Пара у Гвоздева

А вы заметили, что в этом году вышел новый перевод «Одиссеи» Гомера? Автор перевода Григорий Стариковский — поэт и филолог, живущий в США. До этого он уже переложил на русский язык «Царя Эдипа» Софокла, «Буколики» Вергилия и оды Пиндара. Солидный послужной список. Но перевод «Одиссеи» это уже другой уровень — это заявка на бессмертие. Я нахожусь в процессе чтения, поэтому окончательного мнения о качестве перевода пока не имею. Однако не могу выразить своего восхищения самим поступком переводчика: взяться в XXI веке за Гомера, имея в соперниках Жуковского с его канонической версией «Одиссеи», — поступок смелый и находчивый. Здорово, что существуют такие поступки. Чем новый перевод принципиально отличается от варианта Жуковского, по которому мы все читаем «Одиссею» уже почти двести лет? Во-первых, Стариковский отказался от знаменитого гомеровского гекзаметра. Вместо него — 5-стопный нерифмованный ямб. То есть читать будет проще, слог стал более динамичным и… современным. Как заметил другой профессиональный переводчик Григорий Кружков, «это Гомер, которого читаешь не как величественную фреску, а как острый, почти репортажный текст». Ну, моим студентам такой вариант точно понравится. Во-вторых, лексика. Стариковский последовательно избегает «высокого штиля», вводя просторечия, прозаизмы и намеренные анахронизмы. Там, где у Жуковского «восстала из мрака младая с перстами пурпурными Эос», у Стариковского может быть нечто вроде «вставало солнце» (конечно, я здесь намеренно упрощаю для более контрастного выявления отличий). Да, исчезает «высота» поэзии Гомера, зато герои начинают говорить, а не оперно исполнять, становясь более живыми и близкими современному читателю, у которого по большей части утрачена академическая оптика восприятия литературы. Так, лингвист и переводчик Виктор Сонькин замечает: «Самое смешное и гениальное у Стариковского — это когда он переводит знаменитое «политропос» не как «хитроумный» или «многоопытный», а ближе к буквальному значению — «многоповоротный», «тот, кого по жизни мотает». Он разрушает икону и показывает живого человека. Его Одиссей — не носитель абстрактной хитрости, а человек сложной судьбы, «крученый». Попытка сделать Гомера более релевантным звучанию современной литературе правильная, но опасная. Здесь необходим вкус, такт и понимание задачи. Для чего ты переводишь в XXI веке «Одиссею» Гомера? Это же не фильм Нолана, больших денег здесь не заработаешь. Тут трудишься за идею. В любом случае, перевод Григория Стариковского можно предлагать как альтернативу Жуковскому тем людям, кому тяжело дается чтение подобных книг. Главное здесь в том, чтобы Гомер остался Гомером, а Одиссей Одиссеем.

В продолжении нашей постоянной в своем непостоянстве рубрики «Классическая культура vs Поп-культура». Обложка альбома 1991 года «Ghosts That Haunt Me» канадской группы Crash Test Dummies украшена фрагментом гравюры Гюстава Доре к поэме Колриджа «Сказание старого морехода». Видимо, из-за общей темы призраков и, как выяснилось, наличия у фронтмена коллектива степени бакалавра по специальности «Английская литература».

Совет французского поэта эпохи Возрождения Пьера Ронсара, как нужно читать книги. Настоящий манифест истинного читателя. Хочу три дня мечтать, читая «Илиаду», Ступай же, Коридон, и плотно дверь прикрой, И если что-нибудь нарушит мой покой. Знай, на твоей спине я вымещу досаду. Мы принимать гостей три дня не будем кряду, Мне не нужны ни Барб, ни ты, ни мальчик твой, Хочу три дня мечтать наедине с собой, А там опять готов вкушать безумств отраду. Но если вдруг гонца Кассандра мне пришлет, Зови с поклоном в дом, пусть у дверей не ждет, Беги ко мне, входи, не медля на пороге! К ее посланнику я тотчас выйду сам. Но если б даже бог явился в гости к нам, Захлопни дверь пред ним, на что нужны мне боги! P.S. Кассандра, если кто несведущ, это муза Ронсара, его Прекрасная дама. Только ради нее поэт готов оторваться от чтения «Илиады». Вот это любовь!

Сегодня исполняется 121 год со дня рождения французского писателя и философа Жан-Поля Сартра. Большинство читателей знает его исключительно по роману «Тошнота» (La Nausée). Чему в значительной мере способствуют университеты, традиционно включающие это произведение в список обязательной литературы ХХ века. Идея выражения психологического состояния через физиологию действительно интересна. Особенно для тех, кто не знаком с романом Кнута Гамсуна «Голод», написанным почти за пятьдесят лет до «Тошноты» (здесь можно говорить о своеобразной эволюции в исследовании диалектики разума и тела: от соматопсихика Гамсуна до психосоматики Сартра). Но у француза есть еще одно хорошее сочинение, о котором многие забывают или вовсе не знают, — повесть «Слова». Она состоит из двух частей: «Читать» и «Писать», что отражает «путь» многих людей, любящих литературу. Вначале мы читаем — затем прочитанное трансформируется в акт самостоятельного письма или суждения. «Слова» выражают детский восторг от открытия Книги, любовь к литературе, но одновременно и усталость от нее, заблуждения, пустые иллюзии, которые автор питал в связи с писательством. Конечно, первая часть выглядит более воодушевляющей: за рождением писателя наблюдать интереснее, чем за его последующим разочарованием (так, занятие литературой Сартр сравнивает с болезнью, называя «писательским неврозом»). Мне особенно нравится фрагмент, в котором француз замечает, что он настолько укоренился в языке, что стал воспринимать слова как реальные предметы, а реальные предметы — как тусклые копии их словесных описаний. Это переворачивание знаменитого платоновского мифа о пещере: для героя тени на стене стали подлинной реальностью. А на лекциях о французских символистах я часто вспоминаю еще один эпизод из «Слов» про деда Сартра, который приобрел сборник стихотворений Верлена, но при этом утверждал, что видел поэта «пьяным как свинья, в кабачке на улице Сен-Жак… эта встреча укрепила его в презрении к профессиональным писателям… которые сначала обещают за луидор достать луну с неба, а кончают тем, что за сто су выставляют напоказ собственную задницу». В общем, в «Словах» Сартр как обычно много ворчит, но делает это с таким интеллектуальным изяществом, что не успевает вас утомить. В конце концов, как можно не любить человека, придумавшего формулу выхода их экзистенциального кризиса: Смысла жизни не существует. Мне придется самому создавать его. Жан-Поль Сартр

Сидит человек в панаме напротив футбольного поля, пустого и зеленого. Он сидит, разыгрывая силой своего воображения матч. Ему ничего не стоит увидеть игроков, одетых в футболки разных цветов, и мяч, и комбинации — он разыгрывает сильнейшие комбинации, забивает голы, устраивает свалки на штрафной площадке и объявляет перерыв. И так два тайма по 45 минут. Он уходит, совсем разбитый, очень счастливый или огорченный поражением. Из дневника Геннадия Шпаликова

В одном из университетов, в котором мне доводится работать, есть аудитория, которую я называю «кабинет Ионеско». Там на стенах развешаны плакаты, выступающие наглядным пособием для изучающих иностранный язык. Вполне обычная вещь. Но когда ты в силу профессии наделен филологической предвзятостью в восприятии мира, эти плакаты кажутся сценами и диалогами из пьесы «Лысая певица».

После сегодняшнего показа студенческих работ по современному искусству хочется в очередной раз вспомнить мудрую фразу, приписываемую художнику Репину: «Сначала художник рисует плохо и просто. Потом сложно и плохо. Потом сложно и хорошо. И только потом — просто и хорошо». Ну и «six-seven», конечно.

Сразу два анонса, касающихся работы клуба «Проблемы современного искусства». Завтра завершаем теоретическую часть (длиною в целый учебный год) разговором о видео-арте. Посмотрим ранние работы корифеев этого направления — Билла Виолы и Нам Джун Пайка. Также, надеюсь, доберемся и до искусства клип-арта. Все это случится 26 мая в 17-40, аудитория 602. А послезавтра, 27 мая, на последней встрече клуба произойдёт, наверное, самое интересное. Студенты представят свои проекты в разных художественных практиках современного искусства. Поэтому приходите и участвуйте. Или, как я, просто наблюдайте. Начинаем в 16-10 в аудитории 329. Там же, видимо, и заканчиваем.

Чем больше хочется спать, тем несерьезнее становится педагогика.

Завтра свои приветливые скрипучие двери откроет уже ставший местом притяжения всей прогрессивно-регрессивной молодежи университета, переобувшей буржуазные кроссовки с тремя полосками сбоку на кроссовки с дерзкими двумя полосками, клуб «Проблемы современного искусства». Мы продолжим исследовать культуру перформанса, хэппенинга и флешмоба. Познакомимся с главными героями сцены (Абрамович, Бойс, Кулик, Туник). И, надеюсь, научимся ваши хулиганские выходки переводить в область искусства. Встречаемся в 16-10, дверь 254.

​​В каждом музее у меня есть любимая картина. Или пара картин. В Пушкинский, например, я всегда иду на встречу со “Зданием Парламента” Моне. Это похоже на свидание, я даже иногда волнуюсь перед встречой. А потом смотрю, смотрю, смотрю... на эту сиреневую тень на темно-розовом фоне. И, кажется, ничего красивее быть не может. В петербургском Музее Людвига у меня сейчас наибольший эстетический интерес вызывают “Финиковые пальмы” Бектла. Картина появилась в экспозиции музея недавно и сразу затмила для меня все остальное в Мраморном дворце (а там в залах, напомню, висят Уорхол, Лихтенштейн и Гоингс). Роберт Бектл - американский художник-гиперреалист, умерший, кстати, совсем недавно. Говоря о гиперреализме, в первую, а часто и во вторую очередь принято восхищаться техникой живописца. Публику всегда приводит в восторг этот магический эффект, когда картина кажется фотографией. Живопись гиперреализма уважают даже яростные хулители “этого непонятного современного искусства”, ведь здесь всегда четко видно и понятно, что изображено и как изображено. К художнику вопросов быть не может - заметно же, что умеет рисовать. Однако меня с недавних пор перестала восхищать техника гиперреализма, этот обязательный этап в нашем с ним общении пройден. Теперь я люблю этот стиль за настроение. Полистайте в гугле картины Бектла, Гоингса, Клоуза, Эстеса. Вы увидите десятки похожих друг на друга изображений, похожих по атмосфере, сюжету и технике. Но главное - вы почувствуете спокойствие. Комфорт, уют городских улиц, вычищенные до блеска витрины нью-йоркских магазинов, отражающиеся на капотах стильных ретромобилей солнечные лучи, пустынные кафе и рестораны, неоновые вывески и свет фонарей, бликующий на мокром асфальте. Это прекрасный мир без людей, будто специально созданный для иллюстрирования романов Роб-Грийе и Перека. Приют городского интроверта. “Американская мечта”, обращенная в капиталистический реализм. Бектл создает эту умиротворяющую атмосферу очень просто: две пальмы, три авто, минималистичное бежевое здание в качестве фона, повторяющиеся оттенки бежевого в пешеходной дорожке и асфальте трассы. Диагональ белой разделительной полосы, создающей композиционный баланс с линиями на фасаде здания. И клочок голубого неба, играющий с цветом всегда фотогеничного "Фольксваген Жук". Ты ощущаешь зной, но тебе не жарко, потому что зритель находится в тени невидимых деревьев, изображенной на первом плане. Осталось добавить в свой лимонад побольше льда и растечься в большом мягком кресле. “Финиковые пальмы” всегда расслабляют и превращают любой месяц в летний, несмотря на беспокойное соседство с работами московского концептуализма, расположившихся неподалеку, и холод мраморных стен музея Людвига.

Роберт Бектл Финиковые пальмы, 1971

Небольшое спасибо.

Михайловский дворец, корпус Бенуа, Зимний дворец, Музей Людвига, Невский проспект, Адмиралтейство, Храм Спаса на Крови, кафе Буше, «Подписные издания», магазин «Ритм», Петрикирхе, Аннекирхе, Кронштадт, Ораниенбаум, Финский залив, улица Рубинштейна, Мойка 12, Lei it Bar, Главштаб, кафе Claret, Дом Книги, Исаакиевский собор, Greg Foat и American Football,, около тридцати часов пеших прогулок и общения с молодежью. А как прошли ваши майские праздники?

На улице светит солнце Солнце — это здорово, но улица — не очень Вот я и сижу дома. Борис Виан

Почему Байрон не мог быть женщиной Изучая со студентами историю зарубежной литературы, в какой-то момент приходится обращать внимание на ее андроцентризм. Именно мужчина и его опыт долгое время считались универсальной нормой, и все, включая мировоззрение и культуру, определялось этой «мужской» мерой. Женщине отводилась роль музы-вдохновительницы, в то время как мужчина выступал в роли творца. Ситуация начинает меняться, пожалуй, только в XIX веке, когда в европейской литературе появляются первые по-настоящему крупные писательницы, завоевавшие признание не только у читателей, но и у коллег-мужчин: Джейн Остин, сестры Бронте, Жорж Санд, Джордж Элиот (последние две вынуждены были издавать свои произведения под мужскими именами, подчиняясь гендерным законам книжного рынка и общественной морали своего времени в целом). Но все эти «авторки» прозаики. Мы не можем найти среди пишущих женщин XIX века поэтесс, чей авторитет и значительность были бы соразмерны упомянутым выше персонажам. Почему? Конечно, сразу напрашиваются очевидные причины. Поэзия в XIX веке являлась не просто литературой, а сакральной, пророческой и философской сферой, доступ в которую для женщин был закрыт самой природой «гения». Категория «гениальности» могла принадлежать только мужчине. Поэзия воспринималась как самый высокий и благородный вид литературного творчества. Она ассоциировалась с вдохновением, знанием языков, академическим образованием, то есть с тем, что было примерно до середины девятнадцатого столетия доступно преимущественно мужчинам. Роман же долгое время воспринимался как «низкий», «популярный» жанр, не требующий от автора университетского диплома и знания древнегреческого. Но именно эта «несерьезность» романа и ввела женщин в литературу. Также необходимо принять во внимание крайнюю субъективность и личностность поэтического творчества, ведь лирика обычно предполагает прямое высказывание от первого лица, «обнажение чувств». Порядочной женщине XIX века общественная идеология предписывала быть воплощением скромности и хранительницей домашнего очага, а не исполнителем «стриптиза души» (так иногда называют поэзию). Так что тут дело не в отсутствии таланта у женщин-литераторов прошлых столетий, а в социальной конструкции гения. Гений — слово/понятие мужского рода. Однако если вышеизложенных доводов недостаточно и кажется, что есть в феномене «отсутствия Поэтессы» что-то еще, то советую обратиться к эссе Вирджинии Вулф «Своя комната» («A Room of One’s Own», 1929). В нем английская писательница оригинально объясняет женскую литературную пассивность бытовыми причинами. «У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната», заявляет Вулф. Если роман возможно писать урывками, прерываясь на неотложные домашние дела (которых у женщины, занимающейся в патриархальной Европе преимущественно домашним хозяйством, было множество), а затем снова возвращаясь к письму, то поэзия требовала уединения и сосредоточенности. Создание лирики предполагает полное погружение и нужный настрой, этот процесс имеет свойство медитации. В общей гостиной, где постоянно что-то происходит, звучат разговоры домашних, люди заходят и выходят, достичь такого состояния было практически невозможно. Поэтому, по мнению Вулф, женщины писали именно романы, и среди великих поэтов прошлого их — женщин — практически и нет. Создавать прозу легче, чем поэзию. Требуется меньшая концентрация. И здесь своя комната — это не просто прихоть, а обязательное условие для творчества; комната включает физическое и ментальное пространство, свободу от бытовых забот и нежелательной социальной коммуникации. Сейчас я один в своей комнате. У меня есть время, настроение и возможность не спеша подумать, посмотреть в окно на апрельскую зиму, а потом обратить свои мысли в текст. Комната защищает меня от суеты и дает возможность творчества. Но стихи, пожалуй, я писать не стану.

Перформанс - вид искусства, где основным становится само действие художника, а не его результат. Первые представления такого рода появились в США, как и все современное искусство. Но особенно востребованным это направление оказалось в Японии, где молодые художники видели в деструктивности и эпатажности перформанса попытку преодоления принципов красоты и чистоты как формальных основ восточного искусства (достаточно вспомнить практику группы «Гутай»). В 1964 году японская художница Йоко Оно, усевшись на сцене токийского центра искусства Согетцу в шикарном платье и положив рядом ножницы, предложила всем желающим отрезать любой кусок ее одежды. Впоследствии Оно неоднократно повторит свой перформанс в США и Европе. Как понимать такое искусство? Что оно значит? В чем причина невероятной популярности перформанса и какие формы он принимает сейчас, в XXI веке? Попробуем разобраться в этом провокативным вечером пятницы на очередной встрече нашего легендарного Клуба интересующихся современным искусством. 24 апреля, 16-10, 254 студия.