Мрачненькое

Кажется лучшие вещи я написал когда жил бездельником в богом забытом городке в Армении. «Не выходи из комнаты...» Мне казалось: чем более безумная моя жизнь и чем чаще я бросаю себя во всякие приключения — тем больше будет интересных историй и мыслей. А пока что получается так: переполненные делами дни проносятся быстро, и нет времени, чтобы хотя бы попробовать сложить пару удачных абзацев. Безумные же истории из моих будней при попытке переложить их на бумагу (на компьютер) выглядят как выдумки идиота, насмотревшегося криминальных фильмов. Что я вам расскажу? Кучка байкеров обещала разнести магазин и повесить на дверь большой железный замок. Я попросил негра по прозвищу «Призрак», чтобы он постоял у входа с мачете. Байкеры так и не приехали, но «Призраку» всё равно пришлось заплатить. Мы с ним подружились, и он обещал научить меня стрелять. У него дома спрятан «Макаров» без лицензии: он развернул старый жирный пакет от «Fish and Chips», и я увидел знакомую звезду на коричневой рукояти. (что ж ты, трус, с мачете пришел, а не с Макаровым?) Сутулый дядька в очках лет 40. Неряшливый и странный, с дурачинкой. Каждую фразу начинает с «Эх, ребяткиии». «Эхххх, ребяткииии, мне бы сто тысяч долларов вывести с биткоинов...». «Эхххх, блиииин, ребяткиии, вчера машину разбил, эххх...». Когда нам заморозили все счета, от оператора биржи мы узнали, что наш странный друг задержан Интерполом где-то в Португалии. А потом от него голосовое: «Эххх, ребяткииии, кажется, мне пожизненное дадут, эхх….». «Жизнь это сказка, рассказанная идиотом, полная шума и страха, но смысла нет» Много лет придётся провести в тишине и изоляции, в богом забытой деревне где-то в Армении. И сколько всего придётся выдумать, чтобы эти истории начали хоть немного походить на правду. Сколько книг мне придётся прочитать, чтобы в этих историях начал появляться смысл. Каждый день хочется удрать в какое-нибудь захолустье родного СНГ, там забуриться в подвал с библиографией Томаса Лиготти, и вылезать только в магазин за картошкой. Но какая-то злая сила удерживает меня здесь. Как будто Законы Жанра требуют, чтобы я сделал полный круг перед возвращением в подвал; поймать пулю, потерять глаз или (желательно) руку, и промотать все деньги. Одноглазый и без руки, я пойду в сельскую библиотеку и возьму там сборник дешевых детективов. В этом сборнике будет больше, чем я пережил и мог бы пережить за одну жизнь. Я облокачусь на единственную руку и схвачу свою голову за жиденькие волосенки: Бродский был прав, не надо было выходить из дома

Бетельгейзе «Минимум через тридцать лет, максимум через десять тысяч» - передача на канале Дискавери, я сижу на полу на коленках и пялюсь в телевизор. Старение это в том числе медленная потеря индивидуальности. Время стирает нас и превращает в однотонную серую слизь. Как прилив за десятилетия стирает острые камни на … ну вы поняли. «Взрыв Бетельгейзе будет ярче чем полнолуние» Моя голова — это пляж, когда-то полный острых камней. Последняя острая мысль в моей голове, злая, циничная: «надо было умереть молодым». Белый Призрак сидит справа от меня, я говорю ей: «надо было умереть молодым» - и пинаю её в бок - «а? ведь надо было?» - но она не говорит ничего. Нас выгнали из аквапарка, за то, что я нырял под воду и целовал ей пальчики. Она смеялась, и её смех раздражал старух, которые пришли принимать антицеллюлитные ванные. Солнце светило ярче, наша жизнь была проще, и войны ещё не было. Нам было весело! Белый Призрак протягивает мне сигарету из пачки с надписью «АМПУТАЦИЯ». Однолюбие это секрет вечной молодости: ты не замечаешь как она стареет, если видишь её каждый день. А впрочем, способ этот плохой, и когда-нибудь Белый Призрак всё равно испугает тебя. «Где твоя юность? Кому ты так задолжала?». А надо было умирать молодыми. Я сделал затяжку Сальвии и прожил вторую небольшую жизнь. Я был маленькой птичкой с красной грудью. Когда птичку загрызли кошки, в моей голове что-то сломалось, и восприятие времени изменилось навсегда. Теперь каждую ночь я летаю через десятилетия, от Распада Чехословакии до Последний Нобелевской Премии. Пролетая над годами я вижу как бы издалека: пьяного болвана, который в первый день войны напился и извинялся перед прохожими за свой паспорт, а потом наблевал на тротуар; вечерний снегопад в заброшенном парке аттракционов, в богом забытом городке между Арменией и Турцией, и пошловатые стихи на заборе; ночь фейерверков в день смерти тирана, горячие споры юношей в политическом клубе, и новая карта мира; сигареты, алкогольный энергетик, и молодую армяночку с брекетами. Клянусь, если бы жизнь была всего лишь слайд-шоу из воспоминаний — я бы согласился прожить ещё одну. Мы смотрели на небо, когда Бетельгейзе взорвалась. Вдруг лопнула яркая белая точка, и её потроха разлетелись до размеров Луны, и осветили небо. Сто миллиардов людей жило на земле. Какова вероятность того, что ты хоть чем-то особенный? Этот простой рассчёт не приходит в голову юноше: я был уверен, что Бог любит меня иначе, чем других. Я прожил юность с горящими глазами и верой в свою исключительность. Кто ещё смотрел на небо в эту секунду? Мы оказались одними из первых, кто увидели смерть Бетельгейзе. Немногие среди ста миллиардов. И как всегда, наши самые большие достижения оказались всего лишь удачей. Мой старик всю юность мечтал стать астрономом. Смотрел на звёзды ночи напролёт и собирал свои телескопы. А потом он повзрослел и серая слизь сожрала его. А потом он умер. Надо же, не дожил каких-нибудь пятнадцать лет. «Рядом с чёрной дырой время течёт так медленно, что если сесть на её край, можно увидеть конец вселенной» - продолжается передача на канале Дискавери, я сижу на полу на коленках и пялюсь в телевизор. Через десять минут пора собираться в школу. В школе я случайно познакомлюсь с девчонкой. Мы будем пересказывать друг другу то что услышали на Дискавери, часами говорить о Боге и Чёрных Дырах, и я буду украдкой поглядывать на её белые ножки. Я смотрю на новую Луну и пытаюсь потеряться в ней. Если у меня получится — я сяду на край чёрной дыры и застану конец вселенной. У кого получилось? Кто пережил самого себя? Если бы жизнь была всего лишь пейзажем! Но «Вечность» созерцания редко длится дольше минуты. И вот спустя три минуты я поворачиваюсь к Белому Призраку и спрашиваю: - Дорогая, что сегодня на ужин? И призрак тихо заплакал.

А впрочем, кто-то из них, помимо заседаний, занимался чем-то полезным. Вроде бы те феминистки ещё помогали женщинам сбежать от мужей, которые их пиздили. Как будто они даже вывезли двух девочек из Чечни. А та девчонка в зелёном платье воняет собаками потому, что весь день трудится в приюте для животных. Кое-какие дельные проекты живы до сих пор. «Идите лесом», например, консультирует ребят, как незаметно удрать из России. И нет ли среди этих консультантов кого-то с тех подпольных встреч? Благослови боженька каждого, кто вышел из того подвала и сделал хоть что-то полезное. Что общее у этих людей? Как назвать ту злую силу, которая собрала нас вместе? Наш характер это сочетание с одной стороны: лёгкого аутизма, дезадаптивности, неуживчивости в человеческом мире; сочетание глубокой общей нечувствительности к внешнему миру, выражающейся в том числе в отсутствии чувства меры, чувства такта и чувства страха, ангедонии — с одной стороны… и такие люди должны были бы всю жизнь строить воздушные замки, работать в библиотеке или в лаборатории, если бы не вторая важная половина: это чувство своей исключительности, мессианский комплекс, решительная невозможность вести жизнь обычного человека. Кратко говоря: аутизм и мессианство в худшем своём сочетании создают ублюдков вроде Ленина. Но к большинству таких типов история поворачивается спиной, а заодно спиной стоят: талант, пытливый и горячий ум, большая жизненная энергия, и так далее и так далее — и так появился ваш покорный слуга, в окружении незнакомцев, стоящих к нему спиной. Сколько людей в этом подвале пришли сюда, потому что тоже почувствовали себя избранными Богом или Дьяволом? Как будто я видел эту богоизбранность ещё в чьих-то стеклянных глазах на этом собрании. Кто из нас смирится со своей посредственностью, устроится на обычную работу и заведёт семью? Болезненный характер взращивает злую таническую силу, сила тянет нас вперёд к приключениям — на социальное дно или в списки Интерпола.

Наш анархизм Часть 2. В подвале Одним из диагностических критериев шизофрении является так называемое чувство шизофрении, когда психиатр ещё не слышит от пациента откровенного бреда и не видит явных признаков разорванного, повреждённого мышления, - но странное неприятное ощущение присутствия болезни в этом кабинете не покидает его. Как-то необычно этот пациент расставляет ударения в предложении, его мимика угловатая, его едва заметная улыбка появляется как будто не в том месте диалога, где она должна была появиться, - и ещё десять таких мелких мелочей неосознанно вызывают у опытного диагноста чувство зловещей долины. Этот феномен напоминает мне о важности интуиции в нашей жизни. Вот сходка оппозиции в подвале какого-то антикафе в Москве, и лица людей на этой сходке вызывают странное чувство. Тема сегодняшнего подвала — формирование Манифеста и Устава Фракций, распределение структур власти во Фракционном Правлении. Обсуждение четырёх ребят, которые сидят в углу стола и уже третье собрание заявляют об отделении и создании своего собственного Политического Движения (они нашли другой подвал). А также: обсуждение возможных проектов, которые могли бы Сделать Жизнь Россиян Лучше (на эту тему отпустят последние десять минут). Мне запомнилась девчонка в зелёном платье, низенькая, с квадратным прыщавым лицом. Она из Фракции Защиты Животных, и от неё пахло Мокрыми Собаками. От меня самого впрочем воняло ещё хуже. Она говорила мне что-то в пол, про моё вегетарианство, с которым я завязал. Наверно, я был бы сейчас её роста, если бы не начал снова есть мясо. Её парень — щупленький и наглый мальчик в очках. Он из Фракции Националистов. Он говорил: «Вы знаете меня, я не стесняюсь в выражениях» - и это единственное, что мне запомнилось из его выражений, как будто после этой фразы никогда не следовало ничего, чего стоило бы стесняться или тем более запомнить. На самом деле я бы очень хотел пересказать здесь хоть какой-то диалог или монолог с одного из таких собраний, - но я не запомнил ничего. Фрейд говорил: мы забываем сны в том числе из-за их бессмысленности. От бессмысленных снов остаются ощущения: мы помним, что снилось нечто совершенно ужасное, но (зачастую) едва ли можем в деталях воспроизвести, что именно. Я помню чувство шизофрении, чувство зловещей долины от этого подвала, где собирались городские сумасшедшие, считавшие себя «оппозицией власти». Неприятные лица феминисток, и их крикливые, отрывистые речи. Напряжённые угловатые лица националистов (или то были монархисты? и не всё ли равно, если и те и те — бездельники и сумасшедшие?). Мелкая бюрократия в таких подвалах не просто «усложняла» работу (как это часто бывает в обычной жизни) — она её полностью заменяла, она и была работой. И каждый болван, уходивший к себе в комнату писать новый «устав», считал себя очень занятым и очень полезным. И здесь же: желание со своим уставом протиснуться в руководство, осуществить маленький переворот и стать Менеджером Подвала. Кто-то из этих ребят потом бегал по Москве и собирал подписи за какого-то кандидата на выборах. Вопрос «на какой чёрт это надо, если выборы всё равно нарисуют?» вызывал у них приступ бешенства. Два духа летали по тому подвалу: безумие и безысходность. Кто видел этих двух вместе со мной? Ведь не только сумасшедшие — там были и приличные умненькие мальчики со светлыми глазами (они в основном молчали). Поймать бы их сейчас и спросить, кто чем занимается, и как сложилась их жизнь. Перенестись бы назад во времени и посмотреть, как выглядели подвалы первых марксистов. Я всё-таки думаю, что наши были хуже. Сейчас оглядываясь назад, я пытаюсь понять: что это вообще было? Как? Почему? Зачем? Они (мы) правда верили в то, что делали?

Наш анархизм Часть 1. Путь в Подвал Мне один чизбургер за доллар, без pickles. Я наберу этот доллар мелочью в кармане. День рождения это лучшее время, чтобы предаваться воспоминаниям и перебирать в голове ошибки молодости. Не для того, чтобы исправляться и работать над собой (ахаха иди на хуй), но за те двадцать минут, пока чёрная женщина не принесёт мне чизбургер, на быстрой перемотке оглянуть половину своей жизни как странный бессвязный сериал; найти глубинные причины, приведшие главного героя в эту дыру на другом континенте, и попытаться угадать концовку — когда, откуда, почему, из какого города моё тело отправится самолётом к зарёванным родственникам. 20 минут это мало, если начинать сначала — но эй, я уже 30 лет смотрю это кино. Достаточно было бы и пяти минут. Я не верю в работу над собой, а заодно в психоанализ и психологию вообще, и в силу поучительных историй (да не научит моя история никого и ничему), и даже в какую-либо возможность изменить уготованную судьбу. Две руки схватили меня и тянут вперёд: одна рука это генетика, вторая — случай. И нет в жизни ничего кроме этих двух: твой характер, способ реагировать на внешний мир, заложенный по большей части ещё в генах — и сам этот внешний мир, безумный и непредсказуемый. И даже если я найду ошибки, приведшие меня к безденежью, болезни или несчастью — я уверен, что повторю их каждую ещё по несколько раз, — ещё столько раз, сколько скажет его величество Случай — и так пока моя жизнь не закончится самым трагичным образом. Ошибки начинаются на обочине автотрассы где-то под Смоленском. Я планировал было дойти пешком до самого Минска, но вот, спустя всего две недели после начала пути, мне пришла в голову гениальная (хуёвая) идея. Что толку слоняться пешком между городами? Я должен сделать что-то действительно потрясающее! Сейчас, сидя в макдональдсе, я понимаю что, если бы прошёл Россию пешком от края и до края, это и был бы потрясающий, самый потрясающий поступок в моей проклятой жизни. Свет снизошёл на меня. Мессианский бред заполнил мою голову. С чувством озарения я сидел на обочине автотрассы, где-то между городами, недалеко от автозаправки. Почему-то я преисполнился уверенностью, что должен немедленно заняться политикой — но не той, которую показывают по телеку, с дебатами, заседаниями, выступлениями, карьерной лестницей и так далее: я хотел в подпольную политику, расклеивать листовки, бегать от мусоров, ломать сайты правительства (кому сдались эти сайты?), сидеть в подвале с такими же фанатиками и планировать новый порядок. И я развернулся обратно в Москву, туда, где когда-то жило много ребят, любивших собираться в подвале планировать новый порядок (сейчас-то эти подвалы все разогнали и пересажали). Идя обратно, я чувствовал себя чем-то средним между Фантомасом и Иисусом Христом. Мне казалось: я войду в Москву, спрячусь там в подвале, открою ноутбук, и сделаю что-то удивительное; полиция и спецслужбы падут на колени перед моим злым гением, а имя моё останется в истории. Почти десять лет спустя то я уже знаю, что в тот день начал путь — не в Москву, а из Москвы — из России — что в тот день я выкинул себя из родной страны на долгие годы вперёд. А если учесть, что той, той самой, как десять лет назад, той страны уже и нет, получается: выкинул навсегда. Но пусть читатель не подумает, что я сожалею о самой этой разлуке с родной страной, или о выбранном тернистом пути «оппозиционера», со временем приведшем меня к очень сомнительному, подчас преступному образу жизни (об этом в следующих частях). Нет: я сожалею и считаю ошибкой то, что не продолжил тогда свою длинную пешую прогулку; поддавшись минутной эйфории околорелигиозного откровения (всегда оказываются ложью эти минутные откровения), я упустил возможность посмотреть десятки российских городов, собрать для вас ещё двадцать удивительных походных историй и вписать своё имя в небольшой список сумасшедших, протопавших до самого Владивостока. И теперь часто думаю: не поехать ли в Армению или Сербию и не пройти ли пешком хотя бы эти милые сердцу страны?

У меня новое хобби кстати, рисую порно. Не сам: нейросетями. Я трачу часы и вечера на подстройку искусственного интеллекта, так, чтобы на выходе получилась идеальная мокрая пизда Эммы Уотсон. Этот ИИ я храню в папке под названием "PIZDOGENERATOR" Вообще, я не вижу смысла вкладывать силы во что-то, кроме индустрии удовольствия. Так глубокая дофаминовая яма влияет даже на целеполагание, на твои идеалы. Ты больше не хочешь стать великим писателем или шишкой в «Майкрософт», твоя мечта — снять охуенное порно, или раскидывать закладки. Не будь ты трусом, ты продавал бы людям ЛСД — и даже не ради денег. Я как тот дед из рассказа «Ебливая машина» Буковского (прочитайте!). Мой охуенный интеллект можно было бы использовать в военной промышленности или во благо мирной жизни — если бы не было скучно и то и другое; а что мне не скучно — подкручивать винтики и рычяжки своего пиздогенератора на видеокартах. Иногда искусственный интеллект выдаёт артефакты, сравнимые с произведениями искусства. Один такой на картинке выше. Представьте себе средневековье, когда все художники на земле рисуют только сюжеты из Библии. Все кроме одного. Представьте: в самой тёмной плесневой келье сидит голодный оборванец, старик, маргинал и непризнанный гений, который под страхом сожжения на костре рисует своего единственного истинного бога — киску. К таким воспоминаниям отсылает меня эта картинка. Не я ли внук этого старика? Его прадеды вырезали из кости палеолитических венер. Его дети в этих картинах, в артефактах нейронных сетей, обученных на порно со всего Интернета. Тысячеления сказали своё слово. Время сожрало многочисленные тома схоластов, пересказывающих священное писание, и многочисленные картины средневековых художников с изображениями девы Марии. Но статуетки Пизды остались со времён Месопотамии; в Интернете порнухи больше, чем всех праведных мыслей в головах всех когда-либо живших людей. Для меня порно - это больше, чем просто "подрочить". Хотя и смотрю его только с членом в руке. Когда в порно-фильме лесбиянка лижет грязные ступни сексопильной девчёнке и говорит «спасибо, госпожа» - я вижу её покорные щенячьи глаза, ореол сакрального вокруг экрана телефона, липкого и покрытого трещинами стекла. Время проходит через него. Я вижу историю народов, рабов и господ, офисных клерков и их начальников, верующих и их распятых богов - в блеске её щенячьих глаз. Со временем мои картинки становятся всё хуже. Я рисую девочек в чёрных платьях, как они писают на надгробия. Как полуразложившиеся трупы лижут друг другу пизду, их губы смеются широкими неестественными улыбками. Призраки Фрейда, Эббинга, де Сада, - все эти поехавшие старики - стоят за спиной, подглядывают за моё плечо и завороженно смотрят то же порно, что и я. Что-то объединяет меня с этими призраками. Мальчишеское, подглядывающее в замочную скважину любопытство к сексопатологии; видение таинства в тяжёлой перверсии. Завершая этот огромный круг. Что самое тяжёлое в шизофрении? Как ни странно: это не галлюцинации, не бред, и даже не сбивчивые, соскальзывающие мысли о сакральном; и тем более это не излишнее перверсивное либидо, которое может появляться из-за нарушения работы дофаминовой системы. Самое плохое, не поддающееся лечению и всегда прогрессирующее: это негативная симптоматика. Апатия, абулия, потеря всякого интереса к реальному миру. Представьте: в темной пыльной комнате с закрытыми шторами лежит парень, которому насрать вообще на всё. Ему лень дрочить, не то что рисовать. Отсутствие воли не даёт ему удерживать даже мысль, и любая фраза рассыпается в кучу бессвязных слов; они сыпятся из дырок в его голове, как маленькие сухие горошины, и падают с кровати на пол. И боженька больше не целует его в висок.

Пока Бог не видит Если бы я знал, как работает вдохновение, писал бы что-нибудь каждый вечер. А на работу бы вообще не ходил. Зачем работать, если каждый день боженька целует тебя в висок и нашептывает охуенные этьюды? А чтобы иметь деньги на хлеб, можно было бы выклянчить у психиатра какой-нибудь диагноз и пособие. Кстати, это проще, чем кажется. Вы скорее всего уже чем-то больны, просто не знаете об этом. Хотите себе диагноз «шизофрения»? Вот правильные ответы на собеседовании: 1. Отношение к родителям? Люблю их и ненавижу одновременно 2. Планы на будущее? Да мне плевать 3. Ваше настроение? У меня нет настроения 4. Ваше хобби? Тысячи их, от математики до карт Таро, но нет сил и желания заняться ничем серьёзно 5. Что общего между вороной и письменным столом? Эдгар Алан По. 6. Любимый цвет? Фиолетовый Ваш взгляд пустой и лицо каменное. Вы не смотрите психиатру в глаза. Невпопад улыбаетесь нижней частью лица, но глаза и лоб остаются мраморными, как греческая скульптура. Лучше всего если вы пришли на приём в пальто летом и от вас неслабо воняет. В ответах на вопросы вы соскальзываете на посторонние темы. Вот спрашивают например: - Вы планируете завести семью, детей? - Вы знаете, доктор, я считаю, что на земле и так уже слишком много людей. Вы были на метро «Выхино» утром? По оценкам учёных сто миллиардов уже жило на земле. Кстати, есть размышление, которое доказывает, что статистически из этой оценки следует, что человечеству осталось жить где-то двести лет…. Но я соскользнул с темы опять. Мои мысли рассыпаются и разбегаются в разные стороны, как нашкодившие мальчишки. Когда психиатр спрашивает: «есть ли у вас нехорошие мысли?» - они тупят взгляд и ковыряют линолеум носком своих маленьких ботиночков, потому что знают, что все они — нехорошие. Поскольку боженька любит и ненавидит меня одновременно, он приходит ко мне только изредка и нашёптывает в ухо пиздатые этьюды про зубы - а остальное время по Его воле я веду безвдохновенную жизнь бездароного уебана. И что бы мне вам такого рассказать, пока Бог не видит? Лёжа на диване, сгорая от жары и скуки, я нашёл объявление о бесплатной лекции под названием «Искусство говорить свободно». Все мы любим искусство, так? А говорить свободно я никогда не умел. Пошёл. Лекторша симпатичная. Впрочем, когда не дрочишь неделю, все они симпатичные. Она говорит: Чтобы говорить свободно, нужно говорить не только «ртом», но и всем телом. Наше тело это большой резонатор. Большинство людей говорят только ртом, потому что боятся быть громкими — нам с детства внушают, что быть громким — плохо. Но когда дети кричат, они кричат всем телом, и их кости вибрируют. Если запишетесь на мои платные курсы, я научу вас, как резонировать всем телом во время разговора, так, чтобы вибрировала каждая косточка. Я, пошляк, думаю о том, как круто было бы затащить её в общественный туалет, зарыться носом в её пиздёнку и почувствовать на кончике языка вибрацию её косточек. Проверить бы на деле, не несёт ли она хуйню насчёт этого «резонатора»; послушать, как стонет специалистка по звукоизвлечению. (продолжение ниже)

Раньше я сыпал кофе ложками. Теперь просто опрокидываю банку в стакан. Я насыпаю столько кофе, что он не растворяется в чашке. Кипяток обжигает язык, и молотые зёрна хрустят на зубах. Но бодрости у меня как не было ни хуя так и нет. Голоса из под земли говорят: кофе не работает — возьми мефедрон! Но я ещё не дошёл до этого дерьма

Зубная фея 🦷 Мальчишками на летних каникулах мы часто жили в деревне у стариков. Водопровода там нет, воду приносят с колодца вёдрами. А мыться из черпака я не любил и зубы не чистил. В один день зуб у меня разболелся. Мать копает картошку в саду. Я подхожу к ней с открытым ртом. Она засовывает мне палец в рот и грязным ногтем пересчитывает дырки в зубах. "1,2,3,4,5 - пять дырок! Ты вообще зубы не чистишь?" Для меня зубная фея - это грязный ноготь матери, пересчитывающий дырки во рту. Зубная фея пахнет землёй. Почему-то именно тогда я впервые почувствовал себя смертным. Через десять лет мы перестанем ездить в деревню, стариков не станет: дед умрёт от инсульта, бабка повесится в чулане. Они всю жизнь прожили в деревне и ни разу не были у стоматолога. В юности я увлекался психоанализом и прочитал где-то у Фрейда, что вырывание зуба - это символ кастрации и наказания за мастурбацию. Тогда мне приснилось, будто я вырываю у себя огромный клык, - длиннее и больше, чем моя челюсть могла бы вместить - и где-то на фоне маячит призрачная фигура отца. Он не наказывает меня, не ругается и не радуется, но смотрит откуда-то издалека с безразличием шизоида - прямо как в реальной жизни. Может быть, если бы он наказывал меня за онанизм, я не вырос бы таким ленивым распиздяем. Однажды мне всё-таки вырвали зуб. Но не отец. Стоматолог. Он говорил, что можно попробовать лечение, но я настоял именно на удалении - из жадности и любопытства в первую очередь. - Какого это - жить без зуба? - Вы курите? - Нет - Жаль. В получившееся отверствие было бы удобно вставлять сигарету. Так по совету стоматолога я начал курить. Но редко, только когда напьюсь. Так сигарета доставляет наибольшее удовольствие и не вызывает привыкание. Помню как сижу в баре со случайным другом. В эмиграции почти все друзья случайные. Месяц назад после смерти Навального мы запивали здесь горе абсентом. Мы плакали у российского посольства, где эмиграция собралась на митинге и кричала "не забудем, не простим!" - плакали, потому что были уже достаточно старые, чтобы знать: "забудут, простят..." Но то был другой день Сегодня мы бухаем потому, что его племянница вышла в окно. А племянница у него была славная, по его же рассказам. Причудливая. Откровенно ебанутая, что уж говорить. Могла разбить кому-нибудь череп табуреткой или утопить хомячка по приколу. Жить с такой - проснуться однажды от того, что тебе пытаются отрезать мошонку тупым ножом. Если честно, я всегда хотел себе такую женщину, потому что люблю опасность и страсть в отношениях. - У меня остался её зуб - Что? Он кладёт белый клык на барный стол. Стол липкий от пива. - Я вышел вечером покурить и нашёл его в луже крови Её зубик был белым и милым - Продай мне его - Нахрена? - Просто хочу. Дам тебе 200 баксов. Возьмёшь ещё 200 - купишь себе ноутбук. Старый копы не скоро вернут. Я храню её клык в тумбочке и посасываю по вечерам. Представляю себе, что мы целуемся. Такие женщины при поцелуе прокусывают губу до крови. В тот день я понял значение сувениров. Они имеют смысл, если у них есть история (поэтому штампованный хлам в сувенирных лавках не стоит пластика, из которого сделан). Благодаря зубной фее я стал частичкой чужой трагедии. Я пережил маленькую историю женщины, которая даже не знала моего имени. Идея зуба преследует меня в книгах и фильмах. Вырванный зуб есть в романе "Жилец" Ролана Топора. Фильм "Клык" 2009-го - один из любимых. Я читал "Белый клык" когда лежал в психушке. Помню, какой-то парень за стеной заорал "Я не хочу галоперидол! Я не хочу галоперидол!" - и все в палате перепугались. Все кроме меня. Я читал "Белый клык" Джека Лондона, зубная фея закрыла мне уши грязными пальцами, и я был спокоен как удав. Но тогда у меня ещё были все зубы. Как вам такое: из всего того, что вы создали, дольше всего проживут ваши зубы. Ваши достижения на работе забудут ещё при жизни; дети перемрут, разложутся даже ваши кости - но камушки из кальция пролежат ещё тысячи лет. Я видел сон: пустая мёртвая земля, маленький зелёный призрак на тоненьких каблучках прыгает по этим камушкам - это зубная фея.

Как украсить берлогу Ко мне в гости прилетела давняя подружка буквально на пару дней. Между гулянками показал ей берлогу, в которой живу. «Неплохо» - говорит она - «Просторно. Но мрачно! Уныло! Темно! Как всегда у тебя...» - и щипает меня за бок. Её рейс через полтора часа и я провожаю в аэропорт. Я пихаю её на таможню как можно скорее и убегаю, чтобы свести время прощания до нескольких секунд. Если мы будем прощаться дольше десяти — я разревусь, а она вряд ли такое любит. Никто не любит такое. Берлога и вправду унылая. На полу у кровати куча носков и рубашек. Рядом вторая такая же куча — это чистые. Постельного белья то как такового и нет: голый съехавший вбок матрас, на нём компьютер, какие-то монетки, фантики и случайные рубашки. На столике рядом пачки таблеток (не от кашля — от головы), кислотная картина с богиней природы, плюшевый голубь — и богом клянусь, если бы тут было хоть что-то ещё, я бы перечислил здесь. Я перекладываю кучи белья из одного угла в другой, меняю местами фантики и монетки на матрасе — но не уходит этот мрачный, сырой флёр моей комнаты, и тускло светит вечернее солнце через столб пыли, который поднялся от моих перестановок. Тогда я сел на краешек провалившегося матраса и подумал: как же мне украсить эту безнадёжную берлогу? И как только так подумал, так в лучике света в пыли появился жёлтый ангелочек, и ласковым голосом сказал: «Сынок! Это не берлога твоя безнадёжна — это ты безнадёжен. Разве ты забыл как говорят: не место делает человека, а человек — место? А алкоголь делает человека. Так что беги скорее, купи бутылку виски, бутылку колы, смешай их и посмотри, что получится» Раньше люди верили, что мыши могут родиться из кучи грязного белья. В полудрёме мне привидилось, что из грязных рубашек на полу родились две мышки в маленьких смешных шапочках и со шпагами, и стали прыгать по комнате и драться, как дуэлянты — и как будто одна была за Украину и одна за Россию. Я посмотрел на стол. Голубь упал на бок. Смеётся богиня природы с кислой картины, и кто-то съел все таблетки. В ушах играет весёлая музыка. Фантики на матрасе похожи на конфети. Что происходит? Мы празднуем рождество? Моя подружка улетела в Россию — или осталась жить со мной до нового года? Я слышу воду в душе, она в ванной, сейчас подмоет киску и присоединится ко мне — и мы будем беситься на кровати. Я избавился от мрачного флёра; мой дом перестал быть домом плача. Но пустая пузатая бутылка виски осуждающе смотрит с изголовья кровати. И кто-то съел все таблетки. То ли скорая мигает за окном, то ли моргают новогодние салюты.

Кёнигсберг Я помню новое кладбище на окраине старого Кёнигсберга. Пасха, но уже вечереет, здесь почти никого. Мы с котиком гуляем между могилок, подъедаем куличи и конфеты у покойников. Он берёт кексик с присыпкой в форме крошечных мишек. Прежде чем съесть, жестом руки прогоняет набежавших муравьев, мух и души мёртвых. На его белой руке медные кольца, чёрный лак на ногтях. У меня во рту половинка ЛСД, и я люблю его мёртвенно белые руки больше всего на свете. Наверно больше чем его самого. И уж точно больше, чем жизнь свою ебаную. Когда котик берёт кекс с могилы, я вижу противоречие между его мрачной белой ручкой и милым розовым кексом. Мне нравится это противоречие между тёплым и холодным, милым и мёртвым. Это как надеть розовые носки с котятами под тяжёлые черные берцы. Пошлая надпись на камне, где лежал розовый кекс: «Вечная память, ты навсегда в нашем сердце». Боже, спасибо тебе за то, что есть Забвение. Через сто лет умрут все те, кто обещал хранить вечную память. Через двести лет сотрутся и покроются мхом глупые фразы на надгробии. Через триста лет этот камень уйдёт под землю. - Я знал этого мальчика. Он недавно покончил с собой. В новостях писали. - Что? Кто покончил? Под кислотой я хорошо чувствую мир, но говорю при этом как кретин. - Этот мальчик. Он спрыгнул с моста недавно. - Но почему? Мир же так прекрасен! - Не знаю - Угадай Он начинает перебирать - Может быть, неразделённая любовь? Представь. Он написал стихи. Он пытался не быть банальным — но задача невыполнимая для школьника, который втюрился поуши и пишет стихи. - И? - И однокашники затолкали его в женский туалет, закрыли дверь снаружи, и пока он пытался выбраться — вслух читали его стихи и хохотали. Ты бы ебнул себя после такого? Я не ответил - Или давай так. Домашнее насилие. Этот мальчик был единственный, кто любит задерживаться после уроков, - ему одному в школе лучше, чем дома. Но вот он приходит домой, и батя пьяный, и … - Нет - Нет? - Мне не нравится эта версия, думай ещё - Почему я должен думать? - Ты умный, а я под кислотой - Ну ладно. Давай так. Что если вообще не было причины? Что если вообще ничего не произошло? У него была обычная семья и обычная школа. Просто в самый обычный день он заглянул в бездну, и бездна подмигнула ему? Я не ответил, потому что забыл вопрос. Я представлял себе бурный чёрный поток реки, в которой утопился этот мальчик, и как эта чёрная бездна реки не похожа на розовый кексик с присыпкой в форме крошечных мишек. Тут бед трип накрыл меня с головой. Я заплакал: - Его родители прячут трагедию за розовой присыпкой! Я услышал свист бомб союзников. Скоро старый Кенигсберг уйдёт под землю, и мы уйдём вместе с ним, наша общая могила зарастёт хрущёвками и плакатами на девятое мая, и вырастит город «Калининград». Тогда котик приобнял меня, и белая рука с медными кольцами была на моём плече. Мы гуляли между могил на окраине старого Кёнигсберга

На второе пришествие Иисус объявил, что в рай попадут только самоубийцы, ибо они единственные не смирились с жизнью в этом дьявольском мире.

Глава из антинаталистского сатанинского религиозного откровения Публиковал когда-то, потом дропнул, а недавно перечитал и увидел что хорошо Вдохновения нет ни хуя, копаюсь в старых записях О женщинах Кладбище на вершине горы напоминает строчки из стихотворения немецкого поэта. Он писал: “в небе есть могила, в которой не тесно”. Мессия и его ученики сидели на кладбище на вершине горы и пили чай. И каждый рассказывал истории и свои мысли по очереди. “Пора Мессии рассказать нам историю. Пусть расскажет о женщинах!” - сказал один из учеников, и другие поддержали его. “Пусть расскажет о женщинах!”. “Хорошо, я расскажу историю про женщину” – сказал Мессия. Когда-то у меня была подружка. Низенькая девочка в чёрном платье, с набелённым лицом и чёрной помадой на губах. Однажды мы собрали все наши вещи и сожгли их на большом костре. От жара пламени чёрная тушь потекла с её лица. Она бегала вокруг костра и хохотала, как маленький чертёнок. Я помню, как ночью мы пришли на старое кладбище с лопатами, вырыли череп какого-то старика, и она села на него своей киской. Я так смеялся тогда, что упал в могилу и сломал руку. Мы были так безумны, что ещё чуть-чуть, и мир раскололся бы на две части. Но Бог испугался нашего разврата, и послал ей мужчину в галстуке и с букетом цветов. И она смыла белую краску с лица и надела фартук. Ни разу не был очарован женщинами – я смог ещё разочароваться в них. Брак превращает девушку в посредственность. Рождение ребёнка превращает женщину в свинью. Так продолжается и продолжается наш поганый род. Говорят: за спиной каждого успешного мужчины стоит любовь женщины. Но я оборачиваюсь и не вижу никого, только облака, лес и город вдали. Я чувствую разреженный и чистый воздух кладбища на вершине горы. Я любил мраморную статую в чёрном платье. Её надменное безразличие, жестокость и холод напоминали о мире, из которого я вышел и в который хочу вернуться. Но однажды я осмелился приподнять подол чёрного платья, и увидел, как на коже цвета сметаны, на мраморной ляшке, сидит огромная зелёная жаба с коричневыми бородавками – сидит и смеётся мне в лицо. И я закричал, когда увидел эту жабу. И когда я закричал, я услышал смех из под земли. В шёпоте тысячи женщин Природа смеялась надо мной. «Посмотри! Ты влюбился в богиню смерти — но даже она хочет детей!»

Кто найдёт и прочитает этот шедевр целиком получит печенье

Ни на что не намекаю, но, судя по отзывам, смерть это збс https://youtu.be/w-v1ed7E7xM?si=PzEVIzGY4X_3svrv

Объебаться бы и смотреть на эти обои весь день Какая же хата хорошая

Окей теперь про инцелов. Человек, страдающий от желания, которое он никак не может осуществить — это самое короткое определение неудачника. И надо отдать должное своеобразной смелости и цинизму этих ребят, добровольно записавших себя в лузеры и трубящих об этом. Есть в этом и какое-то юродство, или нет? К инцелам. Если судьба отобрала у тебя ноги — возглавь партию безногих! Убеждай людей в плюсах жизни в инвалидной коляске! В конце концов, убеди других отрезать себе ноги! - это почти так же хорошо, как умение смеяться над собой. И если вы воздерживаетесь от секса — чёрт возьми, сделайте вид, что делаете это добровольно! Это хотя бы выглядит благородно. Отрежьте неутолимое желание и начните презирать его. Вместо того, чтобы участвовать в гонке и прийти последним, и жаловаться, что вы пришли последним — сядьте на обочину и освистайте тех, кто бежит — это моё мировоззрение, мой злой, добровольный целибат. Вы не правы когда говорите «женщины выбирают лучших». Половина из них «лучшему» мужчине предпочтёт какого-нибудь огрызка, который напоминает им собственного батю, домашнего насильника. Или того, кто генетически наиболее совместим (противоположен, по законам генетики). Женщины влюбляются и в плохо предсказуемые мелочи. «Я влюбилась в тебя, когда увидела, как твои руки натирают маслом курицу» - сказала жена мужу, с которым живёт 30 лет в браке. Так называемые «стандарты красоты» существуют в головах небольшой и не самой достойной части людей. Но больше всех «стандартами красоты» голова засрана именно у инцелов. Как анорексики смотрят в зеркало и видят там несуществующий жир — так и эти смотрят в зеркало и видят несуществующие уродства. И тут не с чем дебатировать, тут следует лечить — было бы желание лечиться. А вообще всех инцелов я жду в рядах антинаталистов. В своих рядах. Ваша обиженная исподлобная ненависть да пойдёт на службу пропаганде отказа от размножения. Пусть ваша ненависть к женщинам станет ненавистью к самой жизни, к продолжению рода, к этой шумной возне самовоспроизведения жизни. Ведь в некотором смысле женщина — это символ плодородия. Для вас есть противоположность: красивые и некрасивые. Успешные и неуспешные. Те, кто пользуются популярностью у женщин, и те, кто не пользуется популярностью. Выигравшие генетическую лотерею и проигравшие. Я предлагаю вам другую противоположность и другой взгляд на мир. Есть Плоть и есть Кость. Плоть — это мужчины и женщины, красивые и некрасивые, все те, кто участвует в безумной гонке за выживание потомства, продолжатели рода. Вся эта делящаяся и трахающаяся живая масса, штопающая деток, видящая смысл в этих детках и умирающая с мыслью о детках. Кость это безжизненная горная вершина на поверхности Марса. Ураган из кислоты и ядовитого газа на Юпитере. Красота голого твёрдого минерала. Статичного, безразличного, величественного, не желающего плодиться и размножаться. Выбрав сторону Кости, вы столкнётесь с заговором производителей сосок и памперсов. «Он не хочет детей! Он не один из нас!», они будут показывать на вас пальцем и шипеть, как кошка шипит на бешеную лису — ибо заговор этот почти так же стар, как и сама жизнь, и страх перед антинатализмом заложен у них в генах.