Riad Mammadov

В Рыбинске, в Музее-мастерской Алексея Ставицкого, особенно полюбился этот хаммерклавир — копия фортепиано Антона Вальтера 1792 года, изготовленная в мастерской Пола Макналти. Собирался сыграть Моцарта, но Алексей предложил Бетховена. Так появилась эта «Лунная соната» — до-диез минор, op. 27 №2. Другой отклик клавиши, другое затухание звука — и привычное решение уже требует пересмотра.

Свой сезон 25/26 я заканчивал сольным концертом на фестивале «Прове-Калиш». Спасибо друзьям из «Точно идем» за внимание к моей музыке и за эту подборку. Рад оказаться в такой компании!

Свой сезон 25/26 я заканчивал сольным концертом на фестивале «Прове-Калиш». Спасибо друзьям из «Точно идем» за внимание к моей музыке и за эту подборку. Рад оказаться в такой компании!

Через две недели я снова в Суздале. Вчера мы приехали сюда из Рыбинска, и я подумал, что так и не рассказал одну историю, которая случилась здесь в прошлый мой приезд. Я выступал на открытии Библиотеки искусств, созданной на основе коллекции Дмитрия Владимировича Сарабьянова. За несколько дней до концерта мне прислали его рукописные ноты — романсы и фортепианную прелюдию. Оказалось, что рукописи сначала ещё нужно превратить в текст, по которому можно играть. Почерк, исправления, едва различимые знаки, ритмические и гармонические места, требующие внимательного прочтения. Мы с Лёшей Сюмаком сели за эти страницы и несколько дней разбирали их нота за нотой. Сверяли голоса, ритм, гармонию, спорили о некоторых местах, стараясь как можно точнее услышать за рукописным знаком авторскую мысль. После этого я перенёс расшифровку в электронный нотный текст. В день концерта мы с Ольгой Власовой исполнили романсы Дмитрия Сарабьянова. А ранним утром того же дня закончили расшифровку его Прелюдии для фортепиано. Она оказалась такой красивой, что вечером я сыграл и небольшой фрагмент из неё. Наверное, именно это меня в той истории и тронуло больше всего: ещё несколько дней назад перед нами лежали листы с почерком человека, которого уже нет. Мы пытались понять каждый знак. А потом Ольга запела, я коснулся клавиш — и всё, что до этого существовало на бумаге, стало звуком. Сегодня я снова хожу по Суздалю и думаю об этом. Иногда возвращение музыки начинается с очень простой вещи: кто-то снова открывает старую страницу и начинает её читать.

Сегодня был в Рыбинске, у Алексея Ставицкого, в его Музее-мастерской фортепиано. Играл на Érard 1848 года, на хаммерклавире моцартовского типа, на рояле Льва Николаевича Наумова. Переходил от одного инструмента к другому и думал, как легко привычка к определённому роялю становится привычкой думать о музыке. У каждого инструмента свои условия: сопротивление клавиши, длительность затухания звука, соотношение регистров. Всё это участвует в построении фразы. От того, как долго звучит струна, зависит, как ты услышишь наступающую паузу. От соотношения баса и верхних голосов — как выстроишь фактуру. То, что казалось единственно убедительным решением, вдруг допускает другой ответ. Приходится заново вслушиваться в то, что, казалось бы, давно знаешь. Меня занимает эта зависимость мысли от её материального воплощения. Мы столько лет учимся владеть инструментом. При этом сам инструмент воспитывает наш слух, меру усилия, представление о выразительности. Вместе с возможностями мы усваиваем и определённые границы. Встреча с другой механикой, другим характером звучания позволяет их обнаружить. Иногда нескольких звуков достаточно, чтобы в хорошо знакомой музыке вновь возник вопрос. Особенное чувство — сесть за рояль Наумова. Десятилетиями на нём играли, преподавали, искали нужную интонацию, повторяли одну фразу. Сегодня к его клавишам прикоснулся я. В этом есть близость, которую трудно получить из книг: перед тобой тот же инструмент, и вновь нужно решить простейший, неисчерпаемый вопрос — как извлечь следующий звук. За этой возможностью стоит Алексей. Его знание, терпение, ежедневная работа. Мы часто говорим о передаче традиции, и здесь у этих слов совершенно конкретное содержание: восстановленная механика, настроенные струны, рояль, за которым снова можно заниматься и выступать. Между руками музыкантов разных поколений — руки мастера. И сам Рыбинск меня поразил. Удивительно красивый, изменившийся город на Волге. Напомнил небольшие европейские города, где старые дома естественно включены в сегодняшнюю жизнь. Хочется ходить пешком, рассматривать, задерживаться. А потом выходишь к реке — и взгляд получает совсем другую даль. Впечатления от города и от музея для меня соединились. Сохранённое обретает особую ценность, когда становится частью чьего-то сегодняшнего дня: по улице идут люди, за рояль садится музыкант, от нажатия клавиши приходит в движение молоточек. Чья-то забота становится возможностью для другого.

Есть программы, в которых несколько столетий музыки вдруг оказываются совсем рядом. Скоро мы с моим другом Юрой сыграем камерную программу для кларнета и фортепиано: Доуленд, Верди, Сибелиус, Равель и моя музыка. Особенно меня занимает одна проходящая через программу линия — павана. У Доуленда это музыка Ренессанса: строгая мера движения, сдержанность, почти физическое ощущение шага. Проходит три столетия — и у Равеля павана возвращается уже как воспоминание о давно исчезнувшем мире. Как музыка о том, что мы никогда не видели, но почему-то способны узнать. Между ними — Верди, где человеческий голос переходит к кларнету; Равель; мои пьесы. Совершенно разные эпохи, языки, способы слышать красоту. И всё это — два человека, кларнет и фортепиано. Мне очень нравится эта программа. В ней есть редкая для меня степень земной тишины и изысканности. Четыре столетия оказываются гораздо ближе, чем нам казалось.

Забыл совсем приложить ссылку на билеты: https://kozlovclub.ru/event/trio-riada-mammadova-otkrytaya-forma-2

Дорогие друзья, завтра я выступаю с программой «открытая форма» в джаз-клубе Козлова. Всех зову и жду и буду рад встрече! А для подписчиков моего канала — скидка на билеты 20% по промокоду «форма». Спасибо и до встречи!

Не нужно двадцать лет учиться, чтобы один раз извлечь приличный звук, или аккорд. Не нужно знать джаз, чтобы случайно сыграть выразительный оборот. Не нужно владеть композицией, чтобы предложить музыкантам импровизировать и затем назвать получившееся своим произведением. Но отдельный удачный звук не создаёт музыкального языка. Удачно сложившийся эпизод не создаёт формы. Работа профессионального ансамбля не доказывает компетентность человека, стоящего перед ним. Профессия начинается не с результата, который за тебя смогли организовать другие. Она начинается со способности создать что-то, без чего не было бы точки общей связи. Можно купить рояль. Можно собрать оркестр. Можно арендовать зал. Можно пригласить музыкантов, которые придадут твоей неопределённости профессиональное звучание. Нельзя купить слух. Нельзя арендовать мышление. Нельзя делегировать понимание и продолжать называться автором всего происходящего. ⸻ Музыка не является демократической в вопросе знания. Она доступна каждому как переживание, но не каждому как профессия. Любой человек имеет право петь, играть, сочинять, импровизировать и выходить на сцену. Но право действовать не означает автоматического права на профессиональный статус. Свобода заниматься музыкой не отменяет различия между намерением и результатом, между жестикуляцией и языком, между самовыражением и искусством. Да, только один диплом сам по себе в каком-то смысле не создаёт музыканта. Но из этого не следует, что музыканта создаёт отсутствие диплома. Многолетнее образование не гарантирует таланта. Но оно даёт знание сложности предмета, инструменты работы и способность отличать найденное от случайного. Настоящий самоучка проходит не менее трудный путь — только вне институции. Он всё равно учится: слушает, исследует, повторяет, ошибается, осваивает язык и вырабатывает собственную систему. Самоназначение не является альтернативным образованием. Это отказ от образования при требовании всех его последствий. ⸻ Площадка не делает из тебя музыканта. Профессиональный ансамбль рядом не делает нас композиторами. Взмах руками перед оркестром не делает нас дирижёрами. Непредсказуемость сыгранных нот не делает нас импровизаторами. А уверенность, с которой кто-то произносит эти слова, не наполняет их содержанием. Можно долго существовать внутри идеи «и так сойдет». Можно окружить себя людьми, не желающими вступать в конфликт. Можно принять их вежливость за признание, участие — за одобрение, а площадки фестивалей — за доказательство собственного значения. Но музыка не знает ни светских договорённостей, ни репутационных авансов. Она обнаруживает всё. Отсутствие слуха. Отсутствие формы. Отсутствие мысли. Отсутствие необходимости в следующем звуке. Можно заставить привыкнуть к имени. Но невозможно привычкой создать содержание.

Часть 2: Он не хочет учиться двадцать лет, потому что уже считает себя тем, кем другие становятся в результате этих двадцати лет. Он не видит необходимости входить в традицию, поскольку полагает, что его присутствие само создаёт традицию. Он не испытывает сомнения, потому что сомнение возникает там, где человек уже способен увидеть сложность предмета. Невежество здесь становится не недостатком, а источником уверенности. Профессионал знает, насколько огромна область того, чего он ещё не умеет. Самозванец не знает даже о существовании этой области — и потому чувствует себя свободным. ⸻ Дальше начинает работать система взаимной легитимации. Сначала появляется площадка, у которой нет ни музыкальной экспертизы, ни ясной кураторской позиции. Ей достаточно внешнего признака современности: правильного образа, нужного круга общения, красивого описания, модного набора слов. Факт приглашения превращается в первый сертификат качества. Следующая площадка уже не исследует предмет самостоятельно. Она видит предыдущую афишу и принимает чужое решение за экспертизу. Затем рядом появляются профессиональные музыканты. Их знание, техника и исполнительская ответственность начинают обслуживать чужую художественную несостоятельность. Они придают звучание тому, что само звучать не способно. Они создают форму вокруг того, в чём формы не было. Они превращают случайную жестикуляцию в убедительное исполнение. И публика приписывает результат тому, чьё имя крупнее напечатано на афише. Так квалификация одних становится символическим капиталом другого. Каждое следующее приглашение основывается на предыдущем. Каждое известное имя подтверждает уже возникшую видимость. Репутация растёт, не встречаясь с предметом, который якобы представляет. Это репутационный пузырь. Но его базовый актив — не произведение. Его базовый актив — чужое доверие.

Любая профессия начинается с признания того, что она существует независимо от нашего желания ею обладать. Она имеет историю, язык, устройство, внутреннюю логику и критерии. Нельзя войти в неё одним волевым решением. Нельзя объявить себя математиком, не зная, что такое математическая задача. Нельзя объявить себя архитектором, не понимая, почему здание стоит. Нельзя объявить себя музыкантом, не владея материалом музыки. Но именно это сегодня и происходит. Человек не осваивает профессию — он присваивает её название. Он ещё не знает языка, но уже говорит от его имени. Не понимает формы, но объявляет себя композитором. Не владеет инструментом, но представляет себя исполнителем. Не слышит гармонического движения, не чувствует формы и ритмической организации, но называет производимый им поток звуков импровизацией. Здесь нет даже ошибки начинающего. Ошибка возможна только внутри знания. Чтобы неверно решить задачу, необходимо хотя бы понимать, что перед тобой задача. Чтобы разрушить форму, нужно сначала увидеть форму. Чтобы выйти за пределы языка, необходимо прежде войти в него. Здесь же происходит не нарушение правил, а незнание об их существовании. И это незнание больше не смущается самого себя. Напротив, оно выходит на сцену с полной уверенностью, что сцена и есть доказательство профессии. Так возникает новая фигура — не дилетант в прежнем смысле слова. Дилетант ещё понимал дистанцию между своим увлечением и профессией. Он мог любить искусство, заниматься им, даже создавать нечто обаятельное, но не требовал отменить само различие между собой и мастером. Сегодняшний самоназначенный художник этой дистанции не признаёт.

«Ралли на рояле» — неожиданное, но довольно точное название. Моё интервью для «Сноба»: https://snob.ru/music/ralli-na-roiale-pianist-riad-mammadov-o-kontserte-v-usadbe-prove-kalish/ Всем доброе утро!☀️

⏳ 31 июля Риад Маммадов примет участие в акустическом марафоне «Диалог с пространством», который проходит в ТОН-ЦЕНТРЕ. В течение трех дней в марафоне выступают признанные мастера и молодые исполнители, а программа объединяет академическую музыку, джаз и свободную импровизацию. Концерты проходят в камерном формате: зрители могут свободно перемещаться по пространству, выбирать место на любом расстоянии от музыкантов и после выступлений общаться с исполнителями. Программа каждого дня складывается в реальном времени и остается открытой до последнего момента — поэтому каждое выступление становится уникальным.

Доброе утро! Хорошие новости. Продюсеры усадьбы поделились промокодом, который дает скидку 20% на мой сегодняшний концерт. По промокоду RIADFRIENDS действует скидка 20% на концерт Риада Маммадова «Сады под дождём», который состоится 30 июля в 19:00 в усадьбе Прове-Калиш. Активировать промокод можно при покупке билетов по ссылке: https://www.afisha.ru/w/session/131442259/cb69ddf4-2e38-4cb7-8c28-420de92ed197/https Спасибо и до встречи!

Завтра. Билетов почти нет, но что-то еще осталось: https://prove-kalish.ru/prove-piano

Вчера выступал вместе с моими друзьями на III Международном Санкт-Петербургском джаз-фестивале. Устал:)

17 июля я впервые выступил в Эрмитаже с сольной программой. Теперь этот вечер останется в памяти ещё и таким кадром. Спасибо всем, кто пришёл!❤️

После Петербурга я поехал в Тарусу. Впервые я оказался здесь, кажется, в 2014 году — на фестивале Святослава Рихтера. В его программе проходил мастер-класс моего профессора, и я приехал в Тарусу как ученик: заниматься, играть, слушать замечания, снова играть. С тех пор прошло больше десяти лет. На этот раз я приехал просто повидаться с моим профессором. Наверное, именно так некоторые места и становятся родными. Не потому, что ты часто там бываешь, а потому, что они помнят тебя в другой версии — ещё не знающего, что будет дальше. Ты возвращаешься туда спустя годы и понимаешь: место осталось частью твоей биографии, хотя твоя роль в нём уже изменилась. Когда-то я приехал сюда учеником. В этот раз — человеком, которому всё ещё важно вернуться к своему учителю.