вообще конечно

Настоящий-то судья должен знать, кого подвести под закон, кого нет. Если всех нас под закон подводить, так никто прав не будет, потому мы на каждом шагу закон переступаем. И тебя, и меня, и его, надо всех в Сибирь сослать. Выходит, что под закон-то всякого подводить нельзя, а надо знать кого.

— Островский. «Пучина».

И об искусстве сносок.

Не дай Бог никому оказаться похожим на список своих похожих каналов.

Этот «дневник резонансов» хорошо освоил Джойс, когда подсунул Леопольду Блуму утреннюю корреспонденцию. В ней главный герой обнаружил письмо для своей жены, ничем не примечательное кроме одной маленькой детали — написания имени адресата.

Открытка и два письма на полу в прихожей. Он, наклонившись, поднял. Миссис Мэрион Блум. Стремительный ритм сердца резко упал. Дерзкий почерк. Миссис Мэрион.

Обращение «миссис Мэрион» означает, что пренебрегая формальным обращением «миссис Леопольд Блум», автор этого письма обращается к чужой жене как к свободной женщине. Ничтожное событие, которое с каждой секундой резонирует в душе героя всё сильнее. Сначала дерзким становится почерк, потом ему кажутся странными ответы Молли, потом внутри начинается истерика. Джойс мог бы развернуть это переживание в длинный монолог или скандал, но он этого не делает, потому что отказывается от роли Другого, который должен драматически оформить эту ревность. Вместо этого он показывает как устроен дневник резонансов влюблённого — в нём мало понятного. Мысли об измене вторгаются в текст случайно, Леопольд всё время соскальзывает в них. Вот он думает о своей дочери и в ту же секунду вдруг:

Сожаление и потерянность, нарастая, смутной волной расползались вниз по спине. Да, случится. Помешать. Бесполезно: что сделаешь! Девичьи губы, нежные, легкие. Случится то же. Он чувствовал, как волна потерянности охватывает его. Бесполезно тут что-то делать. Губы целуют, целующие, целуемые. Женские губы, полные, клейкие.

Блум не способен складно описать любовную драму, которую он раздул из одной крохотной детали, а Джойс продолжает не вмешиваться. Со стороны подобная подозрительность любому показалась бы глупостью. Так, пытаясь описать причину своей ревности, нам часто в процессе проговаривания становится понятна её ничтожность, хотя невысказанной она казалась совершенно обоснованной. Язык становится способом остранения собственной субъективности. • Драма #барт_фрагменты

Старые цитаты в новом контексте.

Если человек, знакомый с этими старыми правилами относительно звуков или обучающий им, произнесет вопреки грамматике слово homo без придыхания в первом слоге, то люди возмутятся больше, чем в том случае, если, вопреки заповедям Твоим, он, человек, будет ненавидеть человека. 

(блж. Августин. Исповедь. XVIII, 29).

Любовный дискурс выключен из социального пространства, он находится на изнанке светского, так как признаёт только единичную захваченность Другим. Чувства человека влюблённого одновременно во многих ощущаются фальшивыми, как и бесконтрольный промискуитет, который уже больше фетиш, социальная практика, чем любовь. Вообще, романтическая влюблённость никогда не была так почитаема и важна, как в эпоху торжества либерального индивидуализма: ни в далёкие времена господства родовых связей, ни в современном мире массовых идеологий. Никогда личным связям между мужчиной и женщиной не отводилось так много внимания в культуре и, видимо, вместе со смертью либерального субъекта, ещё долго не будет. • Докучные #барт_фрагменты

Где «вещи»? А вещей-то и нет. В противопоставлении субъекта и мира вещь потерялась, закатилась под шкаф. Речь Барта тут же соскальзывает к «ребяческой изнанке». Но как же так, а разве все те мириады предметов, что суетятся вокруг нас — это не вещи? Мир существует как совокупность предметов (букв. того, что предстоит перед нами), но не вещей. Так obiectus отличается от res, а Gegenstand от Ding. Будучи всего лишь организованной материей, не имеющей самодостаточной сущности, предмет легко становится проводником человеческой субъектности, вещь же возникает только там, где в отрыве от опыта и ценностей этого субъекта, она будто бы не теряет собственной цели. «Единственную вещь, которую я от тебя имею, — это маленькая прядь твоих волос, которую я храню как святыню». Но это «Я» вдруг по нелепому случаю погибает на дуэли, и вся святость пущена по ветру, нет больше того, кто мог бы ощутить её присутствие. • Дереальность #барт_фрагменты

безблагодатная цифровизация культурного наследия база У Гегеля в «Философии права» есть три сословия (параграфы 203-205): 1) субстанциальное: возделывает землю, живёт в её ритмах, собственничает. 2) промышленное: трудится, ремесленничает, фабрикует, рефлексирует, промышляет. 3) всеобщее: не трудится, за всеми присматривает, всех охраняет. это модельные фигуры сословий, хотя Гегель и приводит конкретные примеры, не стоит воспринимать их совсем буквально (хотя это полезно, чтобы разобраться, например, с тем как он понимает частную собственность, но я делаю оговорку чтобы мой текст не выглядел как ликбез по Гегелю или сословиям). Между сословиями сложные отношения. Я для себя поняла их как диалектику благодати. У первого сословия есть благо, которое ему дано. Нужно иногда применять технику (сбора урожая, подати с крестьян, а также лопату). Системно трудиться не нужно. У промышленного — благодати маловато. Приходится в поте лица добывать благо. И потом благо распределять, а главное — постоянно переживать над его формой и местом в мире. Этот труд по уточнению формы (между благодатью и техникой) мы зовём культурой. Всеобщее сословие — это охранники. Ну как в супермаркетах. Их работа — напоминать о том, что благо есть, и может быть дано. Но за деньги или иные формы участия в общей жизни. (супермаркет с охранником и автоматическими кассами — яркий пример нашего приближения к концу истории, но одновременно — её нового виточка) ——— при чём тут цифровизация культурного наследия? Допустим, есть у нас объект или процесс культуры.Рукопись. Или даже музей. Или лопата старинная. Есть его хранители-пользователи (сословие 1). Раньше они были его фабрикантами (сословием 2). Иногда они же — своё наследие и стерегут. Но уже не рефлексируют (иначе оно ещё не наследие). Приходят новые суровые времена. Так называемая цифровизация. Переезд в новую форму. Приходится делать благо — предметом рыночного обмена, в худшем случае — грантов. Но это значит для людей-хранителей — отказываться от прежней роли: субстанциальной. А новая сама по себе не приходит. Она принципально другая. Ведь там, где есть благодать — труд не нужен. Нужно, наоборот, его избегать, так как сила культуры (как наследия) — в её чистой потенциальности и принципиальной нефрагментарности. Как говорит русская интеллигенция: «если надо объяснять, то не надо объяснять». Типа оно само как-то будет дано. Короче, вы понимаете? Цифровизация по определению безблагодатна. Более того, она возвещает такой триумф техники и промышления, что требует перетряхивать всю общественную, простигосподи, структуру. — Но есть и хорошие новости. Любая подобная трансформация была в своё время ужасом и кошмаром. А сейчас мы холим её, лелеем и навещаем в музеях и архивах — уважая возраст и культурный статус. А все эти Маски и Альтманы — скоро будут в музее науки и техники. Правда, логика прогулки по этому музею будет немножко другой. Немузейной. А вот какой — мы, слава богу, понятия не имеем.

Граница, которую проводит Барт, проходит по способности субъекта адекватно воспринимать языком давление мира. Но что, если дать этой схеме дополнительное измерение, которое бы показывало не только как субъект относится к миру, но и как мир соотносится с субъектом (а это не одно и то же)? Тогда, переживая истерическую искажённость или шизоидную отчуждённость по отношению к миру, сам мир предстаёт перед человеком либо в символической, либо в эмпирической формах. Тут на ум сразу приходит старое фрейдовское противопоставление психоза и невроза, которое, кажется, неплохо соотносится с изначальным разграничением. Вовлекаясь во всю эту игровую комбинаторику, схему можно заполнять и дальше, главное не забывать, что к современной психологии это всё, конечно, не имеет никакого отношения. Я вот произвольно заполнил и структура вышла довольно занимательная. • Дереальность #барт_фрагменты

Почему-то кажется, что в тот день Лаура взглянула на Петрарку именно так. — И заодно напоминаю про свой канал с картинками. Там их скопилось уже довольно.

Двигаться хорошо с запасом большой тишины в душе; например, путешествовать. Тогда все кажется ярко, осмысленно, все укладывается в хороший результат. Но и «сидеть на месте» хорошо только с запасом большого движения в душе. Кант всю жизнь сидел но у него было в душе столько движения, что от «сидения» его двинулись миры

(Розанов. Уединённое)

Барта тревожит тенденция вытеснения любовного дискурса из социального порядка. Зона интимных переживаний, очерченная когда-то Руссо, вдруг становится проницаемой для социального мышления. Пространство Я и ТЫ размывается и становится местом идеологической борьбы. Сожрав весь мир, идеология устремляется к телу и дальше, внутрь самого Я, политизируя интимное. Так любовный дискурс заменяется дискурсом социальным (в том числе и отсюда в языке сегодня возникают все эти странноватые формулировки: партнёрство, родитель 1/2, трансгендерные местоимения и т.д.). Романтическое в любви отторгается и осуждается как безответственность перед лицом общества, а человек и рад сдать этот бастион, ведь чувство беззащитности, которое открывается влюблённому, обычно сопровождается болью сращивания с чужой субъектностью. Средний уровень истончается, остаётся только Я и ОБЩЕЕ, ситуаций, в которых можно было бы сказать МЫ, становится всё меньше. По этой же схеме, кстати, происходит и вытеснение человека из современной политики. С одной стороны постоянно утверждается идея человеческого индивидуализма (от практики «заботы о себе», слогана «моё тело — моё дело», и до самого основания модерна, откуда всё ещё слышится «cogito ergo sum»), но с другой, участие в общем деле будто бы нормализует вас, репрессирует вашу субъектность, которая подменяет ваше личное Я на политическое МЫ. В итоге получается, что это МЫ переносится с практик совместной на практики общей жизни, то есть той воображаемой общности, к которой причисляет себя субъект, будь то нация, государство или же человечество. То есть такой жизни, в которой существовать можно лишь символически. В этом отношении романтическая любовь — это, вероятно, последнее, что противостоит массовой де/политизации. • Дереальность #барт_фрагменты

Природа настолько очистилась, что в этот канал вернулся Ролан Барт. Кажется, с ещё более эзотерическими комментариями, чем раньше. Откуда берётся дереализация? Влюблённый всегда существует в естественной оппозиции к миру, ибо мир требует подчинения общим правилам, требует участия субъекта в игре властных иерархий. Любовь же, как воображаемое, всегда формируется вокруг двоицы — Я и ТЫ, это переживание предельной субъектности через взгляд Другого, ведь только ОН, как волшебное зеркало, может сосредоточить на вас своё абсолютное внимание, каждый ваш жест сделать неповторимым, только он может превратить вас в почти священный идол (почти, потому что в ответ от вас требуется стать одержимым слугой). Для мира здесь почти не остаётся места, даже когда я гуляю по улице и вижу Колюша, он оказывается важен мне лишь потому, что я могу, хотя бы в своей фантазии, поделиться уникальным впечатлением с тем Другим, кто в этот момент будто бы находится рядом. Мир, в той степени, в которой он является языком, не терпит ничего уникального и пытается втиснуть влюблённого в устойчивый стереотип, сделать все его переживания адекватными языку, то есть представить безумие влюблённого, как что-то нормальное, что, разумеется, тут же вызывает резкое отторжение, чувство будто его репрессируют. Для этого не требуется прикладывать слишком много усилий, эго, вошедшее во вкус — хрупкая вещь. В мире влюблённого всё, что направлено не на тебя, направлено против тебя: любое правило или попытка описания сокращают значимость твоей субъектности и уникальность твоего переживания. • Дереальность #барт_фрагменты

Забавно, что считается, будто бы люди никогда в мировой истории не трудились так много, как в викторианскую эпоху, но Чарльз Дарвин как-то умудрился всю эту трудовую этику проигнорировать, работал всего по четыре часа в день и на собственную эффективность как-то не жаловался. «После утренней прогулки и завтрака Дарвин был в своем кабинете к восьми и работал ровно полтора часа. В девять тридцать он начинал читать утреннюю почту и писать письма. Даун находился достаточно далеко от Лондона, чтобы не ждать случайных посетителей, но достаточно близко, чтобы утренняя почта могла доходить до корреспондентов и коллег в городе всего за несколько часов. В десять тридцать Дарвин возвращался к более серьезной работе, иногда переходя для этого в вольер для птиц, оранжерею или в одну из других построек, где он проводил свои эксперименты. К полудню он объявлял: «На сегодня я хорошо поработал», и отправлялся в долгую прогулку по Сандуолку — по тропе, которую он проложил вскоре после покупки Даун-хауса. [...] Через час или чуть больше Дарвин возвращался, обедал и снова отвечал на письма. В три он уходил подремать; через час вставал, снова гулял по Сандуолку, затем оставался работать в своем кабинете до пяти тридцати, после чего присоединялся к своей жене Эмме и остальной семье за ​​ужином. В таком режиме он написал девятнадцать книг, в том числе справочники, посвященные вьющимся растениям, ракушкам и прочим объектам, в том числе скандальное «Происхождение человека» и «Происхождение видов» — вероятно, самую известную книгу в истории науки, которая до сих пор влияет на то, как мы думаем о природе и самих себе. [...] Жизнь Дарвина вращалась вокруг науки. Еще со студенческих лет Дарвин посвятил себя научному коллекционированию, исследованиям и, в конце концов, теоретическим изысканиям. Он и Эмма уехали из Лондона, чтобы иметь больше места для воспитания семьи и больше места — во всех смыслах этого слова — для науки. Даун-Хаус дал ему достаточно места для лабораторий и оранжерей, а сельская местность дала тишину и покой, необходимые для работы. Однако его дни не кажутся нам очень занятыми. Время, которое мы классифицируем как «рабочее», состоит из трех периодов по девяносто минут. Если бы он был профессором в университете сегодня, его бы не взяли в штат. Если бы он работал в компании, его бы уволили в течение недели». (Alex Soojung-Kim Pang. Rest. 2016)

Узнал, что первый буддистский храм в России (и вообще в Европе) построили в 1814 году в селе Речном Астраханской области, в честь победы над Наполеоном. Калмыцкий князь Серебджаб Тюмень был офицером во время войны 1812 года. В Петербурге он увидел Казанский собор и решил, что ему в Хошеутовском улусе тоже такое нужно.

Тут, кстати, вспомнили, что даже первым арабским террористом-смертником оказалась женщина из христианской семьи, состоявшая в национал-социалистической партии. Это в какую категорию насилия нужно записать?

Опять великие гуманисты из Твиттера начали воспроизводить троп «начитаются люди религиозных книжек и потом идут убивать», будто с 20-х годов им так и не отменили подписку на газету «Безбожник». Интересно, какие религиозные книжки так любили читать французские просветители, ставившие выше всего разум и рациональность, что потом у них гильотина работала в три смены? Или сколько цивилизации и прогресса принесла секуляризованная либеральная Европа всем колонизированным народам, которые почему-то радостей этого прогресса с ней делить не хотели? Или как так вышло, что общество, считавшее себя самым свободным и демократичным вдруг создало систему плантаторского рабства настолько эксплуататорскую и жестокую, какую ни один средневековый человек и помыслить себе не мог? Или, может, прочие прогрессивные идеологии, утверждавшие, что религия — это опиум для народа, и по чистому совпадению построившие вдруг такие концлагеря, уморившие столько народа и развязавшие такие войны, что по сравнению с ними самый темный исламский фундаментализм кажется детской игрой? Религия не является источником насилия, но напротив, это ответ на него, механизм, призванный это насилие обуздать, придать ему хоть какие-то устойчивые формы, вытеснить его в зону сакрального. Там, где сакральное неустойчиво, насилие раз проявившись, больше не может остановиться, заражая и втягивая в свой круг всё большее количество людей. История нововременного секуляризма полна иллюстраций к этой мысли.

Из истории британского империализма — «Азбука юного патриота», 1899

Оказывается, у великого астронома Тихо Браге жил ручной лось, который погиб, напившись пива и упав с лестницы:(