Rêves de Borée

Эта книга — история народа и Змея. Отдаленный народ, столь же многочисленный, сколь и гады морские, веками погружался в пучины невероятного приключения. Эти люди дали Змею ужалить себя, и их приключение, исполненное сложных тайн и божественной простоты — это поиск вечности через отравление. А потому они имеют мало общего с другими народами мира. Это — порода старых моряков, они продолжают традицию тех, чей парус бороздил моря до Потопа. В то же время это и народ горцев, сохраняющих секреты вершин. В общем, это народ, отмеченный касанием богов. И теперь я вместе с ними. Мигель Серрано "Змей рая"

Как говорит легенда, многие столетия назад Змей вышел из моря и вырастил крылья. Как спинной хребет человека развивается из клеток эмбриона, так в невинной радости рос Крылатый змей. Отправившись в путешествие к звездам, к Утренней звезде, он вдруг оказался низвергнут валами великого Потопа, воды которого захлестнули землю. Крылатый змей не утонул тогда, но крылья утратил. Не будь разрушены крылья, Змей наверняка достиг бы Утренней звезды, и там, в просторном дворце, состоялась бы встреча. Радость этого свидания можно выразить лишь слезами, что сливаются в плоде вечности. Мигель Серрано "Змей рая"

Когда Змей скользит под поверхностью фосфоресцирующего моря, он один из многих: змеев столько, сколько мужчин на земле. И всё же, в определенном смысле Змей — единая сила, хотя и принимает множество форм, подобных Гидре или Морскому чудищу, которых в древние времена, закрыв глаза, в восторге созерцали моряки. Ведь его можно увидеть только плотно сомкнув веки, чтобы раскрылось третье око — только оно способно воспринять Змея. Мигель Серрано "Змей рая"

Прежде чем змей обвился вокруг ствола Райского древа, он обитал в водных безднах под его корнями. А после, как хре-бет человека поднимается из темных и чувствительных облас-тей пояса к свободному в движениях торсу, так и Змей поднял-ся к высоким ветвям, где его бледную холодную кожу смогло обогреть солнце. В тех тайных глубинах, откуда он выплыл, он наслаждался простейшей стихией, а встретившись с силой солнца, отпрянул и одновременно вытянулся ему навстречу. Итогом стал конфликт света и тьмы, поскольку сила Змея теку-чая и вместе с тем мёрзлая; она отравляет и обожествляет. Кто– то назовет яд Змея Богом, кто–то — Бессмертием. Древо Рая также поднимается из темных водных глубин, наделяющих сочностью созревшие плоды. После солнце высу-шит плод, растворив его горечь и сделав сладким. На вершине этого Древа можно найти просторный дворец. И здесь, в его главном зале, встречаются двое, сливаясь в объятиях. Они ис-кали друг друга так долго, и теперь, наконец, встретились. Их радость так велика, что они плачут от счастья, и каждая слеза становится плодом на Древе. Мигель Серрано "Змей рая"

На последующих страницах читателю предстоит встреча с рядом упоминаний о потерянном континенте Атлантиды, ко-торые могут смутить современный рассудок. Я настаиваю на том, что эти упоминания несут только символический смысл и проясняют духовные материи; они не имеют отношения к су-ществующим физическим и географическим объектам. Атлан-тида, о которой я говорю, должна происходить из видения кол-лективной души о далеком прошлом, о потерянной цельности, и о том Рае, который мог никогда не существовать — хотя эхо его образа в коридорах времени улавливают все поколения. Скажем так: моя Атлантида взывает к внутренней реальности, столь же реальной, как и мир вокруг нас. Мигель Серрано "Змей рая" Алмора, Индия

Первое, что нужно установить, — это то, что выбор термина «языческий» для общего обозначения чуждых христианству мировоззрений и традиций весьма неудачен, отчего мы сами сожалеем об использовании этого выражения ранее. Действительно, слово paganus — это по своей сути пренебрежительное, если не оскорбительное слово, использовавшееся в полемике первыми христианскими апологетами. Также «язычество» не только как термин, то есть как слово, а как содержание и концепция, является полемической выдумкой и находит очень слабое соответствие в реальном дохристианском и нехристианском мире, если не принимать во внимание периодов явного упадка. Чтобы утвердить и прославить новую веру, некоторые христианские апологеты стали (зачастую систематически) искажать и обесценивать почти все предшествовавшие доктрины и традиции, которым потом было дано совокупное и пренебрежительное обозначение «язычество». Юлиус Эвола "Недоразумения нового язычества"

Если в своей лихорадке бега, втягиваясь в неё всё дальше, словно томящийся жаждой или преследуемый человек, современный мир не покончит с крайними последствиями романтизма, вновь установив равновесие, не прекращая, а объединяя и централизовывая действие, совершая мужское, солнечное и активное деяние, то невозможно будет восстановить то, что в широком смысле можно называть классическим опытом: любовь к космосу в противоположность хаосу; форме в противоположность бесформенности, этосу в противоположность пафосу, ясности в противоположность полумраку, различающемуся и «дорийскому» в противоположность смешанному, беспокойному и беспредельному. Юлиус Эвола "Преодоление активизма"

Сегодня превозносится слепой и инстинктивный порыв, который действует, не зная почему, не имея возможности измениться, овладеть собой, создать в себе центр, предел, свет, абсолютную причину. Это действие ради действия, как спонтанность и ‘elanvitae’, как непосредственная и никогда не разрешимая необходимость — даже когда всё это не сводится к более или менее сознательному желанию забыться и отвлечься в том волнении и шуме, который выдаёт страх перед тишиной, внутренней дистанцией, абсолютным существом высших индивидов, с другой стороны поддерживая и укрепляя всяким способом революцию человека против вечного. Юлиус Эвола "Преодоление активизма"

Тот, кто познакомился с некоторыми традиционными учениями арийского Востока, возможно, был удивлён утверждением, согласно которому всё, составляющее движение, деятельность, становление, изменение, свойственно пассивному и женскому началу, в то время как к мужественному и «солнечному» началу относится неподвижность, неизменность, постоянство. Большую важность может иметь другое утверждение: «Мудрец различает бездействие в действии и действие в бездействии». В этом проявляется вовсе не квиетизм*, а именно та же сознательность высшего, аристократического идеала действия, по отношению к которому обычное действие становится почти что бездействием. Это та самая же идея, которая в метафизически–теологических терминах видна в аристотелевской доктрине неподвижного двигателя. Тот, кто является причиной и настоящим господином движения, сам не двигается. Юлиус Эвола "Преодоление активизма"

Когда боги и божественное исчезают из мира, когда внутренний логос пассивен, ничто не препятствует натуральной дезинтеграции человеческой структуры и внешнего, доступного восприятию континуума. Евгений Головин "Поэзия Георга Тракля"

Первоначально слабый телосложением, он смог заставить себя подчиниться самому себе с энергией Игнатия Лойолы, став в полной мере господином своего организма, который он не щадил в предприятиях войны, где всегда фигурировал первым среди первых. Он умер тихо, в полноте своих способностей, 21 апреля 1736 года. Его нашли около его рабочего столика с руками на лице, вечером, перед тем, как он собирался продолжить рассматривать проблемы Империи. Его прах покоится в Соборе Св. Стефана в Вене. Его прозвищем было «Благородный рыцарь», der Edle Ritter. И, как мы уже сказали, возможно, сегодня как никогда его фигура представляет собой символическую ценность европейского итало–германского символа, демонстрируя всё то, что могут силы двух народов, когда они находят пути для творческой встречи. Юлиус Эвола "Евгений Савойский" 21 мая 1943 г.

Фридрих Великий должен был сказать: «Истинным императором был именно принц Евгений». В своей сущности он также раскрыл творческие плоды соединения итальянского духа с германским. Германским было его строгое чувство чести и верности, строгость и серьёзность, которая, как кто–то сказал о нём, в другие времена сделала бы из него создателя аскетически–воинского ордена, — такого, как орден тамплиеров, иоаннитов или тевтонских рыцарей. Но итальянской и латинской была его просвещённая смелость, его чувство равновесия, его быстрота зрения, заставлявшая его немедленно замечать пределы возможного и невозможного — и потом, humanitas, выражающаяся в благородном стиле, в любви к искусству, в интересе к размышлениям (можно вспомнить, среди прочего, тесные связи, существовавшие между принцем и Лейбницем). Юлиус Эвола "Евгений Савойский"

Первым «европейским» действием принца Евгения была война против турок. В критический момент он появился в глазах его современников как спаситель Запада. То, что ранее представляли собой гунны, и что сегодня может представлять собой большевистская опасность — то значили в то время по отношению к сердцу Европы надвигающиеся исламские орды. И именно военному гению принца Евгения мы обязаны уничтожением этой опасности в двух центральных сражениях: в сражении у Зенты и во взятии Белграда. Юлиус Эвола "Евгений Савойский"

Таким образом, в связи с фигурой принца Евгения, возможно, будет не слишком рискованно говорить, что в этот период было предвосхищено что–то из высшего смысла, содержащегося в символе «оси». Вместо эфемерного братства, связанного в «латинский» миф, утвердилась сила более высокой идеи. И именно гению представителя Савойского дома она была обязана тем, что на какой–то момент предыдущая римско–германская традиция снова обрела жизнь и престиж и, казалось, составила принцип нового европейского единства. И, возможно, без эгоизма и предательства Англии его новое значительное предвосхищение было бы успешным. Юлиус Эвола "Евгений Савойский"

Как и многие другие символы, орёл в наши дни превратился в символ, служащий самым разным идеям. Было бы абсурдным предполагать наличие концепций, о которых мы говорили выше, во всех случаях, когда орёл изображен на флагах и гербах Европы. Но для нас, наследников Древнего Рима, все обстоит иначе, равно как и для ещё одного государства — нашего сегодняшнего союзника, являющегося наследником Священной Римской империи германской нации. Знание изначального значения арийского символа орла, воскрешённой эмблемы наших народов, могло бы наполнить нашу борьбу возвышенным смыслом и установить связь с тем, что сейчас в определённой степени повторяется — с действием, в котором древние арийцы под олимпийским знаком, вызывая олимпийскую силу, уничтожающую тёмные и титанические сущности, могли чувствовать себя войском высших сил и утверждать своё высшее право на господство и порядок. Юлиус Эвола "Символизм орла" 30 ноября 1941 год.

Именно Карл Великий в 800 году, в момент провозглашения renovatio romanii imperii[19] восстановил фундаментальный символ орла, сделав его эмблемой своего государства. Следовательно, в исторической перспективе это ничто иное, как римский орёл, сохранившийся до сегодняшнего времени как символ Рейха. Всё же с более глубокой, надысторической точки зрения можно предполагать нечто большее, чем просто заимствование. Орёл присутствует в скандинавской мифологии как одно из сакральных животных Одина–Вотана, и эта птица, изображённая на знамёнах римских легионов, часто украшала шлемы древнегерманских вождей. Следовательно, можно предположить, что Карл Великий, взяв орла в качестве символа возрождённой Империи, обращался к античному Риму, но в то же время и бессознательно возрождал символ древней арийско–нордической традиции, сохранённый только во фрагментарной и полусознательной форме различными народами в период завоеваний. Юлиус Эвола "Символизм орла"

Ритуал римского имперского апофеоза является прямым и неопровержимым свидетельством приверженности римлян олимпийскому идеалу. В этом ритуале полёт орла символизировал переход души умершего императора в состояние «Божества». Напомним детали этого обряда, повторявшиеся согласно изначальному ритуалу, проведённому после смерти императора Августа. Тело умершего императора помещалось в покрытый пурпуром гроб, поставленный на паланкин из золота и слоновой кости. Его водружали на окружённый жрецами погребальный костёр, разложенный на Марсовом поле. Начинался обряд декурсии, о котором мы сейчас скажем. После того, как костёр зажигали, между языками пламени взлетал орёл, что символически указывало на полёт души умершего к небесным сферам для воссоединения с олимпийцами. Во время декурсии солдаты, аристократы и военачальники, проходя вокруг царского костра, бросали в него награды, полученные за службу. Глубинный смысл этого ритуала таков: арии (и римляне) считали, что их вожди обладают подлинной победоносной силой, то есть не столько как личности, сколько как носители сверхчеловеческого, «олимпийского» элемента. Поэтому у римлян во время торжеств по случаю победы вождь возлагал на себя атрибуты олимпийского бога Юпитера, и именно в его храме хранился лавровый венок; таким образом указывая на истинного победителя, на более–чем–человеческий элемент. В течение декурсии происходила аналогичная «ремиссия»: [15] солдаты и военачальники возвращали награды, свидетельства своих отваги и мужества, своему императору, подлинному носителю «олимпийского» могущества, теперь уже освобождённому и вернувшемуся к своему истинному происхождению. Юлиус Эвола "Символизм орла"

Стефан Малларме "Морской бриз" (Мой перевод) Плоть тщетна, увы! и я прочёл все книги. Бежать, туда бежать! Где птиц не скуют вериги Я чувствую они пьяны меж небом и безвестной пеной! Ни старые сады отразившиеся в глазах красою бренной Ничто, не удержит это сердце которое в пучине тонет О ночь! Ни пустынная ясность моей лампы, что свет уронит На пустоту бумаги которую защищает белизна Ни женщина, что своего ребёнка грудью кормит допоздна. Я ухожу! Бросай же якорь ради изысканных природ Дуй в паруса свои о птица вольная, о пароход! Прости за обречённые надежды, ах, моя тоска Ты ещё веришь во взмах прощального платка! И может статься мачты вовсе ко мне грозы пригласят Быть может киль мой, кораблекрушения ветром поразят И забытьё... без мачт, без мачт и плодородных островов... Но, моё сердце, так пьяно песней славных моряков!

Стефан Малларме "Морской бриз" (Мой перевод) Плоть тщетна, увы! и я прочёл все книги. Бежать, туда бежать! Где птиц не скуют вериги Я чувствую они пьяны меж небом и безвестной пеной! Ни старые сады отразившиеся в глазах красою бренной Ничто, не удержит это сердце которое в пучине тонет О ночь! Ни пустынная ясность моей лампы, что свет уронит На пустоту бумаги которую защищает белизна Ни женщина, что своего ребёнка грудью кормит допоздна. Я ухожу! Бросай же якорь ради изысканных природ Дуй в паруса свои о птица вольная, о пароход! Прости за обречённые надежды, ах, моя тоска Ты ещё веришь во взмах прощального платка! И может статься мачты вовсе ко мне грозы пригласят Быть может киль мой, кораблекрушения ветром поразят И забытьё... без мачт, без мачт и плодородных островов... Но, моё сердце, так пьяно песней славных моряков!

В арийско–персидской традиции орёл часто становится воплощением «славы», или hvarenô, которая, как мы уже отмечали, для этого народа была не абстракцией, а скорее мистической силой и подлинным высшим могуществом, нисходившим на царей и правителей, приобщая их бессмертной природе и свидетельствуя об их победе. Эта арийская «слава», воплощённая в орле, не терпит отступлений от мужественной этики, свойственной маздеизму. Миф повествует о том, что именно в виде орла слава покидает царя Йиму, когда он оскверняет себя ложью. Юлиус Эвола "Символизм орла"