ontological Tomfoolery

«Уничтожение эго», которое в качестве цели прямо или косвенно провозглашают эзотерические, религиозные и философские учения — это часто на самом деле раздувание эго до вселенских масштабов, так что, действительно, все различия растворяются в океане Единого. В этом смысле они не так далеки от поп-психологического дискурса, который стремится к укреплению «я», к тому, чтобы сделать его гладким и непротиворечивым — неудивительно, что нью-эйдж и психология очень хорошо дружат. Психоанализ же смещён относительно эго: он не то чтобы стремится его растворить или, наоборот, укрепить, он просто больше интересуется тем, на орбите чего «я» вращается — разрезом, перебивкой, пустотой, короче — картезианским субъектом бессознательного. Субъект в психоанализе, как известно, расколот и неполон, но не потому что ему чего-то не хватает — хотя интерпретация психоанализа в духе очередной версии мифа о первородном грехе популярна и не лишена убедительности, — он расколот структурно, просто потому что рефлексивность не может замкнуться на себе самой. Стоит мне сказать «я» — это «я» уже оказывается не всем, потому что в этот момент расслаивается на «я» сказанное и «я» сказавшее. Субъект психоанализа порождён миром, но противопоставлен ему, потому что не может быть полностью вписан в него. Разрез, который в живом теле производит субъективация, не заполнить, потому что этот разрез не то чтобы «существует на самом деле» — он добавляется к порядку вещей, располагаясь в области онтологической неопределённости на поверхности мира. Терапевтический эффект, за которым мы вроде бы приходим к психоаналитику, в конечной инстанции не имеет ничего общего с залечиванием ран и вправлением вывихов «я», хотя это и может до определённой степени происходить по ходу — просто потому что «терапия» и «анализ» это идеальные типы, а большинство аналитиков всё ещё имеют психологическое образование. Но главное, что происходит — это смещение с «я» на разрез, защитой против которого является «я». «Где было Я, должно стать Оно» — это переворачивание знаменитого императива Фрейда, которое проделывает Корнелиус Касториадис, не противоположно оригиналу, а дополняет и раскрывает его. Оно становится мной, потому что я, как оказалось, всегда была им — тем другим во мне, которое не давало моему «я» обрести цельность и вписаться в мир. В терапевтическом смысле это значит, что вместо того, чтобы искать исцеление от симптома, я смещаюсь таким образом, чтобы увидеть этот симптом в качестве фундаметального элемента меня. Симптоматическое страдание существует постольку, поскольку что-то в нас переживает это страдание как наслаждение. Как выйти за пределы невыносимой и бессмысленно повторяющейся сцены, в которой мне снова и снова наносят одну и ту же рану? — стать этой раной. Субъект, который становится своей собственной раной, не перестаёт испытывать и причинять боль, делать то, чего он от себя не ожидал, и совершать ошибки. Но всё это (оно) теперь — не демоническое внешнее принуждение, само наличие которого вызывало ещё больший дискомфорт и тревогу, чем его эффекты, — теперь это он сам. Прибавочное страдание от несовпадения с самим собой уходит, когда он понимает, что он и есть это несовпадение. Боль без страдания и субъект по ту сторону «я» — в этом смысле, возвращаясь к началу, психоанализ оказывается неожиданно созвучен с некоторыми буддийскими концепциями, не столь представленными в нью-эйдже. Анатта — один из главных пунктов, в котором буддизм расходится с другими индийскими религиями — это не нигилистическое отрицание «я» и не его тотализирующее раздувание до масштабов вселенной. Скорее, это утверждение, что страдающее «я», с которым мы себя идентифицируем — это эффект и продукт мира, и что возможно избавление от прибавочного страдания, если децентрировать «я» и сместиться на позицию пустоты. То есть «пустого» субъекта, о котором — вполне в соответствии с тем, как Лакан говорит об онтологической неопределённости женской сексуации, к которой подводит процесс анализа, — нельзя сказать ни что он существует, ни что его не существует.

жан лапланш считал, что бессознательное ребёнка изначально формируется из родительских посланий (не обязательно вербальных), которые остались непонятыми. такие закавыченные послания без контекста становятся «вещами», образующии непроницаемый центр тяжести в нашей душе, вокруг которого впоследствии образуется вся планетарная система психики. в конечном итоге ведь, когда мы учимся говорить, все слова изначально приходят к нам именно в таком закавыченном, деконтекстуализированном, материальном виде, и только со временем большинство находит положенное место относительно друг друга на одной из орбит. но стоит их закавычить — и мы сразу вспоминаем об их чужеродной непроницаемой тяжести. нам становится смешно и зловеще — два настроения, которые отсылают к детскому опыту и за пределы смысла

есть такой популярный жанр контента в интернете, когда люди фотографируют надписи, в которых те или другие слова стоят в кавычках без видимой логики. это производит комический эффект, но одновременно вызывает ощущение чего-то зловещего и подозрительного (это производит «комический» эффект, но одновременно «вызывает» ощущение «зловещего» и «подозрительного»). кавычки заставляют понимание приостановиться, задуматься: а в каком значении это слово использовано? из какого контекста, из чьей чужой речи его вырвали кавычки? это ирония, цитата, угроза? закавыченное слово приобретает вещественность и непрозрачность.

может быть, когда я обнимаю сама себя перед сном, или когда беру себя одной рукой за другую и пытаюсь одновременно представить, что это чужая рука, и понять, каково это для другого — брать меня за руку, — я делаю именно то, что иригарей довольно сомнительным образом обозначила как необходимость пройти через любовь к одинаковому перед любовью к другому (сомнительным — потому что она сюда же отнесла и любовь между людьми одного пола). это как будто попытка обнаружить в собственном теле место для инаковости, подготовить его — ни в коем случае не замена, а именно предуготовление. или может быть мне просто очень одиноко, особенно по вечерам

современность и актуальность как сознательный творческий выбор — это идеалистическая иллюзия. на самом деле у нас нет возможности не быть детерминированными своим временем и опытом, эта детерминация происходит ещё до того как мы успеем о ней подумать. считать, что своё время можно сознательно выбрать — значит исходить из возможности его не выбирать, из позиции внешнего наблюдателя, не вовлечённого и определённого участника, которым ты на самом деле являешься. попытка сознательно угнаться за актуальностью поэтому будет неизбежно поверхностной и тенденциозной. напротив, нужно работать с таким забвением, чтобы твоя работа смогла стать симптомом современности, то есть нужно позволить материальному и бессознательному вести твою руку, не уступать в своём (бессознательном) желании

в начале вселенная была очень-очень маленькой, а потом очень быстро стала очень большой. она расширялась (буквально раздувалась — поэтому теория, описывающая этот процесс, называется инфляционной) так быстро, что мельчайшие флуктуации в этом зародышевом поле вселенной определили распределение сверхскоплений галактик в пустоте много миллионов лет спустя. что-то очень маленькое и практически случайное раздулось до размеров структуры материи на самом крупномасштабном уровне. я часто думаю об этом как о метафоре для психоанализа. ему иногда предъявляют претензию, что он всё сводит к детским переживаниям, якобы преувеличивая их роль по отношению к тому, какие серьезные изменения и события происходят с нами в сознательном возрасте. и они действительно происходят. но особенность детства в том, что это процесс возникновения из небытия того, с кем все эти важные события будут происходить. и речь даже не о какой-то стабильной и самотождественной идентичности, и можно было бы сказать, что субъект это иллюзия или эффект внешних сил, — но тем более важны для понимания структуры этой иллюзии те микроскопические случайные флуктуации, из которых она раздулась

юзерка твиттера tenshi_anna (моё главное влияние последних месяцев) однажды написала, что свободы выбора как таковой не существует, но возможна свобода разворачивания своего симптома, и именно в этом ценность автономии. мы должны быть свободны преследовать свой симптом, потому что иначе он будет преследовать нас, бессмысленно и травматично повторяясь во всё новых и новых декорациях. мне это кажется очень хорошей либертарной максимой, потому что она избегает нормативности и утилитаризма, не строит иллюзий на тему бесконфликтной утопии и стирания различий, и одновременно с этим всё-таки указывает в направлении какой-то будущей социальности, позволяет выносить суждения о том, какие институты автономии мешают, а какие её увеличивают скажем, когда ты большую часть времени работаешь на скучной нелюбимой работе, чтобы заплатить за аренду нелюбимого жилья, тебе скорее всего не до того, чтобы обратить внимание на то, что навязчиво повторяется в тебе, хотя бы потому что повторение тут овнешвляется и приобретает видимость объективных препятствий, которые можно преодолеть, если приложить достаточно усилий и заработать больше денег. в капитализме ты как бы свободен выбирать, тебе мешают только недостаточное старание или невезение. но самое главное ведь, наоборот, находится там, где выбор исчезает, — и это-то место у нас оказывается в слепом пятне

из всех психоаналитических авторов для меня наверное больше всего "похожи на правду" концепты кристевой. не знаю как ещё это сформулировать, но я просто Чувствую то что она пишет об отвращении, которое возникает на пороге между я и не-я, о теле, его границах, его выворачивании наизнанку. о том как отвращение связано с наслаждением. я переживала довольно ужасающий опыт потери границ между собой и другим, который ощущался как безумие. ещё до того, как я прочитала "силы ужаса" с вот этим "словно матерью блюёшь", я уже описывала для себя переживания невыносимой связи-отторжения с кем-то, кого люблю, через тошноту. ну и ещё я помню, что когда впервые попробовала кислоту, моим главным выводом по итогам было "я поняла, что имела в виду кристева под семиотическим", — вот это долингвистическое, но не бессмысленное ("не без смысла", как сказал бы лакан) пространство ритмов, пульсаций, потоков, прикосновений оказалось вполне реальным

прочитайте интервью с еленой костюченко https://syg.ma/@feminist-anti-war-resistance/odin-tiekst-nie-razrushit-stienu-kontslaghieria-intierviu-s-zhurnalistkoi-ielienoi-kostiuchienko

невероятное эссе о смерти родителей, отвержении и прощении, и о том, почему мы читаем тексты, которые не можем понять (и они оказываются самыми важными) https://avidly.lareviewofbooks.org/2014/05/09/gender-trouble-on-mothers-day/

тезис зупанчич о том, что женская позиция более близка к субъектности как таковой, потому что женщина как та, кто занимается маскарадом, знает, что под маскарадом нет ничего, кроме страха (тогда как мужчина верит, что он является мужчиной и обладает фаллосом) — это буддийская истина о пустоте. нет ничего, что обеспечило бы мои статус и идентичность в глазах другого, потому что другой перечёркнут, — то есть у явлений нет сущности помимо их взаимозависимого возникновения, нет абсолютной субстанции, которая существует "где-то там снаружи". поэтому синдром самозванца, которым женщины действительно намного чаще страдают, нужно не лечить, убеждая себя, что какая-то реальная ценность у меня всё-таки есть (это движение в сторону фаллоса), а радикализировать: нет вообще никакой "реальной ценности" которую мне мог бы гарантировать другой. и вот это будет реально пересечение фантазии, спонтанное проявление природы будды, обожение и всё что хотите

я давно изучаю квир-теорию, но меня до сих пор иногда вдруг как гром среди ясного неба поражает то, насколько гетеросексуальность — это не просто наиболее распространенный способ жить романтическую и сексуальную жизнь, а политический режим, который определяет в обществе вообще нахуй всё. насколько вторичную роль в «реально существующей гетеросексуальности» играют личные эротические переживания по сравнению с организацией времени и пространства, статуса и гражданства, ценностей и смысла, и конечно же социального воспроизводства

аленка зупанчич очень красиво сформулировала, что сексуальность — это отклонение от нормы, которой никогда не существовало. в связи с этим такая мысль. диалектический подход часто можно спутать с центризмом: типа своя истина есть и на одной стороне, и на другой, а снятие соблазнительно представить как примирение противоречий на нейтральной позиции уровнем выше (она конечно потом сама оказывается не нейтральной, но тем не менее). получается такая генеральная линия партии, которая снимает и объединяет правые и левые уклоны. но это плохая диалектика, позитивная, потому что целое — ложь. а хорошая, негативная, психоаналитическая диалектика — это не генеральная линия, а отклонение, уклон, но такой уклон, который не является ни правым, ни левым. нужно уклониться, не уклонившись ни в одну из сторон. как клинамен, отклонение настолько незначительное, что его невозможно зафиксировать, но из-за которого рождаются миры

затасканная уже теория гендерной перформативности джудит батлер предполагает, что гендер не является выражением сущности, что это серия повторений без оригинала, которая производит ретроактивную иллюзию того, что якобы оригинальная сущность всё-таки за этими повторениями стоит. поэтому (по крайней мере в своих ранних работах) батлер понимала драг, фэм/бутч-отношения и прочее как подрывные практики, которые, пародируя гендерные нормы и откровенно демонстрируя их неукоренённость в какой-либо "реальности", показывают, что гендер в принципе таков, даже "нормальный". и это должно служит его расшатыванию но вообще сводить драг к пародированию — это совсем неочевидное решение, особенно учитывая, что для культуры балов важна категория "realness". это, разумеется, не realness в том смысле, что драг-дива воплощает "настоящую вечную женственность", а выход на подиум в образе CEO выражает "подлинную сущность CEO". но это и не насмешливое пародирование. скорее, мне кажется, о драге (и вообще о значительной части низовой квир-культуры) можно думать как о способе сублимации в лакановском смысле, как он её описывает в 7 семинаре как это, грубо говоря, у лакана: мы все чувствуем пустоту на месте утраченной первой вещи, тоску по абсолютной реальности без опосредования. этой вещи на самом деле никогда не было, но нас это не останавливает от того, чтобы пытаться её возвратить или хотя бы символизировать её отсутствие (что само по себе уже является её возвращением). наши попытки символизации вырастают вокруг несимволизируемой пустоты, как стенки чаши вокруг пространства для вина — и чаша оказывается ценна именно из-за этого пространства внутри. так и искусство (не обязательно высокое — лакан приводит в качестве примера ещё и коллекцию спичечных коробков своего друга): оно репрезентирует предмет, пытаясь при этом ухватить пустоту в нём, — пустоту, которой там на самом деле нет, из-за чего эстетический объект как бы прирастает в реальности, получает её с избытком. яблоки на картине сезанна более яблочны чем сами яблоки и т. д. то есть тут есть одновременно и меланхолия по утраченному-которого-никогда-не-было, и избыточность, переливание реальности через край. мне кажется, драг и другие проявления квир-культуры (не в её апроприированной капитализмом форме) можно описать именно так. да, они построены на несовпадении с несуществующим идеалом. но это не пародирование, которое должно идеал разрушить, — это красота и realness, которая оказывается выше идеала. когда мы говорим, что кто-то slays или serves cunt, мы же не имеем в виду, что перед нами пародия. напротив, мы заворожены и восхищены — хотя в глубине этого восхищения и присутствует меланхолия. угнетённые тоскуют по включённости, нормативности, соответствию идеалу. но в культуре угнетённых эта тоска творчески трансформируется в избыток красоты, в realness, которая переливается через край

думаю о том как изначально свежие и несущие что-то новое критические дискурсы постоянно тяготеют к тому чтобы овеществить объект своей критики и обращаться с ним дальше как с фетишем, не задумываясь, некритически. типа как у леваков «капитализм» или «неолиберализм», или как колозова пишет про «единое» и «тождество» в феминистской теории, которые просто стали считаться ругательными словами. «эссенциализм» там же. или как лаканисты отмахиваются от нелакановского психоанализа: «ну это всё просто одно сплошное воображаемое». и дело даже не в том, что капитализм это хорошо, или что можно ограничиться воображаемым. возможно, если мы задумаемся и проделаем работу, то в итоге выясним, что изначальная негативная реакция была отправдана. а может быть, выяснится, что капитализм в этом контексте — это слишком широкое слово, или даже не значащее ничего конкретного, что воображаемое вообще-то тоже зачем-то нужно и сложно устроено внутри себя, и что в каких-то случаях тождество может быть нужнее, чем различие. в конце концов, как тупинамба пишет про «лакановскую идеологию», идеология возникает, когда термины с локальной легитимностью начинают точно так же претендовать на все области за пределами своего региона

вчера на очередной итерации дискуссии между НМ и Аней К., которая происходит на каждой паре, я наконец осознала на простом и понятном для себя языке, в чём заключается противоречие между теорией объектных отношений и французским психоанализом — с точки зрения, во всяком случае, французского психоанализа. кажется, что проблема теории, основанной на диадических отношений "мать—ребёнок" в том, что мать в ней как будто априори уже не ребёнок — то есть у неё как будто нет бессознательного. есть субъект бессознательного — ребёнок, и есть взрослый субъект, который свои функции взрослого выполняет хорошо или не очень хорошо — кормит, контейнирует и т. д., но исследование собственно бессознательных процессов на нём не сосредоточено. и то, что Лакан называет отцовской функцией, тем, на что направлено желание матери, потому и является решением этой проблемы — не потому что ребёнку нужен Отец, и даже может быть не из-за какого-то символического порядка, а просто потому что это то, что размыкает материнский субъект, делает её непрозрачной для самой себя, обнаруживает Другого в другом. и я сейчас об этом думаю, конечно, через призму Лапланша (который Лакана критиковал, но и наследовал ему) и его теории о загадочных посланиях, которые взрослый отправляет ребёнку, и которые неизбежно оказываются скомпрометированы его, взрослого, инфантильной сексуальностью, пробуждённой присутствием ребёнка. если сформулировать эту проблему так — "в теории объектных отношений нет места для бессознательного матери" — то становится ясно, что искать в текстах этих авторов (потому что я всё-таки предполагаю, что на самом деле место для бессознательного матери там есть, просто в других терминах)

было бы прямо-таки забавно, если бы повторяющиеся разрушительные события в нашей жизни (как у той женщины из фрейда, у которой раз за разом заболевали и умирали мужья) не были бы не только судьбой в каком-то высшем смысле, но и даже отыгрыванием наших собственных травм и бессознательных сценариев. если бы это действительно была чистая случайность, совпадение, рандом, десять раз подряд выпавшая решка. в этом было бы что-то прямо-таки уморительное, но и очень жестокое, даже более жестокое, чем бог из книги иова — он хотя бы принял решение, а статистическая аномалия решений не принимает с другой стороны, даже если ничто во мне не требовало, чтобы мне раз за разом прилетало в одно и то же место, и не было изначально никакого скрытого смысла, вторичной выгоды или бессознательного наслаждения в том, чтобы меня (например) снова и снова оставляли те, за кого я цепляюсь, — даже если так, то многократное повторение, наверное, должно вызвать к жизни скрытый смысл и бессознательное наслаждение, просто постфактум. бессмысленная случайность сама неизбежно превращается в судьбу и необходимость, как капля воды, которая медленно протачивает в камне жёлоб, а нам потом кажется, что этот жёлоб в камне уже был — специально, чтобы по нему стекла это капля

поразительная вещь, которая наблюдается в лаканианском дискурсе о половом различии. с одной стороны есть тексты последователей и интерпретаторов, многие из которых (кажется даже независимо друг от друга) приходят к тому, чтобы осторожно задаться вопросом: если сексуация по лакану — это что-то из области субъективации, логики, формальных структур, что-то точно-точно не привязанное к биологическому полу, почему бы нам не решить вообще отказаться от того, чтобы называть две стороны "мужской" и "женской", а назвать их, к примеру, "всё" и "не-всё" или "один пол" и "другой пол" — и не плодить поводы для непонимания и обвинений в гендерном консерватизме? (на этот вопрос хочется ответить отдельно, но для этого надо немного подумать. интуитивно кажется, что это было бы примерно тем же самым, что сказать, что раз раса это не биологический факт, то давайте просто не обращать на неё внимание, и расизм исчезнет. на более серьёзном уровне кажется, что тут, как и со всеми бессознательными делами, имеет место необходимая игра слов и смешение регистров, и развести одно и другое на самом деле невозможно) а с другой стороны, есть тексты самого лакана, который (даже в своих более поздних семинарах и даже с учётом оговорок о том что ну вообще-то вот например иоанн креста наслаждался по-женски) настолько не стесняется отсылок к вполне конкретной и физической гетеросексуальности, о которой ясно говорится, кто там кого берёт, кто чьим телом наслаждается, кто о каких органах мечтает, и, например, какие фундаментальные эффекты для символического имеет тот факт, что у мужчины после оргазма пропадает эрекция — что, если честно, сложно увидеть это как предпосылку для каких-то прогрессистских квир-феминистских теорий (да и вообще воспринимать всерьёз с этой точки зрения) когда я читаю лакана, меня не оставляет чувство, что его тексты о сексе и половом различии насквозь пронизаны и организованы его — гетеросексуального мужчины — фантазмом о сексе и половом различии. и это нормально, и я думаю что он вообще-то был в курсе этого, и это полностью имеет смысл для клинической практики! ведь она с фантазмами и работает, а гетеросексуальных мужчин среди анализантов довольно много. проблема, мне кажется, начинается там, где эти тексты начинают претендовать сами — или используются другими, чтобы претендовать — на мир за пределами аналитического сеттинга психоанализ работает с переносом, сопротивлением и свободными ассоциациями. я охотно верю, что идея о том, что мужчины боятся женщин, поскольку в "нормальном" половом акте в какой-то момент мужчина вынужден закончить, а женщина как будто бы может продолжать — это продуктивная идея для того, чтобы предполагать или прямо озвучить её на аналитической сессии. но вся суть же не в том, чтобы её озвучить, потому что она якобы содержит какую-то истину, а в том, как анализант на неё отреагирует, к чему это его приведёт, как он будет сопротивляться — и будет ли. а вот некоторый "факт" полового различия, как оно существует вообще, не может ни подчиниться правилу свободных ассоциаций, ни продемонстрировать сопротивление или перенос. "феминистки", "транс-люди", "геи" не лежат на кушетке, когда очередной психоаналитический теоретик пишет о них текст. в этом смысле попытки сделать из лакановской пара-онтологии всё-таки какую-то, но онтологию — это, мне кажется, очень проблематичное предприятие. проблематичное не значит бессмысленное — но оно будет требовать как раз продуктивного пересечения психоаналитических концептов с концептами философскими, а не ортодоксального следования тексту — потому что это будет претензией, выходящей за пределы психоанализа как такового. и это тоже нормально

девочки раньше учатся говорить, обладают большим словарным запасом и большей склонностью к гуманитарным наукам, чаще пишут письма и читают эротику и вообще в целом как будто более погружены в язык. это можно объяснить социологически как следствие того, что женский гендер больше направлен на поддержание межличностных отношений и, соответственно, коммуникацию. но если посмотреть на это с точки зрения психоанализа, получится парадокс (на который не я первая, конечно, обращаю внимание) язык является маскулинной инстанцией, функцией, которая осуществляет символическую кастрацию и ставит запрет на всякие материнские воображаемые и тревожные радости: ты больше не можешь воображать себя объектом желания матери, потому что в её речи появляется имя отца; ты больше не можешь иметь непосредственный доступ к невыразимой вещи, вместо этого тебе остаётся слово. однако язык имеет обратную сторону — слово это не только означающее, но и его материальный субстрат: звук, буква. и звук мы произносим ртом как учат нас французские феминистки сиксу и иригарей, началом и главным симптомом вытеснения женщин из культуры является забвение и отсутствие символизации для отношений между матерью и дочерью: предполагается, что девочка должна отвергнуть мать, чтобы претендовать на желание отца (или мужчины вообще). если эти отношения и существовали, то они остались в древности, в оральной фазе, где мать была всемогущим существом, а её грудь — объектом первых влечений и буквально источником жизни нельзя ли тогда сказать, что особая связь женщины с языком, особое наслаждение, которое она испытывает от языка, связано именно с его материальным аспектом? слово — это призрак материнского соска во рту, через слово женщина восстанавливает забытую связь с материнским другим. поэтому женское письмо, концепт которого разрабатывает сиксу — это парадоксальное, хитрое средство по превращению наиболее отцовской инстанции — языка — в средство для её самоподрыва речь и письмо, которое не просто сообщает значение, но наслаждается своей материальностью до бессмыслицы — это способ переобрести себя по ту сторону фаллоцентризма. и именно в этом смысле, конечно, женщина у лакана не-вся, но без исключений подвержена фаллической функции: она целиком погружена в язык, без конституирующего исключения в виде обладания фаллосом, и именно это позволяет ей выходить из-под его (фаллоса) власти, касаться чего-то ещё. короче говоря, поэзия и шитпост — это феминистские практики

в дебатах о трансгендерной идентичности иногда можно встретить две противоборствующие позиции по поводу постоянства этой идентичности: либо человек сначала был одного гендера, а в какой-то момент стал другого, либо он всегда, с самого начала на самом деле был "своего", подлинного гендера, даже если ещё этого не осознавал и это не имело ясно считываемого внешнего выражения (хотя в таких нарративах выражение тоже всегда уже присутствует, но просто не распознаётся: люди рассказывают, как с самого детства они чувствовали себя чужими в навязанной им роли, не интересовались предлагаемыми им игрушками — короче, уже тогда были "не такие"). не берусь присваивать ничьи голоса, но мне кажется, что обе эти позиции исходят из линейного представления о прошлом как фиксированном наборе фактов, которые постоянны и неоспоримы, к ним можно только обращаться с большей или меньшей точностью. между тем, как мы знаем благодаря психоанализу, нет более подвижной материи, чем прошлое — каждое значимое событие в нашей жизни не только получает смысл благодаря нашему прошлому, но и в свою очередь меняет это прошлое, даёт новые интерпретации старым воспоминаниям, конструирует новые сцены, призывает из небытия констелляции, травмы и истории. бессознательное не знает линейного времени. почему нельзя думать так же и о трансгендерности? сначала человек был одного гендера, а потом стал всегда уже, с самого начала быть другого гендера. в какой-то момент его прошлое изменилось. и разве не так с каждой новой любовью? до поры я тебя не знала, потом мы встретились, и я стала любить тебя всегда — в том числе ещё до того, как мы встретились. разве этот парадокс не похож на правду больше, чем позитивистское, механическое представление о времени как о фиксированной линии с раз и навсегда определённым содержанием?