывал проекты, а кто прожекты. Но к следующему ПМЭФ об этом никто не спросит. Там будут новые цифры и они обязательно будут чуть больше прошлогодних.

Государство упростило разрешения. Осталось сообщить об этом муниципалитетам 4 июня на ПМЭФ вице-премьер Григоренко отчитался о реформе контрольно-надзорной деятельности: количество проверок бизнеса сократилось в 5 раз – с 1,5 млн в 2019 году до 273 тысяч в 2025-м. Риск-ориентированный подход, цифровые инструменты, единая система надзора. Звучит обнадёживающе. Почти. Проблема не в том, что реформа плохая. Реформа вполне рабочая – там, где она дошла. Федеральный уровень действительно стал быстрее и предсказуемее. Но разрыв между тем, как выглядит система сверху, и тем, с чем предприниматель сталкивается у конкретного окошка в конкретном муниципалитете – по-прежнему впечатляет. Глава «Деловой России» Репик прямо на том же совещании в Белом доме попросил решить вопрос формальных отказов в выдаче разрешений. Вице-премьер предложил «совместно проанализировать масштаб таких случаев». Это вежливый способ сказать, что масштаб известен, но пока не оцифрован официально. Здесь и живёт главный парадокс централизованного дерегулирования. Чем жёстче вертикаль, тем дольше любое улучшение спускается вниз – и тем сильнее итоговый результат зависит не от федерального регламента, а от того, как его интерпретирует чиновник на последней миле. Регламент говорит «10 дней». Муниципальный служащий читает регламент и находит основание для приостановки. Формально – в рамках закона. Фактически – проект стоит. Это не злой умысел и даже не саботаж. Это структурная особенность системы, где исполнитель внизу несёт личную ответственность за выданное разрешение, но не несёт никакой – за затянутый отказ. Асимметрия стимулов воспроизводит торможение даже при самых благих намерениях реформаторов наверху. Отсюда практический вывод, который редко формулируют в официальных отчётах: скорость прохождения разрешительных процедур определяется не только качеством регламента, но и тем, насколько предприниматель понимает логику конкретного ведомства – его риски, его KPI, его язык. Реформа улучшает среду. Но навигация в этой среде – отдельный навык, который среда сама по себе не даёт.

Союзное государство: когда кооперация важнее коммюнике В «Российской газете» вышел материал с моим комментарием по повестке ПМЭФ – о том, где именно интеграционная логика России и Беларуси упирается в собственный потолок. Тридцать лет промышленной кооперации дали измеримый результат: общий товарооборот, маркировка, стандарты, сборочные цепочки. «Товар Союзного государства» – рабочий инструмент. Но инструмент, который описывает происхождение продукта, а не происхождение идеи. В этом и состоит главный структурный парадокс текущего этапа. Политики согласовывают рамочные документы, чиновники выстраивают регуляторные коридоры – и делают это вполне профессионально. Однако любая стратегия до 2035 года, написанная в логике «углубить кооперацию», рискует законсервировать именно ту самую модель, которую хочет оставить позади. Переход к следующему уровню – это общий рынок капитала и НИОКР. Не как красивая формулировка в стратегическом документе, а как работающий механизм: совместное финансирование разработок, инженерные школы с взаимным признанием дипломов, совместные лаборатории. Промышленная кооперация без инвестиций в знания – это сборка на чужой интеллектуальной базе. Устойчивой такую конструкцию не назовёшь. GR-логика здесь проста и прагматична: чем конкретнее сформулирован запрос бизнеса и науки к государству, тем выше шанс, что он попадёт в итоговые протоколы, а не растворится в межведомственных согласованиях. Технологический уклад сам себя не сменит…

Выборы, конечно, «чужой праздник». Но со шведским столом… В июне президент подпишет указ о назначении выборов в Госдуму. 20 сентября выбирают депутатов нижней палаты, составы 39 региональных парламентов, губернаторов в семи субъектах. Председатель ЦИК Памфилова назвала кампанию одной из самых сложных за последние годы – и она права, хотя, вероятно, имела в виду не совсем то, о чём стоит думать предпринимателю. Распространённая ошибка – воспринимать электоральный цикл как период, когда власть занята собой и до бизнеса ей нет дела. Верно обратное. Чиновник именно в предвыборный период остро нуждается в публичных результатах: открытых производствах, созданных рабочих местах, реализованных проектах – во всём, что можно предъявить избирателю. Его мотивация договариваться резко возрастает. Окно открывается именно тогда, когда его потребность в результате совпадает с вашей потребностью в ресурсе. Проблема в том, что большинство предпринимателей в этот момент приходят с запросом на своём языке: дайте субсидию, ускорьте согласование. Чиновник думает другим: что покажу, чем отчитаюсь, кто это заметит. Кто умеет переводить – получает. Кто нет – уходит ни с чем и считает, что система не работает. Система работает. Просто не для всех. Кстати, среди прочего – об этом языке и механиках в субботу на семинаре в Высшей школе менеджмента СГЭУ. Подробности здесь. Есть и обратная сторона. Предвыборный период – время повышенной чувствительности власти к публичным конфликтам. Административное давление на бизнес не исчезает – оно меняет форму и становится аккуратнее. Это тоже можно использовать. Но только если понимаешь механику, а не просто догадываешься о её существовании…

«Новые люди» как повод задуматься По данным ВЦИОМ на середину марта, «Новые люди» впервые вышли на второе место в партийном рейтинге – 10,7%, обогнав и КПРФ, и ЛДПР. Подробно о том, почему рейтинги в нынешней конфигурации вообще мало что предсказывают – писал раньше. Сейчас о другом. Сам факт, что партия с предпринимательской риторикой и городской повесткой занимает вторую строчку – не электоральная сенсация. Это довольно красноречивый симптом. Бизнес-среда в России политически недопредставлена. Не в смысле отсутствия лоббистов или отраслевых союзов – они как раз есть, и работают. А в смысле субъектности: предпринимательский класс не имеет устойчивого политического голоса, который власть воспринимает как самостоятельную силу, требующую учёта. РСПП – это переговорная площадка, не политический актор. «Деловая Россия» – институт сигнализации, а не давления. Когда предприниматели голосуют за партию с довольно размытой (не размытую сейчас иметь чревато) программой только потому, что она апеллирует к их идентичности – это не столько поддержка платформы, сколько запрос на присутствие. Парадокс в следующем. Именно в тот момент, когда этот запрос становится видимым в социологии, его институциональные возможности минимальны. «Новые люди» не меняют архитектуру принятия решений. Они занимают место в системе, которая устроена так, что второе место в рейтинге не конвертируется ни в реальное влияние на регуляторику, ни в защиту от административного давления, ни в доступ к ресурсам на других условиях. Голосование за них – это высказывание, а не инструмент. Отсюда – практическое следствие, которое почему-то редко проговаривается вслух. Если политическое представительство бизнеса структурно слабо, то единственная работающая альтернатива – это индивидуальная навигация в институциональной среде. Не через партию, не через ассоциацию, не через публичное давление. Через понимание логики конкретных органов власти, языка конкретных приоритетов и механики конкретных решений. Это менее романтично, чем политическое представительство. Зато работает. Рост «Новых людей» в рейтинге – хороший повод задать себе вопрос: я жду, когда появится партия, которая решит мои проблемы с властью? Или я уже работаю с тем, что есть?

Смена губернатора – это давно не политика, но повод для бизнеса задуматься 13 мая Белгородскую область покинул Вячеслав Гладков, в тот же день – Александр Богомаз из Брянской. Два региона, два подписанных указа, два новых врио. Федеральные СМИ обсудили, поставили галочку и переключились на следующий сюжет. Для политического наблюдателя – рутина. Для предпринимателя, работающего в этих регионах или планирующего туда зайти, – совсем другая история. Смена губернатора в российской региональной системе – это не рядовая кадровая ротация, а структурный разрыв. Команда уходящего главы либо рассыпается, либо уходит в режим выжидания – кто останется, кто попадёт в фавор к новому, кто исчезнет тихо. Чиновники перестают принимать решения по всем вопросам, которые не относятся к категории «срочно и неизбежно». Звонки остаются без ответа. Совещания переносятся. Согласования зависают. Не из злого умысла – просто никто не хочет подписывать что-то под одним губернатором, если завтра придёт другой с другими приоритетами и системой связей. Для бизнеса это означает одно: всё, что было выстроено – неформальные каналы, понимание с профильным замом, договорённость о сроках по конкретному проекту – обнуляется. Не полностью и не навсегда, но достаточно, чтобы проект встал, дедлайн сорвался, инвестиционное решение пришлось пересматривать. В Белгородской области буквально накануне отставки бизнес-омбудсмен жаловался новому врио на инвестора, который полтора года не может получить разрешение на строительство завода – чиновники не дают. Смена губернатора в этой истории не решение, а новая пауза. Парадокс здесь в следующем. Вся логика современного регионального управления формально направлена на усиление вертикали и снижение зависимости от одного человека. KPI, регламенты, цифровые платформы для работы с инвесторами – всё это декларируется как инструменты системного, а не персонального взаимодействия. Но на практике, чем жёстче вертикаль, тем важнее личность наверху – потому что именно от неё зависит, как интерпретируются регламенты, какие KPI считаются приоритетными и кто реально принимает решения по крупным вопросам. Система, призванная снизить персональный фактор, его воспроизводит. Отсюда – практический вывод, который почему-то редко формулируют прямо. Устойчивость позиции бизнеса в регионе определяется не только качеством проекта и не только личными связями с конкретным чиновником. Она определяется тем, насколько интерес бизнеса встроен в институциональную логику региона – в принятые программы, утверждённые документы, публично заявленные приоритеты. Связи исчезают вместе с людьми. Документы – остаются. Гладков пробыл в Белгороде шесть лет. Богомаз в Брянске – одиннадцать. Это долгие, по нынешним меркам, губернаторства. Те, кто выстраивал отношения с властью через личный контакт – выиграли много времени. А потом разом потеряли всё наработанное. Вопрос не в том, виноваты ли они в такой стратегии. Вопрос в том, была ли у них альтернатива – и знали ли они о ней заранее.

Эпидемия одиночества В 2004 году, работая на выборах в городскую думу, я считал почтовые ящики: в округе на 35 тысяч избирателей около 12 тысяч ящиков. Три человека на домохозяйство. Семья была арифметической нормой. Сегодня в одномандатном округе Госдумы – 450 тысяч избирателей и… 380 тысяч ящиков: 1,2 человека на квартиру. Жизнь соло перестала быть исключением и стала доминирующей стратегией. И это не данные Росстата, а полевая арифметика. Она точнее. Нидерландский антрополог Роанн ван Ворст (Roanne van Voorst) потратила три года на то, чтобы задокументировать этот сдвиг для Западной Европы – погружаясь в сообщества полиаморов, сологамистов и тех, кто предпочитает роботов. Она обнаружила нечто на первый взгляд абсурдное: почти половина жителей Амстердама и Роттердама живёт в одиночестве и не состоит в отношениях – и одновременно именно там активнее всего экспериментируют с полиаморией. Меньше семей, больше партнёров. Разрешается парадокс, впрочем, легко – если вспомнить Энгельса, которого сегодня читают меньше, чем заслуживает его репутация возмутителя спокойствия. В «Происхождении семьи, частной собственности и государства» он формулирует неудобную для современных пропагандистов вещь: традиционная семья – это институт регулирования имущественных отношений, а не любви. Наследование, собственность, легитимность потомства. Романтика – это лишь опция, но не функция. Когда экономическая логика перестаёт диктовать форму отношений – а именно это и происходит по мере роста женской финансовой независимости – институт теряет своё несущее основание. В России на 880 тысяч браков в 2024 году пришлось 644 тысячи разводов. Комментаторы скорбят о «кризисе семьи». Но кризис – это временное состояние с надеждой на выздоровление. Здесь диагноз другой: институт выполнил свою историческую функцию и вышел на пенсию. Потребность в близости никуда не делась – исчезла только её обязательная организационно-правовая форма. Полиамория в этом контексте выглядит не как распущенность, а как попытка честного ответа на честный вопрос: как строить близость, когда контракт больше не является её основой? Попытка, надо сказать, трудоёмкая – и устроенная крайне неравномерно. Исследования фиксируют любопытную асимметрию: мужчины в полиаморных отношениях описывают происходящее в терминах свободы и автономии, женщины – нередко в терминах усталости и невидимого эмоционального труда. Новые отношения, старые роли. Прогресс не теряет чувства юмора. Работает полиамория там, где есть высокий уровень эмоциональной зрелости и способность к прямому разговору о потребностях – навыки, которые большинство людей не приобрели даже в рамках обычного брака. Для остальных это не освобождение, а умножение тревоги в геометрической прогрессии. Терапевты, судя по всему, не жалуются. Настоящий же разворот в другом. Одиночество перестаёт быть синонимом несчастья, изоляции, социального провала. Всё больше людей выбирают его осознанно: как пространство, в котором не нужно ни с кем согласовывать температуру в комнате, время отхода ко сну и политические взгляды. Социологи уже зафиксировали устойчивый тип – «счастливый одиночка»: высокий уровень субъективного благополучия, развитая сеть необязывающих связей, ноль компромиссов в быту. Это не трагедия и не эпидемия. Это новая антропология – человек, который научился быть достаточным сам для себя и выстраивает близость по запросу, а не по прописке. Институт семьи создавался в эпоху, когда выжить в одиночку было буквально сложно. Сейчас сложно другое – объяснить родственникам на новогоднем ужине, почему ты счастлив без штампа в паспорте. Почтовые ящики не лгут. Просто мы пока не придумали для этого подходящего слова. «Одиночество» – слишком жалобное. «Свобода» – слишком пафосное. Где-то посередине живёт то, что происходит на самом деле.

Исполнительный активизм Хоценко: индустриальный рост на фоне институциональных ограничений Президент РФ Владимир Путин встретился с губернатором Омской области Виталием Хоценко. Среди обсуждавшихся вопросов – развитие промышленности, поддержка участников СВО, сотрудничество с Казахстаном. Глава региона отчитался о росте экономики и реализации крупных инфраструктурных проектов. Содержательное ядро встречи составляют три сюжета. Хоценко рассказал о росте ВРП: по итогам 2024 года показатель составил 1,4 трлн рублей, в 2025 году превысил 1,5 трлн. Промышленный флагман – не просто слова: губернатор доложил президенту, что в Омске уже собирают ракеты «Ангара» – и большую А5, и малую; теперь в регион переезжает полный технологический цикл, включая обтекатели. Это реальный индустриальный сдвиг. Второй сюжет – подготовка к Форуму межрегионального сотрудничества России и Казахстана, который пройдет в Омске в 2026 году. Хоценко пригласил Путина приехать на форум очно (президент не был в Омске с 2019 года). Жест понятный: такой визит — это политический ресурс и гарантия дополнительного внимания к региону. Третий сюжет – дольщики. Именно они обнажают главный парадокс встречи. На вопрос Путина, почему проблема до сих пор не решена, Хоценко признал: проблема есть. Часть домов охвачена федеральным Фондом развития территорий – где-то предусмотрена достройка, где-то выплаты. Но часть объектов находится только в региональном перечне. «Не бросайте это, доведите до конца», – сказал президент. Прозвучало как поручение. И именно в этой реплике – вся институциональная механика: проблема, которую регион не в силах решить без федерального ресурса, годами существует в режиме «на контроле» – до момента, пока центр не счел нужным произнести слово вслух. Это даже не упрек конкретному губернатору. Это системная черта. Проблема обманутых дольщиков в России – не омская специфика, а структурный дефект, унаследованный от эпохи 1990–2000-х. Фонд развития территорий охватывает не все объекты: критерии включения в федеральный реестр таковы, что часть пострадавших граждан оказывается в «серой зоне», не получая квартир или выплат. Хоценко пояснил, что область ищет «нестандартные решения»: например, предоставляет инвестору землю по масштабному проекту, а тот в обмен передает часть квартир дольщикам. Схема изобретательная, но она говорит скорее об ограниченности стандартных инструментов, чем об их достаточности. Омская область заняла лидирующие позиции в стране по индексу производства сельхозпродукции. За последние три года почти 800 млн рублей поддержки получили 102 фермерских хозяйства. Но рост ВРП и агропоказателей – макроэкономика. Она доходит до обывателя опосредованно: через занятость, зарплаты, инфраструктуру. Омск традиционно страдает от оттока квалифицированных кадров в Новосибирск и столицы. Перенос производства «Ангары» может откорректировать этот баланс, но для этого нужны годы и реальная подготовка специалистов на месте. Политический стиль Хоценко – это стиль управленца, которого можно назвать исполнительным активизмом. Он не политик в классическом смысле: то есть не субъект с собственной повесткой и электоральной базой. Он менеджер вертикали, умеющий работать в рамках заданных параметров с некоторой эффективностью. До назначения губернатором в марте 2023 года Хоценко занимал пост председателя правительства ДНР – опыт, формирующий специфическую управленческую закалку: умение работать в условиях ресурсного дефицита и высоких ожиданий сверху. Он весьма инициативен: приглашение Путина в Омск это не просто протокол, а личная ставка. Он системен: ежемесячные штабы по дольщикам, координация с федеральными министрами. Он лоялен без подобострастия, что в нынешней конфигурации региональной власти и есть оптимальная позиция. При этом он мало отличим от большинства других нынешних глав регионов. Мой комментарий для "Региональных комментариев"

🇷🇺 Руководитель Центра «Региональные исследования» Дмитрий Лобойко – о готовящихся сокращениях чиновников в Самарской области  – эксклюзивно для канала «Русский разум».   🗣 КОНТЕКСТ: Самарский губернатор анонсировал сокращение чиновников. «До конца года численность государственных гражданских служащих и иных сотрудников органов исполнительной власти сократится с 4800 до 4 000 штатных единиц», — заявил губернатор Самарской области Вячеслав Федорищев. Пилотными ведомствами для отработки механизма сокращений численности чиновников станут администрация губернатора, министерство финансов и министерства экономического развития.  

Самарский кейс интересен именно своей многоуровневостью. Поверхностный слой – популизм с электоральной логикой. Перед одновременными выборами в ГосДуму и Губернскую думу анонс сокращения чиновников работает как сигнал избирателю: власть слышит запрос на «меньше бюрократии». Цена вопроса — ноль, если исполнение будет таким, каким оно обычно бывает. Слой второй – управленческая эквилибристика. Сложившаяся практика хорошо известна: сотрудников не увольняют, а переоформляют в ГУПы, МУПы и подконтрольные НКО, финансируемые из того же бюджета. Расходы не сокращаются – меняется строка в отчетности. Бюрократ остеётся на месте, просто его больше нет в официальной статистике госслужащих. Фокус, отработанный до автоматизма. Слой третий – структурный парадокс. На фоне анонсированных сокращений Самарская область содержит два строительных ведомства – министерство строительства и министерство градостроительной политики, которое только что лишилось руководителя. Искусственное дробление функций раздувает штат, а затем этот же штат торжественно «сокращают». Это называется оптимизацией. Отдельного внимания заслуживает Министерство по региональной безопасности – структура, существование которой сложно объяснить при наличии МВД, ФСБ и МЧС. Когда департамент вырастает в министерство без очевидного расширения полномочий – это не реформа государственного управления. Это его противоположность. Резюме простое: о реальном сокращении бюрократии можно будет говорить, когда сократится не численность в штатном расписании, а объем бюджетных расходов на содержание аппарата. Пока этого не произошло – перед нами жанр административного театра с хорошо знакомым финалом.

🇷🇺 Русский Разум

Минус 20% чиновников на бумаге: что на самом деле меняет реформа Федорищева в Самарской области Ре­фор­ма пра­ви­тель­ства Са­мар­ской об­ла­сти, объ­яв­ленная гу­бер­на­то­ром Вя­че­сла­вом Фе­до­ри­ще­вым, по­лу­чила про­дол­же­ние. Вслед за тех­ни­че­ской от­став­кой прави­тель­ства в кон­це про­шло­го года, по­сле­ду­ю­щи­ми сиг­на­ла­ми об управ­лен­че­ском кри­зи­се и даль­ней­шей пе­ре­с­бор­кой управ­лен­че­ской ко­ман­ды гу­бер­на­тор сообщил о мас­штаб­ном со­кра­ще­нии гос­слу­жа­щих. До конца года их чис­лен­ность долж­на сни­зить­ся на 20%: с 4,8 до 4 тыс. че­ло­век. Анонс сделан в точно выбранный момент: регион готовится к одновременным выборам в Госдуму и Самарскую губернскую думу. Запрос на «меньше чиновников» – один из устойчивых электоральных рефлексов. Федорищев на него отвечает. Вопрос в том, чем именно. Практика подобных сокращений хорошо известна: сотрудников не увольняют, а переоформляют в ГУПы, МУПы и подконтрольные НКО, финансируемые из того же бюджета. Строка в отчётности меняется, расходы – нет. Бюрократ остаётся на месте, просто исчезает из официальной статистики госслужащих. О реальном сокращении аппарата можно будет говорить, когда сократятся бюджетные расходы на его содержание. Пока этого не произошло. На фоне анонсированной оптимизации область содержит два строительных ведомства – министерство строительства и министерство градостроительной политики, глава которого только что лишился должности. Искусственное дробление функций раздувает штат, после чего этот штат торжественно «сокращают». Здесь же – Министерство по региональной безопасности, выросшее из департамента при наличии МВД, ФСБ и МЧС. Архитектура самарского правительства сама по себе заслуживает отдельного аудита. Выборы создают паузу. После сентября логика управленческой перестройки, скорее всего, продолжится – и уже без электоральных ограничений. Очевидный шаг – объединение двух строительных министерств: содержать их раздельно после отставки одного из министров становится всё сложнее обосновать. Вероятна и ротация в составе правительства: часть фигур, доставшихся в наследство от предыдущей команды, к тому моменту может оказаться политически избыточной. Интереснее другое. Федорищев изначально ставил перед собой, среди прочего, задачу разрыва устоявшейся связки бизнеса и власти в регионе – одной из наиболее плотных в Поволжье. Для этого в том числе был нужен человек на внутренней политике, абсолютно независимый от местных групп влияния. Логика понятна: внешний игрок, без местных обязательств. Практика, однако, оказалась сложнее схемы. Куратор внутренней политики обнаружил неожиданную близость к весьма разнообразным интересам: к структурам, осваивающим миллиарды на строительстве самарского метро; к авторам аппаратных кляуз на федеральных чиновников; к владельцам люксовой рекреационной недвижимости на Волге. Пересечение этих орбит – занятная география для человека, призванного от них дистанцироваться. Означает ли это, что после выборов конфигурация ближнего круга губернатора изменится – вопрос открытый. Федорищев демонстрировал готовность к кадровым решениям. Осенью у него появится для этого и политическое пространство, и, возможно, дополнительные основания.

Лобойко: самарский минтранс как зона турбулентности: почему уходит третий министр за два года Губернатор Самарской области Вячеслав Федорищев отправил в отставку главу регионального минтранса Артура Абдрашитова. Также произошли другие кадровые изменения. Глеб Гордеев назначен помощником губернатора в сфере БПЛА. Лобойко Дмитрий, политолог, руководитель Центра «Региональные исследования»: ➖ Самарское министерство транспорта – самое беспокойное кресло в региональном правительстве. За неполные два года его занимали трое: Иван Пивкин ушёл под уголовное дело, Сергей Карпов – под публичную критику губернатора, Артур Абдрашитов – формально «для подготовки более подробной информации по некоторым вопросам». Примечательна и карьерная траектория Абдрашитова: сначала туризм, потом транспорт, потом – неопределённость. Если продолжать логику назначений, следующий пост Абдрашитова вполне мог бы оказаться министерством чего-нибудь ещё более сложного. Но не сложилось. Официальная версия отставки – плановый аудит за пять лет – выглядит убедительно ровно до того момента, пока не вспоминаешь, что 1 апреля 2026 года возбуждено уголовное дело о хищении 87 миллионов рублей через проект яхт-клуба в Ширяево. Проект появился именно тогда, когда Абдрашитов руководил министерством туризма. Совпадение по времени – редкостное. Чиновник заплатил не за провалы на нынешнем посту, а за токсичность предыдущего. В российской региональной практике это называется «отставкой по совокупности». Назначение на пост министра транспорта само по себе было нестандартным: человек с бэкграундом в туристической сфере получил одну из самых проблемных отраслей области. Объяснялось это опытом межрегионального взаимодействия. По всей видимости, взаимодействие не вполне удалось. Теперь о Гордееве – и здесь начинается по-настоящему интересное. Участник СВО, директор «Дрон-Сервиса», советник губернатора на общественных началах. Ключевое слово здесь не «беспилотники», а «на общественных началах»: это позволяет быстро встроить нужного человека в управленческую структуру, минуя стандартные кадровые процедуры. Удобный инструмент. Но дело не только в административной гибкости. Для любого губернатора сегодня интеграция участников СВО в публичную сферу – это не просто жест признательности, это политическая страховка. Образ человека с фронтовой экспертизой в ближайшем окружении главы региона работает как символический капитал: часть вопросов об управленческих провалах снимается сама собой, когда рядом стоит человек, который «там был». Гордеев – уже второй такой советник за несколько месяцев, первым стал Терегулов, ответственный за территориальную безопасность. У Вячеслава Федорищева с самого начала не складывалось с командой. Сначала мешали министры, доставшиеся в наследство от предшественника. Потом председатель правительства Смирнов, при котором линия разграничения полномочий была предметом отдельных аппаратных усилий. Сейчас, когда команда формально своя, работа всё равно не становится бесперебойной – текучка в министерстве транспорта тому свидетельство. Переносить ответственность на предыдущую эпоху становится сложнее. Пока у губернатора сохраняется определённый кредит доверия федерального центра – назовём это «иммунитетом первого срока». Но он не бесконечен и не безусловен. В этом контексте активное выдвижение ветеранов СВО – не только в советники, но и в кандидаты на выборах в Государственную и Губернскую Думу от Самарской области – выглядит как осознанная стратегия. Когда мест в правительстве не хватает, появляется парламентская квота. Социальный лифт работает, управленческие риски диверсифицируются. #Аналитика Подпишитесь на ➡️ ПолитологОрлов / Мы в MAX / Мы в ВК / Мы в Дзен

«Выборы, которые уже состоялись» В «Независимой газете» (а следом в некоторых тг-каналах по следам НГ) вышла моя колонка – и впервые с концепцией «Номенклатура 2.0» прямо в заголовке. Это повод коротко объяснить, о чём вообще речь. Россия входит в думский избирательный цикл. Формально – стандартная процедура. По существу – стресс-тест для системы, которая не описывается привычными словами ни про выборы, ни про их отсутствие. Начну с цифры, которую легко пропустить. В 2025 году в России арестованы 155 высокопоставленных чиновников по коррупционным статьям – рекорд за десятилетие. В 2021-м было около 70. Почти половина всех дел за декаду пришлась на три с половиной года. Среди арестованных – вице-губернаторы именно тех регионов, где «Единая Россия» традиционно чувствует себя неуверенно. Это не антикоррупционная кампания в привычном смысле. Это политическая пересборка перед выборами: система избавляется от элементов с сохранившимися горизонтальными связями и автономными ресурсами. Именно здесь – ключ к пониманию того, что я называю Номенклатурой 2.0. Не советская, держащаяся на идеологии. И не постсоветская элита, балансирующая между Москвой и региональными группами интересов. Новая номенклатура – целиком зависимая, без политической субъектности и без гарантий снизу. Волна арестов 2025 года её характеризует точнее любого социологического опроса. Теперь про сами выборы. Рейтинг «Единой России» за два года упал с 43,7% до 27,3%. В стране с конкурентными выборами это называлось бы предвестием катастрофы. Но рейтинг и результат в России давно не одно и то же. В 2021-м партия при ~30% в опросах взяла 49,82% по спискам и 88% одномандатных округов. Математика убедительна. Электронное голосование (ДЭГ) в 2021-м охватывало 8 регионов. К 2026-му – до 45. Серверы в Москве, региональные избиркомы превращаются в операторов интерфейса. Многие губернаторские команды против ДЭГ именно потому, что у них налажена собственная система. Федеральный центр этот инструмент забирает – ещё один эпизод той же пересборки. Парадокс, ради которого и стоило писать: Страна входит в избирательный цикл с падающим рейтингом партии власти, рекордным числом арестованных чиновников и ВВП, выросшим на 1% вместо ожидавшихся 3,6%. Классические предпосылки для электоральной нестабильности. Но именно сейчас система наиболее методично готовится эту нестабильность абсорбировать. Институты выборов сохранены в полном объёме. Сохранён и их результат – ещё до того, как прозвучит стартовый выстрел кампании. Даже «Яблоко» – единственная из 20 партий, открыто назвавшая необходимость прекращения огня, – не преодолеет 5%, и её голоса арифметически усилят именно то, против чего поданы. Система спроектирована так, что любое несогласие с ней работает на её воспроизводство. Это и есть главная исследовательская тема – не «честные vs нечестные выборы», а то, как политические институты эволюционируют в сторону воспроизводства результата независимо от исходных предпочтений. Подробнее – в «Независимой газете»

Дмитрий Лобойко, руководитель центра «Региональные исследования»: В 2025 году в России было арестовано 155 высокопоставленных чиновников по коррупционным статьям. Рекорд как минимум за десятилетие. Для сравнения: в 2024-м – 122, в 2021-м – около 70. Почти половина всех уголовных дел за последнее десятилетие пришлась на три с половиной года, прошедших с начала СВО. Это не антикоррупционная кампания в обычном смысле слова. Это политическая пересборка. Вице-губернаторы были арестованы в целом ряде регионов, часть из которых – Свердловская, Вологодская, Курская области, Краснодарский край – числятся в «сложных» для «Единой России». Аресты там, где партия власти и без того чувствует себя неуверенно, – это не зачистка от коррупции. Это зачистка перед выборами. Система избавляется от элементов, которые перестали быть предсказуемыми. Именно здесь – ключ к пониманию того, что происходит с российскими региональными элитами в целом. Трансформация, которую исследователи фиксируют последние годы, – постепенное превращение политико-административного класса в корпус лояльных менеджеров-исполнителей, чья карьера все меньше зависит от результата и все больше от встроенности в иерархию. Этот процесс можно назвать рождением Номенклатуры 2.0: не советской, держащейся на идеологии, но и не постсоветской элиты, балансирующей между Москвой и региональными группами интересов. Новая номенклатура – целиком зависимая, без политической субъектности и без гарантий снизу. Волна арестов 2025 года очень точно ее характеризует: из системы выдавливаются те, у кого сохранились горизонтальные связи и автономные ресурсы.