Химера жужжащая

Это я запощу даже одной рукой из-под капельницы. Роберт Скотт Хэррелл, 2014. Иван, между прочим, Царевич. Лучший после Васнецова.

Кто про что, а ящерь про Шекспира. Всё те же Анна и Елена Бальбуссо. "Гамлет", "Макбет", "Юлий Цезарь", хроники как таковые, "Двенадцатая ночь", "Венецианский купец" — по-моему, очень узнаваемое всё. С ними вас и оставлю на некоторое время, не скучайте.

Чем так хорош "Онегин" Анны и Елены Бальбуссо, которого я показывала в прошлом посте, так это тем, что сёстры явно читали роман: тут тебе и лань лесная боязливая на платье Татьяны, и подобно грозной тени, и застолье во сне, и девочка с книжками в пустом барском доме, и бесчувственная рука княгини у жадных уст... наше всё, воспринятое кем-то, кроме нас, почти в той же полноте. Это редкость, на обложках (которых немного) и афишах (которых по понятным причинам больше) если не вопроизводятся наши иллюстрации или живопись, которую можно как-то привязать к "Онегину", — бог весть, как застесался туда Каспар Давид Фридрих с очередными наблюдателями луны! — всё повторяются в различных комбинациях снега, берёзки да пистолеты. "Онегин" — это про то, как those russkies убивают друг друга из антикварного оружия в зимнем лесу; им это свойственно. Если смотреть много этой продукции подряд, получается смешно. Хотя и находки занятные тоже есть, куда без них, и вещи необъяснимые совершенно.

"Онегина" Анны и Елены Бальбуссо покажу, пожалуй, отдельно, он прекрасен.

Я всегда говорила, что они похожи, — девицы эти, мыслящие себя героинями романов, а жизнь книгою, пресыщенные столичные хлыщи, немолодые офицеры, которые хлыщей много лучше, et cetera, et cetera — и переводить их нужно, оглядываясь на оригинальный текст на искомом языке, приветливо машущий страницами с того берега. Занятно, когда это видят и другие, вовсе другие, со стороны — любимые мои сёстры-иллюстраторы Анна и Елена Бальбуссо. Две читающие девы, одна из коих Лиззи Беннет, другая же — Татьяна Ларина; смотрите, не перепутайте.

Густав Адольф Тенггрен, иллюстрация к сказке братьев Гримм "Гном" — сделана, разумеется, ещё до того, как Тенггрен перебрался в Штаты и стал гнать сладкую гладкую дрянь для Диснея.

Иногда Леонору Каррингтон невозможно не любить. "Животные", 1965.

Традиционно вешаю в шекспировский день этот фильм Барри Пёрвза. Он 90-го года, я увидела его ещё школьницей в какой-то передаче об анимации, — пустили под титры, бегом, я стояла, остолбенев, в коридоре, шла мимо телевизора — и много лет пыталась это сыграть всем. Не помнила ни имени автора, ни названия, только магию. А потом, когда появился интернет, каким-то чудом, по ключевым словам нашла. Он очень шекспировский, весь про игру, про неуловимость и невозможность удержать найденное, про наивность любого театра, про то, какие мы все, как говорят в финале Пак и сэр Питер Холл, прослушивающий Уилла, дураки. Что остаётся? Тряпочки, ленточки, фольга и картон, немного краски, немудрёный реквизит — и текст, который может и не звучать, поскольку его не отменишь, один раз узнав.

Пробуя силы, дошла до угла, навестила старого друга. Он вам кланяется.

Оставляю дежурным по каналу Ричарда Гудрика, написанного предположительно Корнелисом Кетелем около 1578 года. Юноше семнадцать, и он думает, что жизнь его, как и "великая комета", изображённая сверху-справа, никогда не пойдёт вниз. Собрание Художественной галереи Южной Австралии, Аделаида.

Дорогие интересовавшиеся, я заболела, сегодняшняя лекция о портретах современников Шекспира переносится предварительно на 22 мая. Прошу прощения за срыв планов.

Как я писала в фб, в порядке дыхательного упражнения. "Но там узрю я сладчайший мир, незыблемый покой". Бостридж, радость моя, умный тенор — оксфордский доктор-историк, не абы что — понимает, что поёт.

Лекция про льва — зверя с лицом человека, силы Господней и дьявольской, короля и котика. Остались ещё мыши, дальше будем думать.

"Энеиду" я прочла на первом курсе, как можно прочесть "Энеиду" в семнадцать, если тебя по ней никто за руку не водит. Ну, госзаказ. Ну, гомеровские параллели. Ну, величие Рима. К счастью, на экзамене досталась мне не она, а любимый Гораций со своей нормативной эстетикой, то-то гуляй по буфету. А потом, уже к госам на пятом англичанам включили в список афинских трагиков — понятно, Шекспир же — и Вергилия, тоже понятно. И я села заново читать "Энеиду" в январе 96-го, и выползла из неё, едва дыша, раздавленная, с ледяным светом в голове, который и теперь не угас. Это очень взрослый и очень трудный мир. Боги от тебя отвернулись, всё, что ты любил, чем жил, во что верил, отнято, больше его не будет, вернуться некуда. История, которая с тобой происходит, не о тебе — это та самая история вне человеческого измерения, начавшаяся у Фукидида и Софокла, она не даст тебе ничего, тебе, тёплому, живому, небольшому, ты не увидишь того, ради чего тебе не разрешили умереть вместе с рухнувшим миром. А как тогда? Una sa­lus vic­tis nul­lam spe­ra­re sa­lu­tem — одно спасение побеждённым: не надеяться на спасенье. Это очень красивый гексаметр, по-русски тоже красиво: "Для побеждённых спасенье одно — о спасенье не думать". Но "не надеяться" Вергилия больнее и больше, чем "не думать". Тот самый хирургический неумолимый свет, в котором мало что хорошо, но всё видно.

Лучшим рисовальщиком ящрей сегодня признаётся Такаси Куроги.

Лучшим рисовальщиком ящрей сегодня признаётся Такаси Куроги.

Портреты неизвестных — моя бесконечная любовь. Кто знает, о чём думает и что сказала бы нам эта фламандка, которую, возможно, написал Франс Пурбус-старший. Но она была и продолжает быть.

Это просто брошь XV века, золото, брильянты, шпинель, эмаль. Найдена в Англии возле Бригстока, там, где в средние века был королевский олений парк. Кто-то её потерял на охоте. Собрание Музея Виктории и Альберта.