Уроки истории с Тамарой Эйдельман

А что было бы, если бы искусственный интеллект появился раньше? Какие запросы отправляли бы ChatGPT Иван Грозный, Ленин, Павел I, Лев Толстой и другие исторические личности, если бы у них появилась такая возможность? В карточках первая часть этой маленькой исторической фантазии.

Создатели «Разговоров о важном» решили подойти к новой теме «Есть ли у знания границы?» особенно творчески: ученикам предлагают «интерактив», проще говоря, маленькую викторину, где надо выбирать — «правда» перед нами или «вымысел». И всё это ради одного вопроса: «Правда ли, что советские учёные смогли построить Солнце на земле?» И ответа: «Это Правда» (так и написано, с большой буквы). Детей постепенно подводят к идее, что российская наука наследует передовой и великой науке советской — и даже её превосходит, а также напоминают об атомной энергетике, забывая, впрочем, упомянуть, что её перспективы сегодня гораздо туманнее, чем казалось советским учёным. Почему я начинаю с такой мелочи, как интерактивная игра, которая на уроке займет пять минут? Потому что она очень показательна для «Разговоров о важном». Сначала предложим невинные и увлекательные факты, а потом включим в них нечто идеологически окрашенное. В данном случае — лишний раз напомним о великой советской науке и об атомной энергетике. В самом сценарии созданию термоядерных реакторов будет уделено большое место. Эта тема должна быть использована для подтверждения высочайших достижений теперь уже российской науки и ее безграничных перспектив. Но какие перспективы могут быть у учёных, которых сажают по абсурдным обвинениям, которым запрещены поездки на международные конференции «в недружественные страны» без «тщательной оценки на предмет возможной политизации», которые могут безопасно сотрудничать только с Китаем или Ираном и вынуждены предоставлять свои исследования ФСБ для контроля? Поговорим об этом на Substack.

Мэри Шелли прожила печальную жизнь. Её мать — Мэри Уолстонкрафт — была одной из первых защитниц прав женщин, а отец — Уильям Годвин — знаменитым философом и анархистом. В 1797 году, через 11 дней после появления на свет маленькой Мэри, её мать умерла от родильной горячки. Отец сам обучал девочку многим предметам, она много читала и прислушивалась к разговорам интеллектуалов, собиравшихся в их доме. Её детство было омрачено только вторым браком отца, так как отношения с мачехой у неё не сложились. В 15 лет Мэри познакомилась с молодым поэтом Перси Биши Шелли. Он был старше её на пять лет, хорош собой, происходил из аристократической семьи и находился в конфликте с родственниками. К тому же он был женат, но постоянно проповедовал принципы свободной любви. Не лучший вариант возлюбленного для юной девушки. Молодые люди постоянно встречались у могилы матери Мэри. Кажется, именно там Шелли признался ей в своей «пылкой страсти», и 17-летняя Мэри упала в его объятия. К её огромному удивлению отец, всегда выступавший против института брака, не одобрил её роман. В 1814 году влюблённые бежали из Англии на континент, прихватив с собой сводную сестру Мэри Клэр Клермонт. Но Шелли зависел от отца, не хотевшего присылать ему деньги. Пришлось вернуться в Англию и попросить денег у Годвина. А тот не дал. Мэри была беременна, плохо себя чувствовала, и ей не понравилась новость о том, что у жены Шелли как раз родился сын. Не нравилось ей и то, что у Шелли был роман ещё и с Клэр и что он предлагал ей самой завести любовника. Свободная любовь — удел романтиков. У Мэри родилась дочь, которая вскоре умерла. Увы, из её четырёх детей до взрослого возраста дожил только один. Следующие годы её жизни были полны любви и творчества. А ещё были проблемы с деньгами, запутанные отношения с родными, ревность и горе от потери детей. Покончили с собой одна из сестёр Мэри и первая жена Шелли. После этого они поженились, и Мэри Годвин стала Мэри Шелли. Завершилась их совместная жизнь в 1822 году, когда шторм разбил шхуну, на которой Шелли с другом вышли в море... А Мэри дожила до 53 лет, воспитывала сына, жила литературным трудом, помогала женщинам, оказавшимся в беде, и занималась изданием стихов своего мужа. А ещё в её молодости был год, когда она путешествовала по Швейцарии с двумя великими поэтами — Шелли и Байроном — и ещё несколькими людьми. В тот год по всему миру происходили ужасающие вещи. Беспрерывно шёл дождь, летом выпадал снег, солнце почти не светило. По сравнению с тем, что происходило, скажем, в Китае или Ирландии, злоключения Мэри Шелли и её друзей летом 1816 года были просто небольшими огорчениями. Они расстраивались, что из-за ужасной погоды не могут гулять по горам. Но в это же время по дорогам ходили толпы голодающих людей, а урожай гнил или замерзал на полях. Эта климатическая катастрофа была вызвана мощнейшим извержением вулкана Тамбора. Никто в Европе не подозревал о причине столь дурной погоды. Но в то лето юная Мэри написала свою главную книгу — историю учёного Виктора Франкенштейна, который решил покорить природу и создал страшное Существо, в конце концов погубившее своего создателя. И этот рассказ о «современном Прометее» она пронизала образами холода, льда, снега и ветра, которые в тот «год без лета» окутывали всю планету, обрекая тысячи людей на страдания и гибель. «Год без лета» — это забытая катастрофа, которую заслонили другие события того бурного времени. Когда я записывала лекцию об этой катастрофе и переменах, произошедших из-за неё в мире, то думала о том, насколько хрупко наше существование. Вулкан на другом конце Земли может повлиять на судьбу людей в Америке, Италии или Китае. Что сегодня влияет на нас? Я пишу эти строки под шум дождя, когда мой рейс отменили из-за надвигающегося урагана, и представляю себе тучи над виллой Диодати, где молодая женщина описывает холод и отчаяние и ощущает надвигающиеся на мир беды...

На мой день рождения несколько очень-очень хороших друзей подарили мне билет в театр. И не просто в какой-нибудь театр, а на спектакль *Stranger Things: The First Shadow*, который идет сейчас в Лондоне. И не просто в Лондоне, а в театре «Феникс». Ух, я сейчас читаю про «Феникс» и понимаю, какое множество удивительных людей было связано с этим местом. Построен он был по заказу британского магната Сидни Бернстайна, который создал настоящую кино/театрально/телевизионную империю: ещё в 20-е годы ему и его брату принадлежало около 60 кинотеатров и театров. Он дружил с Хичкоком, показывал в Англии Эйзенштейна и Пудовкина, помогал немецким кинематографистам перебираться в Великобританию, а позже создал мощную телевизионную компанию. В 1930 году три знаменитых архитектора построили для него в центре Лондона театральное здание. А интерьер оформил первый главный режиссёр. Звали его… Фёдор Фёдорович Комиссаржевский. Вот удивительно: когда-то, миллион лет назад, когда я собиралась поступать на театроведение в ГИТИС, мне всё время попадалось имя этого режиссёра — брата великой Веры Комиссаржевской. Но потом он как-то «исчезал». Ну мало ли — может, умер? А он не умер и прожил долгую и интересную жизнь. В 1919 году он бежал из советской России и оказался в Лондоне, где прославился и как режиссер, и как дизайнер. Говорили, что его постановки Чехова изменили восприятие русской классики как режиссерами и актерами, так и зрителями. Один тогдашний критик писал, что Комиссаржевский в своих постановках «переделал англичан в русских. Он уменьшил их бесстрастность, научил небрежно произносить судьбоносные слова, играть так естественно, чтобы зрители забывали, что перед ними играют. Он требует на сцене спокойствия, прерываемого неожиданными взрывами — иногда вызванными водкой, а иногда подавленными чувствами разочарованного идеалиста». Комиссаржевский, естественно, прекрасно знал о существовании знаменитого театра «Феникс» в Венеции и оформил интерьер своего театра в итальянском стиле:красный плюш, ковры, позолота, скульптуры на потолке и занавес, на котором — «Триумф любви» Якопо дель Селлайо. И вот теперь — *Stranger Things*, который, кстати, продюсировали сегодняшние гиганты: компания знаменитейшего театрального продюсера Сони Фридман в сотрудничестве с братьями Даффер и Netflix. Ну что я могу сказать? Моему представлению о театре то, что я вчера увидела, не совсем соответствует. Но только не подумайте, что я браню этот спектакль. Просто это было что-то другое — может быть, иммерсивное шоу или классный аттракцион. Во всяком случае, как только ты входишь в театр, то, несмотря на его старинный интерьер, ковры и позолоту, тут же погружаешься в обстановку Хоукинса. На стенах — плакаты в духе 50-х годов, показывающие разных чудовищ или призывающие принять участие в постановке школьного мюзикла. В баре/буфете работает парень, чья прическа явно должна нам напоминать о Стиве Харрингтоне, а из-за закрытых дверей зала доносятся ооочень странные звуки. А дальше, когда двери распахиваются, на сцене уже возвышается огромный экран с надписью «Филадельфийский эксперимент» — отсылка к легендам 1943 года, когда якобы военные вышли в иное пространство и высвободили некие жуткие силы. Одна из тех теорий заговора, от которых отталкивались братья Даффер, сочиняя концепцию «Очень странных дел». Ну а дальше начинается нечто неописуемое… Как это всё сделано, почему зал то вздыхает, то почти вскрикивает, и отчего в финале вдруг становится по-настоящему жалко одного персонажа — хотя, казалось бы, «жалеть» там некого. Я пишу об этом подробно на Substack, просто потому, что здесь все мысли и чувства уже не помещаются.

Мало что может быть ужаснее извержения вулкана — и не только потому что мы отчётливо понимаем, насколько бессильны перед стихией, но и потому что потоки лавы и вулканический пепел разрушительны не только для тех, кто живёт на склонах горы. У извержений бывают далеко идущие последствия. Листайте слайды → собрали для вас извержения, потрясшие мир. Об одном вулкане почти никто не слышал, и тем не менее его извержение оказало огромное влияние на всё человечество. Это гора Тамбора на индонезийском острове Сумбава: в начале XIX века она вызвала удивительные природные явления, катаклизмы и голод на всей планете. Погибло и пострадало множество людей, и почти никто из них не мог себе представить, что причина летнего снега, наводнений, холода, голода и холеры — взорвавшаяся гора посреди Индийского океана. Почему «год без лета» на самом деле не год, а минимум три? Как Тамборе удалось повлиять на мировую политику, изобразительное искусство, литературу и даже торговлю опиумом? Обсудим во всех деталях в моей новой лекции уже в субботу, 31 января! Увидимся завтра на моём YT-канале.

Василий Шуйский — наверное, один из самых хитрых персонажей русской истории, но в конце концов он перехитрил сам себя. Он происходил из знатного княжеского рода, был ветвью Рюриковичей и, казалось бы, мог прожить жизнь спокойно. Но родился он в 1552 году — а значит, молодость пришлась на правление Ивана Грозного, когда боярам было очень несладко и в любой момент тебя могли отправить на дыбу или поджарить на сковородке. Тем не менее Шуйский сделал прекрасную карьеру: в последние годы правления Грозного выполнял важные поручения и даже оказался первым «дружкой» на последней царской свадьбе. А дальше — история, в которой Шуйскому пришлось раз за разом «говорить правду», а потом — новую «правду». В 1584 году умирает Грозный. На престол вступает Фёдор, а маленький царевич Дмитрий, сын Марии Нагой, по церковным правилам считался незаконнорождённым. Вокруг слабого царя начинается борьба бояр за влияние, а рядом всё крепче поднимается Борис Годунов. В 1591 году из Углича приходит страшное известие: восьмилетний царевич Дмитрий погиб — не то убили, не то сам напоролся на ножик. В городе — бунт, толпа расправляется с теми, кого сочли виновными. И вот Василию Шуйскому поручают возглавить комиссию по расследованию. Шуйский допрашивает людей и объявляет: произошёл несчастный случай. Родственников царевича и жителей Углича сурово наказывают, Марию Нагую постригают в монахини. С этого времени Шуйский пользуется доверием Годунова — получает поручения, обедает с царём (а это всегда признак доверия). Но затем в Польше появляется самозванец, называющий себя спасшимся царевичем Дмитрием. И тут начинается то, за что Шуйского и называют «лукавым царедворцем». Сразу после смерти Бориса он клянётся, что сам видел мёртвого царевича, сам клал его в гроб — значит, новый «Дмитрий» самозванец. Проходит совсем немного времени, и Шуйский клянётся уже обратному: в 1591 году его заставили сказать неправду, царевич спасся, а убили другого мальчика. И именно Шуйский возглавляет делегацию бояр, которые встречают «царя Дмитрия» и вводят его в Москву. Дальше он, конечно, начинает новый заговор — и вскоре в Москве вспыхивает бунт, самозванца убивают, а князь Шуйский становится царём Василием. И тут он совершает удивительную вещь: становится первым русским правителем, который добровольно ограничил свою власть, целовал крест, обещая править, советуясь с боярами. А чтобы никто не думал, что он сверг законного царя Дмитрия, приказывает привезти из Углича останки царевича. Нет, уже не останки — мощи. Как раз тогда, на удивление удобно для царя, начинаются чудеса у могилы, церковь признаёт мальчика святым, а Шуйский поддерживает третью версию: царевича всё-таки убили — по приказу Годунова. Но хитрости ему не помогают. Страна разорена, восстания, польские отряды, новый «спасшийся Дмитрий», войска под Москвой, казна пуста. В 1610 году люди из окружения самого Шуйского свергли его и заставили постричься в монахи. Позже поляки увезли его в Польшу — там он сбросил монашеское платье и присягнул польскому королю. Но уже никто не считал его значимой фигурой. Так и умер Василий Шуйский — забытый и никому не нужный. И всё же он унёс с собой тайну: что же на самом деле произошло в Угличе в 1591 году? Три раза за свою жизнь он «менял показания» и говорил разное о гибели царевича Дмитрия. Чему можно верить в этой запутанной истории? Приходите на мой онлайн-квиз в воскресенье — будем вместе её распутывать.

Купила книгу Насти Рогатко «Носи с собой» прежде всего потому, что мне в последнее время очень интересно всё, что связано с Беларусью, с её культурой, историей, людьми. Когда я записывала курс лекций о Беларуси, то почувствовала, что в моём историческом образовании — не таком уж плохом — есть огромный пробел, и мне теперь постоянно хочется его заполнять. Но как только я прочитала несколько страниц, то поняла, что сейчас проглочу эту книгу — и не просто с образовательными целями, а потому что не могу от неё оторваться. Мы ехали в машине, и на каждом светофоре я открывала книгу и читала ещё кусочек. Приехала вечером домой — и уже дочитала до конца. Потом я стала думать о том, как всё причудливо складывается. Казалось бы, у меня очень мало общих точек с автором этой книги. Настя Рогатко в два раза моложе меня. У нас совершенно разные биографии — она родилась в Новороссийске в семье военного, детство провела в Украине, потом переехала в Беларусь, занималась журналистикой, потом отвечала за коммуникации в офисе Светланы Тихановской. Затем ушла оттуда и основала в Варшаве агентство стратегических коммуникаций — вот это вообще непонятные для меня слова. Но при этом, читая книгу, я несколько раз сглатывала слёзы и постоянно ощущала, что эта книга для меня и во многом про меня. Это не автобиография и не рассказ о жизни белорусской оппозиции, и не история протеста. Это двенадцать главок плюс заключение. И каждая глава — отдельная история о чём-то очень важном для автора. Они увлекательные, забавные, печальные, шокирующие. Они очень хорошо написаны. Как Настя пишет в финале: «Конечно, я рассказывала всё как было, и конечно, я всё выдумывала». Эта смесь реальности с фантазией — и, что очень важно, — с иронией даёт прекрасные результаты. Как я понимаю, не только многие персонажи книги узнали в ней себя, но они, очевидно, узнаваемы для многих. Я-то никого не узнаю, но от этого только лучше. Читаешь эту книгу не как рассказ о конкретных людях, а просто как рассказ о людях. О том, как складываются и разрушаются отношения, о том, как ужасно узнать, что началась война, о разрыве с родственниками и невозможности отказаться от любви к ним, об усталости от того, что надо постоянно делить мир на «своих» и «чужих», об ужасе расставаний с друзьями. Об осознании того, что западному миру на нас всех совершенно наплевать, об ощущении пустоты и преодолении этого ощущения, о стремлении найти новые смыслы. И эта книга, при всей её ироничности и даже выпендрёжности, при том, что в ней описана жизнь человека совершенно иного поколения, чем я, иного характера, иной судьбы, — она вдруг оказывается очень нужной и удивительно тёплой. Извините за столь затасканное книжными рецензентами слово — пронзительной. На обложке книги — фотография обнажённой спины — очевидно, самой Насти Рогатко. В интервью она говорит, что воспринимает свои новеллы как татуировки, воспроизводящие те события, которые оставили след в её жизни — иногда печальный, иногда светлый. У меня никогда в жизни не было ни одной татуировки, и мне в голову не приходило их делать. Но я читаю книгу, восхищаюсь уровнем откровенности автора, её способностью с улыбкой взглянуть на самые травматичные события, а главное — её способностью сохранять живую душу, сколько бы шрамов на ней ни было. Закончился паспорт, а новый невозможно получить за пределами Беларуси. Любимого человека объявили террористом и приговорили — к счастью, заочно — к двадцати годам. Освободить любимую бабушку из тисков пропаганды не получается. Спасти мир не получается. Как жить в таких обстоятельствах? И вот, когда читаешь книгу Насти Рогатко, то понимаешь, что можно жить даже в той ситуации, когда немедленного и быстрого спасения мира не произошло. Но если тебе удалось сохранить себя и свою душу, пусть покрытую бесконечными татуировками, то значит, жизнь продолжается. Прочитайте «Носи с собой» — вы будете смеяться и плакать, и, дочитав, почувствуете, что вам стало легче дышать.

Из Лондона в эфир Radio Londres уходили фразы, которые звучали как поэзия или откровенная чепуха — но для французского Сопротивления это были вполне конкретные сигналы: готовьтесь, действуйте, принимайте сброс, выходите из подполья. Листайте карточки → там самые известные шифры из подполья. Мы и сегодня нуждаемся в шифровании — только теперь это не строка из стихов, а защищённое соединение. Мы с командой сделали Eidelman VPN, чтобы вы могли обходить запреты и прятать свои следы от лишних глаз. Интернет должен работать для вас, а не против вас. Подключайтесь!

«Как вы себя чувствуете?» — в последние недели этот вопрос мне задают постоянно. Мне даже как-то неловко, потому что я чувствую себя точно так же, как и раньше. Дело в том, что никакое лечение ещё не началось. Зато я знакомлюсь с португальским здравоохранением и системой страхования. Hospital de Luz, в котором я лечусь, мне хорошо известен и очень нравится: хорошие врачи, вежливый персонал, классное приложение — записываешься, оплачиваешь посещение врача и даже видишь, что сейчас подойдёт твоя очередь и тебя вызовут. Всё здорово. Но вот на днях мне позвонила медсестра Маргарита. Меня уже предупредили, что она будет помогать мне во время моего лечения. И Маргарита очень вежливо, слегка даже стесняясь, сообщила мне, что моя страховая компания отказалась оплачивать радиологию, и мне надо заплатить 6600 евро плюс два раза по 97 за сопутствующую химиотерапию. Тадаммм!!! Я настолько обалдела, что просто молчала. А Маргарита так же вежливо сказала: «Может быть, вы хотите сначала переговорить со своей страховой компанией?» О да! И прихватить с собой кувалду! Но кувалда, к счастью, не понадобилась, потому что у меня есть ассистентка Вика, без которой я бы давно пропала. Вика построила всех в страховой и в больнице, и вскоре выяснилась совершенно замечательная деталь: из моей чудесной (без иронии) больницы в страховую отправили… чужие документы. А в страховой почему-то никому не пришла в голову простая мысль позвонить в больницу или мне — они просто отказали. В результате отправили правильные бумаги, страховая дала добро — а я получила большой бонус: раз начало лечения задерживается, то я решила, что не страшно задержать его ещё на неделю (спокойно, спокойно, граждане, доктор разрешила). А это значит, что я успею слетать в Брюссель, Лондон и Дублин со своей новой лекцией «Как возникают и куда исчезают нации», а потом вернуться в Португалию, записать две новые лекции для канала, провести 1 февраля онлайн-квиз об убийстве царевича Дмитрия (приходите!), а 2 февраля, в понедельник, отправиться лечиться. По-моему, классный план! Но перед лечением пришлось сделать КТ — и это был удивительно успокаивающий опыт. Очаровательная Кристиана общалась со мной час: показала зал, где будет проходить химия (он похож на большой салон бизнес-класса), подробно рассказала про лечение, побочные эффекты, выдала распечатку с объяснениями и даже со списком мест, где делают хорошие парики. Врач заранее напомнил выпить литр воды, а после процедуры мне радостно сообщили, что сейчас сделают на животе татушки, чтобы в следующий раз томография была точно на том же месте. «Никогда не хотела делать татушки», — сказала я. «А будет целых три!!!» — радостно закричала медсестра. После этого я, совершенно окрылённая, выпорхнула из отделения, достала телефон и увидела, что только что в Москве умерла моя мама. Ну что же, она прожила 96 лет, была до последнего дня окружена заботой и любовью, умерла в собственном доме и без мучений. А то, что ни я, ни её внуки не будут на похоронах, — ещё одна гирька на весах, которые определят, как наказывать кое-кого в аду. Там, впрочем, уже много гирь побольше, но пусть и наша будет. А я собираюсь тоже прожить как минимум 96 лет назло всем обстоятельствам. И да — отсылаю вас на Substack: там мои медотчёты выходят раньше и в полном объёме.

Только что археологи торжественно сообщили о результатах исследования находки, сделанной ещё в 2012 году. Это самый полный на сегодняшний день скелет одного из наших далёких предков — *Homo habilis*, человека умелого. Это очень интересные товарищи — жили они где-то между двумя и одним миллионом лет назад, и учёные до сих пор спорят, можно ли их считать действительно *Homo* — то есть они уже непосредственные наши предки, гоминиды, или же они ещё австралопитеки, и значит, нас с ними связывает более далёкое родство. Нынешняя находка, судя по всему, даст учёным много новых фактов для размышлений. Палеонтологи пришли к выводу, что рост этого молодого человека был около 160 сантиметров, а вес — чуть больше 30 килограммов. (Мама дорогая — почти мой рост, но, прямо скажем, совсем не мой вес!) Кроме того, предплечья у него были длиннее, чем у более поздних гоминидов. Попросту говоря, он хоть и был умелым и уже умел делать орудия, но всё-таки не случайно руки у него оставались длинными. Легко представить себе, как время от времени ему хотелось согнуться, забыть о том, что он «прямоходящий», и побежать, сутулясь… А может быть, вообще тряхнуть стариной, уцепиться за ветку и, благо вес небольшой, начать раскачиваться. Но, скорее всего, ничего такого он уже не делал или делал редко. Всё дело в том, что *Homo habilis* уже жили не в джунглях, а в саваннах — в этих прекрасных, огромных африканских степях, где много высокой травы, а вот деревьев совсем мало. Судя по всему, люди распрямились и стали ходить на двух ногах как раз в тот период, когда в Африке менялся климат, лесов становилось всё меньше, а саванн — всё больше. Как замечательно написал один палеонтолог, у обезьян в джунглях было три выбора: остаться жить там, где сохранялись леса; оказаться в саванне и не понять, как там жить — и вымереть; или же приспосабливаться к новой жизни. Вот это были наши предки. Деревьев мало — значит, каждый раз не удастся удрать, цепляясь за ветки. Значит, надо почаще выпрямляться и смотреть, не приближается ли какой-нибудь хищник. Знаете, как суслики становятся столбиком в степи? Вот, наверное, что-то в этом роде делали и наши предки — и выпрямлялись всё больше и больше. К тому же в саванне солнце палит сильнее, чем в джунглях. Если ты стоишь прямо, то солнечные лучи освещают меньший процент площади тела. А ещё — под лучами солнца люди сильно потели, шерсть становилась влажной, а в саваннах ночи бывают холодными, мокрая шерстка — обуза. Так люди начали терять шерсть. Ну и, наконец, в саванне мало съедобных плодов. Зато вокруг бродят и те, кто может съесть тебя, и те, кого можешь съесть ты — если, конечно, будешь быстро бегать. А бежать легче, если ты не сутулишься и длинные руки не тянут тебя к земле. Так постепенно люди стали выпрямляться всё больше. А заодно есть всё больше мяса — которое (простите, веганы) очень полезно для мозга. Жевать мясо проще, наесться им можно быстрее — и челюсти уменьшались, освобождая пространство в черепе, где мог развиваться всё более усложнявшийся мозг. Вот так медленно-медленно, в течение тысяч, сотен тысяч, миллионов лет, наши предки разгибались, выпрямлялись, становились сообразительнее. Именно поэтому саванны Восточной Африки — священное место для палеонтологов. Олдувайское ущелье в Танзании… озеро Туркана… И рядом с ним команда Мив Лики в 2012 году нашла тот скелет *Homo habilis*, о котором шла речь в начале. Когда едешь по саванне, очень легко представить себе, что где-то здесь, среди высоких трав, среди огромного количества зверей, шагали наши далёкие предки — всё дальше уходя от влажных джунглей, приспосабливаясь, развиваясь и становясь людьми. После онлайн-квиза, посвящённого загадкам первобытных людей, кто-то спросил меня, могут ли люди превратиться обратно в обезьян. Надеюсь, что нет — не для того же наши предки выходили из джунглей, не для того мы учились жить в разных обстоятельствах и преодолевали множество препятствий. Собственно, примерно этим мы и сегодня занимаемся.

В этот понедельник школьников ожидает «безобидный» разговор, посвящённый музейному делу вообще и Третьяковской галерее в частности. Что может быть лучше? Как хорошо, когда дети и подростки любят искусство, с интересом ходят в музей? Просто мечта учителя. Я много лет ходила со своими учениками по музеям, а ещё чаще отправляла их туда для того, чтобы они выполняли самостоятельные задания — сами ходили по экспозиции, размышляли, анализировали увиденное, а сейчас с огромным удовольствием провожу экскурсии в различных прекрасных музеях мира. И мне, конечно, всегда радостно, когда дети ходят в музей. Но могу точно сказать, что приторные и слащавые истории о служении Отечеству и о том, как это чудесно — ходить в музеи, могут вызывать у юных зрителей только отторжение. Хотя вообще на эту тему есть о чём поговорить. История отношений между музеями, искусством и государством — огромная, невероятно любопытная, полная практически детективных сюжетов о людях, преданных своему делу. Как я бы провела этот «Разговор о важном»? Читайте на Substack.

В 1856 году Иоганну Карлу Фульроту было 53 года. Он изучал математику и естественные науки в университете в Бонне, затем преподавал в гимназии. В 32 года Фульрот женился, у них родилось шестеро детей. В 47 лет он овдовел. Казалось, все главные события уже позади. Ему оставалось достойно встретить старость, занимаясь своим любимым делом — изучением древностей. Он и не подозревал, что важнейшее событие ещё впереди. Рабочие, добывавшие известняк, обнаружили в долине реки Неандер, в небольшой пещере, заполненной илом и покрытой глиной, какие-то кости. И здесь сошлись счастливые для науки звёзды. Во-первых, рабочие сообразили, что это не следы преступления, а останки существа, жившего очень давно. Во-вторых, они не выбросили находку, а отнесли «господину учителю». А Фульрот понял, что перед ним — вроде бы человеческие кости, а вроде бы и не совсем. И он отвёз их в Бонн к профессору Герману Шафгаузену. Шафгаузен был известен интересом к останкам древних людей и высказывал новаторские для своего времени идеи. Дарвин ещё обдумывал свою теорию. Господствовало представление о том, что все существа оставались неизменными с момента сотворения мира. А Шафгаузен писал, что неизменность живых существ «не доказана». Фульрот и Шафгаузен начали изучать найденные кости и заявили, что это останки «допотопного» человека, отличающегося от нынешнего. Это вызвало волнение в научном мире. Разные люди — причём не мракобесы, а серьёзные учёные, — возражали и говорили, что это такой же человек, как и мы: жил он действительно очень давно, но болел рахитом, поэтому у него такие странные кости. Было даже высказано замечательное предположение, что это останки русского казака, воевавшего в Германии во время наполеоновских походов. Череп у него какой-то странный, потому что он был грубиян и пьяница, а кости короткие и согнутые, потому что он большую часть жизни проводил в седле, а всем известно, что кавалеристы — кривоногие. Но всё-таки постепенно, медленно, в спорах и скандалах была установлена истина. Это были останки древнего человека, отличавшегося от современного. Впечатление он производил не очень приятное. Коротконогий и короткорукий, череп со скошенным лбом — в общем, какой-то недоразвитый. Его даже хотели назвать Homo stupidus — Человек Тупой. Но в конце концов остановились на нейтральном «неандерталец» — тот, кто найден в Неандертале, долине реки Таль. За прошедшие уже почти два века отношение к неандертальцам сильно менялось. Их считали тупыми, ни на что не способными полуживотными, которых легко победили пришедшие вслед за ними в Европу Homo sapiens. Уильям Голдинг в своём романе «Наследники» сделал их наивными и чистыми жителями мира, исчезающего под давлением жестокого прогресса. А за последние десятилетия выяснилось, что неандертальцы были не так уж плохи. Я этому очень рада, потому что они всегда вызывали у меня симпатию — как любые побеждённые. Сегодня мы знаем, что не так уж они были страшны, что, скорее всего, они умели говорить, строить какие-то жилища. Они хоронили своих мёртвых — и всегда, везде — от Сибири до Испании — укладывали их в землю в скорченной позе. Мы не знаем точно почему, но можем предположить, что у них уже были какие-то ритуалы и представление о загробном мире. Возможно, они поклонялись медведям, чьи черепа часто находят рядом с неандертальскими захоронениями. Есть даже учёные, которые предполагают, что у неандертальцев уже зарождалось искусство. Ну а генетические исследования последних десятилетий показали, что в каждом из нас есть немножко неандертальских генов. Ну совсем чуть-чуть, но есть! В общем, интересные это были существа — выносливые, приспособленные к тогдашнему холодному климату и не подозревавшие, что в какой-то момент из Африки нагрянут их будущие победители. И так как мне интересны неандертальцы, то большая часть онлайн-квиза в воскресенье будет связана с ними. Но не только с ними. Будем говорить об обезьянах и много о чём другом. Приходите!

Уже довольно долго сижу перед компьютером и думаю, как мне объяснить моим читателям, насколько для меня было важно записать лекцию о Михаиле Лунине. Обычно тексты о лекциях рождаются у меня легко и быстро — материал уже изучен, лекция записана, всё просто. А сейчас я волнуюсь. С чего начать? Рассказать, что я помню, как мой отец в конце 60-х годов работал над биографией Лунина, как он сидел в архивах, уезжал в Сибирь и возвращался, как обычно, переполненный рассказами? Я была в начальной школе и мало что могла понять, но мне было ясно, что происходит нечто очень для него важное. У меня ощущение, что Лунин был со мной в течение всего моего детства — потому что папа постоянно говорил о том, что его волновало и о чём он писал. Потому что это постоянно обсуждалось у нас дома. Лунин был со мной в моей юности, когда вдруг самые разные люди объясняли, как книга моего отца повлияла на них. Это были те, кто прошёл советские лагеря и психушки, и те, кто уехали в эмиграцию. Чем-то им был важен этот упрямый, вредный, нахальный кавалергард, который не сдавал свои позиции ни в Петропавловской крепости, ни на каторге, ни в ссылке, ни в последней своей, самой ужасной тюрьме. Лунин был со мной во взрослые годы, когда я задавала своим ученикам читать его биографию, и они продирались сквозь страницы взрослой книги — кто-то с мучениями, а кто-то легко, но я уверена, что и с многими из них он с тех пор остался, и они о нём помнят. Да, конечно, его не пытали электрошокером, не надевали ему на голову пакет, не избивали. Его тюрьма была другой. Но даже той тюрьмы для большинства его друзей было достаточно, чтобы начать плакать, каяться, давать многословные показания, называя даже тех, о ком их не спрашивали. А он сохранил свою внутреннюю свободу до последних дней. И поэтому сегодня Лунин тоже со мной. Я не буду писать глупостей вроде: «Я уверена, что и сегодня он бы...» Кто из нас в чём может быть уверен? Но неплохо помнить о человеке, который отказывался давать показания на своих друзей — и так и объяснял, что это противоречит его убеждениям. А в ссылке, когда казалось, всё уже было проиграно, он продолжал стоять твёрдо и прямо. Совершенно не хочу обижать других декабристов. Они жили в Сибири достойно, сделали там много добра. Но они просто строили свою новую жизнь в навязанных им суровых обстоятельствах. А Лунин хотел сам определять свою жизнь, поэтому он продолжал бороться. Единственным оставшимся у него оружием было его слово — и он его использовал в полной мере. При этом он прекрасно понимал, что его письма читают, что за распространение его нелегально отправленных сочинений он понесёт суровое наказание. Но всё равно — делал то, что считал нужным. И очень характерная вещь — когда его снова пришли арестовывать — уже в сибирской ссылке, то его провожали и крестьяне, и его друзья — другие ссыльные, и даже бывший каторжник-уголовник. Всем он был чем-то интересен. Когда я записывала эту лекцию, то думала об Алексее Навальном. О том, как он прекрасно понимал, что его ждёт, но вернулся в Россию просто потому, что считал это правильным. И о том ощущении полной свободы, которое исходило от него во время его последних судов и ареста, и пребывания в последней, жуткой тюрьме. И о том, как его смогли убить, но не смогли сломать. Как Гамлет говорил Гильденстерну: «Смотрите же, с какою грязью вы меня смешали. Вы собираетесь играть на мне. Вы приписываете себе знание моих клапанов. Вы уверены, что выжмете из меня голос моей тайны. Вы воображаете, будто все мои ноты снизу доверху вам открыты. А эта маленькая вещица нарочно приспособлена для игры, у неё чудный тон, и тем не менее вы не можете заставить её говорить. Что ж вы думаете, со мной это легче, чем с флейтой? Объявите меня каким угодно инструментом — вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя». Вот Лунин был тоже из таких. Надо нам почаще о нём вспоминать.

Во все века власти пытались избавляться от соперников, а также от инакомыслящих и неугодных — но поскольку физическая расправа не одобряется обществом, их сажали в тюрьмы или отправляли в ссылку. Часто эти люди проводили время в заключении с пользой: обдумывали свою жизнь, формулировали точку зрения и, если удавалось, потом публиковали. Из неволи вышли мемуары, биографии, сборники писем, исторические труды, стихи и романы, многие из которых стали бестселлерами своего времени, а некоторые — драгоценностями в сокровищнице мировой литературы. Листайте слайды → собрали для вас людей, которые написали важные вещи в заключении или ссылке. А про одного из них, декабриста Михаила Лунина, мы поговорим подробнее уже завтра, в субботу 17 января! Расскажу, как лихой кавалерист, обожавший розыгрыши, стал борцом за освобождение крестьян от крепостного права и одним из самых интересных людей и значимых политических мыслителей своего времени. Увидимся в субботу на моём канале!

В тот момент, когда половина Европы занесена снегом, отменяются авиарейсы, Париж парализован, в Москве сугробы, невероятные даже для Москвы, — вот в такой ситуации песенка «Let It Snow, Let It Snow, Let It Snow» почему-то уже не кажется такой милой, как обычно. И к тому же Рождество прошло, Новый год позади, ёлочные украшения пора разбирать. Я держалась несколько дней, глядя, как везде исчезают фонарики и венки. В моём подъезде венки висели на двух дверях — моей и ещё соседей сверху. Каждый день, приходя домой, я поглядывала наверх — всё ещё висит? Ну и хорошо. Всё-таки до Старого Нового года ещё несколько дней. Но вот позавчера соседи венок сняли, и я позорно дала слабину — тоже убрала. Ёлочка всё ещё стоит, но просто потому, что времени нет ею заняться. И «Let It Snow» уже никто не заводит… Минуточку… А кто, собственно, объяснил нам, что эту песню надо слушать в декабре у ёлочки? Очевидно, всё началось с американского певца Вона Монро, который в 40-е годы буквально на глазах превращался в звезду. На День благодарения в 1945 году — то есть в конце ноября — он выпустил свою запись. К Рождеству её уже слушала вся Америка. Легко себе представить: осень — зима 1945 года, только что закончилась война, солдаты возвращаются домой, потихоньку начинает восстанавливаться прежняя жизнь. В этой ситуации, конечно, так приятно послушать, как красивый баритон поёт о том, что погода за окном ужасна, но у нас в доме всё хорошо. Горит огонь, мы с тобой вдвоём — и я никак не могу уйти, потому что мы всё прощаемся и прощаемся, обнимаемся и обнимаемся. В доме тепло, а за окном снег. Ну и пусть — «Let It Snow, Let It Snow, Let It Snow!» И хотя в самой песне про Рождество нет ни слова и в доме у влюблённых никакой ёлочки — только камин и попкорн, — но все каким-то образом сразу же поняли, что речь идёт о зимних праздниках. Потом эту песню с огромным успехом исполнял Фрэнк Синатра, потом Дин Мартин — ну и дальше до бесконечности. В Португалии для её исполнения объединились два сладкоголосых дуэта — португальцы Anjos и два брата из Сан-Томе — Calema. По-нашему, по-португальскому, песня называется Vai Nevar, и в ней уже нет никаких влюблённых, уединившихся в тёплом доме. Там речь идёт о том, что приближается Рождество, время любви, и поэтому вся семья собирается за одним столом. А самое удивительное — это то, что песня-то была написана вообще в абсолютно другой ситуации. В июле 1945 года поэт-песенник Сэмми Кан и композитор Джул Стайн изнемогали от невероятной жары в Калифорнии, где, как известно, снега не так уж много. Тогда-то им и привиделся тёплый дом, где за окном идёт густой снег. Как написал Рэй Брэдбери в «Вине из одуванчиков»: «Ах, можно только пожалеть мальчишек в Калифорнии, где тенниски носят круглый год и даже не представляют себе, что значит отряхнуть с ног зиму, сковырнуть железные кожаные ботинки, набитые снегом, налитые дождём, и побегать денёк босоногим, а после зашнуровать первые новенькие тенниски в этом году — а это даже лучше, чем бегать босиком». То, что Нора Галь, переводившая Брэдбери, когда-то назвала теннисками, — это ведь наши сегодняшние кроссовки. Просто в СССР такого слова ещё не было. А вот мысль о том, как здорово, что зима сменяется летом, а потом снова возвращается, — это во все времена понятно. Наверное, Кану и Стайну было что вспоминать о зиме. Кан (который на самом-то деле Коган) родился в Нью-Йорке, куда его родители приехали из Галиции. А родители Стайна (который, вообще-то, Штайн) уехали из той части Украины, которая входила в Российскую империю, сначала в Лондон, а потом в США. Так что воспоминаний о снеге у обоих авторов песни, наверняка, было много. И я их очень хорошо понимаю. Сейчас, когда я сижу рядом с огромным океаном и со всех сторон слышу, как снег остановил жизнь там, помешал чему-то тут, то думаю о том, как неплохо было бы пройтись на лыжах по зимнему лесу, а потом прийти в тёплый уютный дом. Последний раз я это делала в начале февраля 2022 года. Ну ничего. Ещё покатаюсь. Let It Snow!

Иногда в конце сериала героям обещают простую человеческую мечту: «уедем туда, где море, чайки и тишина». В такие моменты мне всегда хочется спросить: а вы точно посмотрели, что это за место на карте? А то бывают города, которые словно специально придуманы так, чтобы вокруг них нарастали слой за слоем: легенды, конспирология, страх… И потом всё это вдруг превращается в сюжет. Есть на Лонг-Айленде городок Монток, связанный с огромным количеством рассказов о паранормальных явлениях и теорий заговора. Рабочее название сериала «Очень странные дела» было «Монток» — и только потом действие перенесли в вымышленный Хоукинс в Индиане. А в реальном Монтоке долгое время существовала военно-морская база, и вокруг неё — целая мифология: там якобы проводились эксперименты с психологическим оружием, электромагнитными полями и развитием суперспособностей у людей. В начале 80-х двое мужчин, Престон Николс и Ал Билек, заявляли, что в детстве их похитили военные и ставили над ними эксперименты, а воспоминания потом стёрли — но во взрослом возрасте им удалось «восстановить память». Дальше начинается жанр, который я обожаю и которого одновременно побаиваюсь: когда авторы будто бы всё время подмигивают читателю — это выдумка или правда? В начале 90-х Николс в соавторстве с Питером Муном выпустил целую серию книг «Проект Монток», и там уже не просто «эксперименты», а настоящий конструктор конспиролога: гигантские лаборатории, строительство которых никто не заметил, целые подземные здания, похищенные бездомные подростки, тайные захоронения. Дальше ещё лучше: туннели во времени, «гиперпространство», исчезнувшие эсминцы и люди, которые выпадают из одной эпохи в другую. А потом можно приписать этому месту всё на свете: и что там снимали фальшивую высадку на Луну, и что там изобрели интернет, и что там создали и выпустили в мир ужасных монстров и страшные болезни. Ужас просто, а не городок. Тут меня больше удивляет даже не то, сколько всего можно накрутить вокруг одной точки на карте, а то, сколько людей во всё это верит. Но есть и другая сторона — гораздо более интересная. Мне ужасно любопытно наблюдать за тем, как братья Даффер взяли эти мрачные страхи и городские легенды — и сделали из них совсем другую вселенную: ироничную, тёплую, местами страшную, но всё равно сказку о детстве и волшебстве. Все эти «люди с особыми способностями», «другие измерения» и «монстры» из конспирологического кошмара превращаются в историю о человечности, дружбе и взрослении, от которой трудно оторваться. Полная версия текста — в Сабстеке: там я уже разбираю всё подробно. Приходите, но учтите: будут спойлеры!

Дорогие друзья, вы даже представить себе не можете, как я благодарна за ту огромную лавину любви и поддержки, которую вы на меня обрушили! Когда я начала описывать свои медицинские приключения, то делала это прежде всего для себя самой. У меня есть такой любимый жанр — ироническое описание собственных злоключений. Расскажешь друзьям со смехом, как опаздывала на самолёт, как снимали с рейса, теряли багаж, как падала в джунглях с мула в липкую грязь, и вот уже то, что вчера вызывало слёзы, сегодня превращается в смешную историю. Написала я про свои болезни, и мне стало веселее. Но я совершенно не ожидала, сколько людей начнут беспокоиться о моём здоровье. Я получаю слова поддержки от друзей и знакомых, от выпускников и тех, кто слушает мои лекции или ездит со мной в поездки. Очень здорово, когда тебе пишет давний-давний выпускник, с которым уже вроде бы потеряна связь, а оказывается, что он хочет пожелать тебе выздоровления. Я недавно прочитала в прекрасном телеграм-канале «Японист-гедонист» о том, какие болезни были в Японии в эпоху Хэйан — в дивном средневековье. Так вот, там было заболевание под названием ё-бё, которое описывалось следующим образом: «способность сказаться недужным, дабы, чувствуя заботу окружающих, блаженствовать благодаря своему притворству». У меня, к большому сожалению, не ё-бё, я и правда «недужная», но как я хорошо понимаю этих средневековых симулянтов, которые блаженствовали, чувствуя заботу окружающих. Мне уже предложили отправиться лечиться в Израиль, Германию, Австрию и Швейцарию. Спасибо, друзья, но мне нравятся португальские врачи, которые мной занимаются. Мне уже предложили собрать для меня деньги, а один очень хороший человек, с которым мы уже не раз путешествовали вместе и вообще подружились, взял — и перевёл мне тысячу евро, что, конечно, просто превратило меня в лужицу из сладкого сиропчика. (Пожалуйста, не пытайтесь повторить этот трюк в домашних условиях — у меня очень хорошая страховка.) Мне столько раз сказали, что я сильная и всё выдержу, что теперь, что бы ни было дальше, придётся соответствовать вашим представлениям обо мне. Удивительно то, сколько человек, с которыми я достаточно часто общаюсь, сообщили мне, что у них тоже были онкологические заболевания. Поразительно то, что я об этом ничего не знала. Я вижу, что сейчас многие люди не решаются писать прямо мне, а пишут моим родным и близким, потому что не решаются «меня беспокоить». Похоже, что обсуждать тему рака всё-таки ещё страшновато. Да ничего не страшновато — давайте всё обсуждать. Мы же не скрываем друг от друга, когда заболеваем гриппом. А ещё, наверное, вывод из большого количества тех, кто уже переболел раком или лечится сейчас: граждане, не забывайте проверяться. Простейшая логика — я сделала чекап больше года назад, и если бы сразу занялась удалением полипов, то, может быть, и метастазов бы не было. Мораль старая как мир, но не теряющая значения: не надо тянуть. В общем, я жива-здорова (тьфу-тьфу-тьфу), пока что чувствую себя точно так же, как неделю назад — до того, как мне сообщили неприятные новости. Никаких подробностей своего лечения я ещё не знаю — узнаю в четверг. Вот это меня волнует, потому что я не понимаю, как это отразится на моей работе и на моём безумном расписании. А пока что я возобновила онлайн-занятия со своим любимым московским тренером Володей, работаю, гуляю с внучками и не унываю. Когда начну унывать, то обязательно вам сообщу, чтобы вы меня утешали.

Вторую неделю в Иране бушуют протесты. Ситуация напряжённая — и развиваться она может в самых неожиданных направлениях. Иранцы, вообще-то, протестуют раз в несколько лет, но на этот раз масштаб другой: не только крупные города, но и провинция, и началось всё не с университетов, и не с выступлений городских интеллектуалов. Как пишет востоковед Руслан Сулейманов, «Показательно, что этот процесс начался не в университетских кампусах, как это бывало прежде, а с экономического центра и столицы всего Ирана — с рынка, где основной удар инфляции и падение курса пришлись на валютных менял и владельцев небольших лавок. Они начали этот протест, и к ним уже стали присоединяться все остальные». Но и это ещё не самое удивительное. Вдруг посыпались сообщения о том, что протестующие выступают за возвращение монархии. Вот тут я по-настоящему сильно удивилась. Последний шах Ирана, Мухаммед Реза Пехлеви, был свергнут в 1979 году — почти полвека назад. Пытаюсь перенести это на российскую почву: это всё равно как если бы в 1967 году в СССР начались массовые протесты с требованием возвращения монархии. Можете себе такое представить? Вот я тоже нет. Впрочем, у Ирана есть важное отличие: здесь не пресеклась прямая линия наследования, и старший сын свергнутого шаха после смерти отца провозгласил шахом себя. Большая часть жизни Резы Пехлеви прошла в изгнании. Когда в Иране разразилась революция, он в США проходил обучение на военной базе — готовился стать лётчиком. (Вообще-то впервые он вёл самолёт в 11 лет!) С тех пор он, естественно, никогда не возвращался в Тегеран. И я вдруг поняла, что даже когда записывала лекцию об Иране, не задумалась: а что стало с семьёй шаха? Вот они уехали — и дальше их как будто сдуло с шахматной доски истории. Стала гуглить и увидела: более или менее нормальная жизнь, по крайней мере внешне, была только у принцессы Шахназ. Её хотели выдать за Фейсала II, короля Ирака, но она отказалась — и это оказалось везением: в 1958 году в Ираке произошла революция, и короля убили. Шахназ живёт в Швейцарии. А с остальными всё было ужасно: попытки учиться, бесконечные «бросали — начинали снова», депрессии — и поражения. Сначала сестра, а потом и брат Резы Пехлеви покончили с собой. Ещё одна сестра пыталась стать детским психологом, но, по словам матери, её не брали работать — всех пугало происхождение. Но вот сам Реза Пехлеви, похоже, всегда знал, что ему надо делать. Все эти годы он пытался объединить иранскую оппозицию и возглавить её — и, честно говоря, мало кто за пределами диаспоры обращал на него внимание. При этом он в основном говорил разумные вещи: за либеральный и светский путь, за то, что иранцы должны сами решать свою судьбу, и о том, что в «Иране будущего» придётся ограничивать власть военных. И он совершенно не настаивает на возрождении монархии, предлагая себя скорее как координатора разных политических сил в переходный период. И вот этот уже немолодой человек, большую часть жизни проживший, казалось, впустую, вдруг оказался в центре внимания. У иранского сопротивления нет единого лидера — может ли им стать Реза Пехлеви? Одни считают это вполне реальным, другие говорят, что мощного монархического движения нет. Сегодня на демонстрациях всё чаще слышны монархические лозунги. Что будет дальше? В Иране отключили интернет, связь с внешним миром очень осложнилась. Погибшие от выстрелов полиции уже есть, но казней протестующих, в отличие от прошлых лет, пока не было. Интересно, как быстро устареют все сегодняшние прогнозы?

Первый «Разговор о важном» в новом календарном году — «Как создают мультфильмы?» На обложке — кот Леопольд, Смешарики, Малыш и Карлсон. Как всё мило и по-доброму. Наконец-то! Ценности, которые должны формироваться на этом занятии, определяются как «приоритет духовного над материальным» и «гуманизм». Я, вообще-то, за — но только последние годы за этими благородными фразами обычно скрываются рассуждения о духовности России в противовес материальному Западу, а там уже выползают разговоры о традициях и скрепах. И знаете, скажу вам как человек, который в жизни обычно пренебрегает материальным и явно считает для себя приоритетной духовную жизнь: видали мы этих людей, живущих одной духовностью и с горящими глазами идущих всё крушить. В чём же якобы заключаются ценности нашего общества и что за мультики их передают? Они не просто слащавые и пошлые до невозможности — я с содроганием вспоминаю, что в «обновлённом» Простоквашине появляется Путин. У меня ощущение, что передо мной — какая-то совершенно иная, чуждая мне вселенная, в основе которой торжество бездарностей. Задача её очевидна: промывка мозгов, в первую очередь — молодому поколению. Но есть же и по-настоящему человечные, по-настоящему гуманные мультики, которые никогда не пройдут эту новую цензуру и не попадут в официальный сценарий «Разговоров о важном» — о них и о том, как их протащить в этот, с позволения сказать, урок, тоже поговорим у меня на Substack.

Началось всё больше года назад, когда я, как человек, ответственно занимающийся своим здоровьем (сарказм), прошла чекап… … Друзья, я начинаю протоколировать процесс своей болезни и, надеюсь, будущего излечения. Уместить все мысли и чувства в посты соцсетей не получается, поэтому отсылаю вас к моему Substack.