устойчивые призраки вещей

По-моему, в эту пятницу в середине октября вам совершенно необходимо увидеть Джереми Бретта в роли Дракулы в 1978 году. А то всё Холмс, Хо-оолмс...

Подумала тут, что не любить — по-настоящему, всерьёз — можно лишь то, что хорошо знаешь. Как и любить, впрочем: первая очарованность, влюблённость лишь чиркает спичкой в темноте, а уж что там осветится, что зажжётся, бог весть. Нелюбовь из незнания, не-знаю-и-знать-не-хочу, знаю заведомо, есть то самое заметённое под шкаф, от себя спрятанное, с чем лучше бы разобраться, пока возможно. Зажечь свет, при нём бабайки расточаются.

Итак, дорогие калининградцы, красивое объявление с картинкой будет, видимо, накануне лекции, а пока — вот.

Сегодня #осеннее_ночное_радио предлагает вашему вниманию канцонетту Coetaneo con gli astri из оперы нашего любимого Франческо Кавалли "Помпей Великий". Запись живая, это фрагмент спектакля на Байрёйтском фестивале. Постановку Макса Ценчича — он, как водится, сам поставил, сам и Помпея спел — ругали, это уже добрая традиция, ругать Ценчича за хулиганство на сцене, но мне этот венецианский карнавал кажется уместным, со всем площадным похабством и патетикой; барочная опера, чай, не высокое искусство. А уж Валерио Контальдо Митридатом и вовсе прекрасен. Ровесник звёзд, Время, которое всё завершает и различать "всегда" и "никогда", прилети окончить мои муки. Capella Mediterranea, за пультом обожаемый Леонардо Гарсия Аларкон.

Читатель недоумевает по поводу "Смерть и Любовь у них [англоговорящих] мужчины" во вступлении к предыдущей записи и даже возражает. Какыта-какыта, смерть женщина с косой!.. Ну такыта, в историкокультурном и языковом контексте, как всегда. Грамматического рода в английском давно нет, но в древнеанглийском слово deaþ было мужского рода, как и современное немецкое Tod, например, восходящее к тому же протогерманскому *dauthuz; и древнесаксонское doth, древнефризское dath, голландское dood, древневерхненемецкое tod, древненорвежское dauði, датское død, шведское död и готское dauus оттуда же. Но даже утратившая грамматический род Смерть персонифицируется в английском как пусть не мужчина в полном смысле слова, но мужская фигура: отчётливых половых признаков у скелета, часто с косой/серпом, песочными часами и крыльями, нет, а вот частичное совпадение с аллегорией Времени, тоже мужской фигуры, есть; опять же, Танатос, если мы о традиции. Смерть-женщина всегда оговаривается, Смерть-мужчина — по умолчанию. В религиозной лирике XIII века, пример из Carleton Brown, English Lyrics of the 13th Century, о том, что Смерть всех уравнивает: al he riueth an his streng. У Шекспира, сонет 18: Nor shall Death brag thou wander’st in his shade. У Китса, в "Оде соловью": I have been half in love with easeful Death, Call'd him soft names in many a mused rhyme. И так далее, всех не перечислишь. Устойчивое — Death himself, Love himself. Настолько, что, рассуждая о Death, be not proud Донна, все англоговорящие дружно пишут о Смерти у Донна he/his/him. Донн, между тем, говорит со Смертью, обращается к ней на ты, и местоимений третьего лица, которые позволили бы однозначно определить мальчик или девочка кто у него slave to fate, chance, kings, and desperate men, раб или рабыня. Вот это, я понимаю, контекст работает.

Столетие "Винни Пуха" — первая книга о нём вышла 14 октября 1926 года — пропустить, конечно, нельзя. Достанем по этому поводу старенькое, о переводах, вариациях на тему и вечном контексте.

Дорогие калининградцы, если у вас нет планов на вечер следующей среды, 21 октября, то, возможно, они у вас появятся. Следите за анонсами.

Сегодня #осеннее_ночное_радио выходит в эфир с арией из оперы Пьетро Торри "Исмена" Son rosignolo. Я соловей, печальный и одинокий, порхаю с ветки на ветку и нежно пою. Малена Эрнман, любимая L'Arpeggiata и, это важно, Элизабет Шамполион, флейта, и Давид Майораль, перкуссия.

Лет двадцать пять назад мой гениальный первокурсник, отвечая по билету о стиле гомеровских поэм, сказал, что эпитеты — это устойчивые призраки вещей; я уточнила, именно призраки. Род медиумического говорения, схождение самой поэзии в неприбранное бормотание троечника. Так много лет назывался мой ЖЖ, так теперь будет называться и этот канал. Нет, не попытка войти в ту же воду, просто возвращение к себе. И к оленю-трубачу из часослова Жана де Барра, он теперь тут на картинке. Химере спасибо, дальше так.

По-моему, сегодня вам совершенно необходимо посмотреть на свободные машины Феликса Шарштайна. Они сейчас выставлены в Deutsches Museum, до 29 ноября. #нельзяне

Вместо музыки нынче.

К предыдущему. У "Русалочки" Андерсена, собственно, нет финала — ни хорошего, ни плохого; о том, что она никакая не славянская русалка на ветвях сидит, а морская дева с рыбьим хвостом, havfrue, и привычный нам перевод смешивает понятия, сейчас не будем. Никакой сказочной окончательности, никакой даже окончательности классического романа — "дело ясное, герой романа должен жениться или умереть", как иронизировала умница Доротея Шлегель — Андерсен нам не даёт. Вот, заныли скрипки, заходил валами вагнеровский оркестр, грозный алый рассвет, нож в руках... и нет, разрешения не будет. Морская дева, стихийная сила, не заберёт то, что её по древнему праву — как забрала у Андерсена же дева Ледяная; впрочем, возможно, безымянный принц, в отличие от стрелка Руди, не так желанен стихии сам по себе, нет в нём ничего особенного. Но и проклятие небытия не сбудется, от морской пены отделится воздушное новое тело Русалочки, и для неё начнётся новое испытание. Долго ли муки сея будет? Слили финал, негодует потребитель.

Подумала вдруг, что и Набоков в "Лолите", и Фаулз в "Коллекционере" рассказывают историю крота, от которого сбежала Дюймовочка. С его, кротовьей, точки зрения. Ну как, сбежала. Мы же понимаем, что такое побег на мёртвой ласточке в чудесную страну, где всё сбывается.

В эфире #осеннее_ночное_радио с итальянским XVII веком. Se t’ecclissi из оперы "Щедрый Роланд". Кто только не писал опер на сюжеты Ариосто, вот и Агостино Стеффани в 1691. Если ты погаснешь, яркий факел, я останусь во мраке. Великолепная Джулия Семенцато и венецианская лагуна, куда же лучше.

Между тем, у Старшины Шекспира 2999 подписчиков, ждём юбилейного.

Уже писала об этом, но с тех пор ничего не поменялось. Мне всегда казалось, что совпадение Дня переводчика с Верой, Надеждой, Любовью и матерью их Софией — не просто совпадение. В конце концов, как иначе браться за перевод, если не с верой, надеждой, любовью и мудростью, если бог даст? Как и за всё в этом мире, впрочем; иначе зачем вообще. А в качестве открытки — мои любимые святой Иероним со святой Екатериной из Рийксмюсеума. Переводчик и учёная дева, река, сад, лев, чтобы погладить, даль, чтобы дать отдых глазам, книга и меч, равно могучие и равно бессильные. Всё, что нужно для счастья.

Есть то, без чего #осеннее_ночное_радио не обходится, потому что я сама без этого не могу обойтись. Гендель, например, куда без него. Или Филипп Жарусски, который, страшно сказать, двадцать лет сияет над моей жизнью одной из самых надёжных звёзд. Он когда-то сам пел эту арию из "Радамиста", теперь — век контртенора короче кавалергардского — дирижирует, а поёт чудесная Эмёке Барат. В этом ролике только часть арии, но так хорошо на них смотреть. Полную запись положу в комменты. Qual nave smarrita, как заплутавший среди мелей в шторм корабль — вечное в барокко уподобление мятущейся души кораблю. Нет ей ни маяка, ни гавани.

И опять о непереводимости. Имя Ромео, понятно, происходит через латинское Romaeus от греческого Ρωμαίος, "римский гражданин, римлянин". Средневековье смещает значение на "тот, кто побывал в Риме", то бишь, паломник к святыням. Поэтому, заводя в пятой сцене первого действия "Ромео и Джульетты" речь о губах-пилигримах, Ромео себя обозначает, можно сказать, снимает маску; что, конечно, многое о нашем мальчике говорит. И Джульетта эту игру понимает и принимает, начиная называть его самого пилигримом. Но пилигрим по-английски — не только pilgrim от латинского peregrinus, "пришедший из другой страны, странник", но и palmer, "несущий пальмовую ветвь", собственно, паломник, поскольку именно ветки пальмы приносили из святых мест. Тут сложный эмблематический ряд, от библейской пальмы/феникса к пальмовой ветви как атрибуту ангелов и праведников, сейчас не о нём. Джульетта говорит, что у святых есть руки, которых касаются паломники — And palm to palm is holy palmers’ kiss. Palm как "пальма" и "ладонь" сразу, паломничество как соприкосновение рук, остающееся при этом паломничеством — и называющее Ромео по имени. Переводчик вздыхает и пытается что-то с этим сделать.