Bentonia

Много думаю об этом совете Дэвида Мамета, вычитанном в интервью: Мой отец, земля ему пухом, научил меня многим замечательным вещам. И одна из них – никогда не спрашивай, чем человек зарабатывает себе на жизнь.  Он говорил, что если задуматься, то, задавая этот вопрос, ты на самом деле спрашиваешь: «Как мне оценивать остальные твои высказывания? Умнее ли ты меня? Богаче ли ты меня, беднее ли?» Так что спросить об этом – то же самое, что сказать: «Дай мне знать, каковы твои убеждения, прежде чем я тебя выслушаю, чтобы я понял, из моего ли ты стада, в коем случае я буду понимающе кивать, или же из другого стада, в коем случае я пожелаю тебе смерти».

​​​И еще кое-что о Флориде. 1. Как-то я писал про «Salesman», документальный фильм о торговцах библиями. По сюжету его герои отправляются в Майами в надежде, что там дела пойдут лучше. Поскольку сами торговцы – ирландцы родом из Бостона, то Майами для них – сплошная экзотика. В одной из сцен главный герой Пол «Барсук» Бреннан теряется в пригороде: ездит кругами и не может найти 118 улицу. Читает дорожные указатели, а там написано: Синбад-авеню, Алибаба-авеню, Сезам-стрит, Багдад-авеню... Вечером Пол жалуется коллегам: «Я попал в мусульманский квартал, прямо Алибаба и 40 разбойников какие-то, что за дела». На самом деле он был в Опа-локе – единственном американском городе, где на здании городской администрации красуются минареты. Сейчас Опа-локу поглотил Майами, а в 1920-х это был отдельный городок, который построил Гленн Кёртис – инженер, магнат, один из первых авиаторов. Кёртис решил создать город в мавританском стиле по мотивам «Тысячи и одной ночи», но воплотил задуманное лишь частично.  2. В начале 80-х молодой режиссер Эррол Моррис отправляется в городок Вернон, штат Флорида, прослышав, что местные жители проворачивают там жуткие страховые аферы – намеренно себя калечат, чтобы жить потом на выплаты страховых компаний.  Моррис, ученик Вернера Херцога, собирается делать про них кино, однако после угроз местных решает сместить фокус и в результате снимает «Vernon, Florida» – красивый и бессюжетный фильм о том, что творится в головах у местных жителей.  Пожилая пара выращивает песок в стеклянной банке и ждет, пока он подымется и займет всю банку. Другой фермер разводит червей, и ему досадно, что в книгах о червяках пишут всякую неправду. От третьего местного жителя мы узнаем, что человеческий мозг состоит из четырех шаров, а не двух полушарий.  На рассвете по Вернону ездит пикап и распыляет специальный туман против комаров. На главной улице в патрульной машине сидит единственный на весь город полицейский и умирает от скуки. Чаще всего в кадре появляется меланхоличный и очень обаятельный мужик по имени Генри Стайпс, который с любовью рассказывает об охоте на индейку.

​[4/4] В игре Эйвери Кэррингтона озвучивал главный мачо американского кино 70-х Берт Рейнольдс. Известно, что с ним, как и с Рэем Лиоттой, озвучивавшим Томми Версетти, было тяжело работать – голливудские звезды старой школы неуютно чувствовали себя в гейм-студии, снисходительно общались с молодой шпаной из Rockstar Games и не принимали проект всерьез. Да и мало кто принимал: в 2002 году видеоигры находились на периферии культурной жизни, и описывались терминами вроде «бродилки» и «стрелялки». В попытке доказать миру обратное, создатели Grand Theft Auto явили миру город, где даже прохожим есть, что сказать — среди пешеходов Вайс-Сити попадаются, например, ветераны войны во Вьетнаме, которые сначала кричат: «Покажись, предатель!», а затем растерянно бормочут: «Простите, сэр, я просто исполнял приказы...» Эта особая циничная нотка – бесконечное пустомельство и холодная жестокость игрового мира, поданная бодрым голоском на радио – сделала из Grand Theft Auto инструмент социальной критики уровня «Симпсонов» и «Южного парка», и принесла серии славу самого серьезного на тот момент политического высказывания в развеселом мире видеоигр. Согласно законам трипл-эй тайтлов, дальше всего должно быть только больше: и вот десять лет спустя GTA V заваливает игрока поп-культурным конфетти. Сведения об игровом мире становятся подробнее, внимание к деталям – пристальней, разрешение текстур – выше, продакшн – дороже. Однако вселенные Vice City и San Andreas до сих пор кажутся куда более живыми. Возможно, дело в том, что двадцать лет спустя эти игры бессмертие, превратившись в один сплошной мем. Возможно, чтобы разглядеть приметы времени, нужно выдержать дистанцию, и в этом современные сеттинги IV и V частей уступают классике. Возможно, отец-основатель GTA Дэн Хаузер был прав, когда заметил, что современный мир оказался «за гранью сатиры» и так посмеяться больше не получится. А может, нам просто надоело играть.

​[3/4] Еще одна примета времени – популярная в Вайс-Сити приставка «Дегенатрон», которая пришла к нам из золотого века компьютерных аркад. Для «Дегенатрона» доступно аж три игры: Defender of the Faith («спаси зеленые точки своим невероятным красным квадратом!»), Monkey's Paradise («раскачивайся от одной зеленой точки к другой с помощью своей красной обезьянки!») и Penetrator («разбей зеленые точки внутри загадочного красного квадрата!»). Геймплей каждой из игр намекает на классические аркады Defender, Pitfall и Tempest. Много внимания уделяется дурному влиянию «Дегенатрона» на детей: реклама приставки однозначно дает понять, что занятия вроде чтения или игры во дворе – отстой; что предков нужно послать подальше, а завершает ролик торжественный детский возглас: «я никогда не пойду больше в школу!» «Дегенатрон» особенно не по нраву гостье программы Джен Браун – истеричной многодетной матери на таблетках и по совместительству главе организации «Мамы против Популярной Культуры». Джен, конечно, и сама пародия на полубезумных, замотанных и одиноких американских мамаш из пригородов (близкий по смыслу термин soccer mom появился примерно в то же время, хоть и обрел популярность позже). Джен Браун начинает каждое предложение с фразы «у меня есть дети, знаете ли...» Когда дети голодны, она дает им копье и отправляет в парк добывать пищу (это учит их быть self-sustainable), но вот её сын случайно убивает копьем почтальона. На этом моменте «Насущные вопросы» прерывают вещание, Мишель и Джонатан вновь клянчат деньги, после чего начинается сообщение от спонсоров. Cпонсором «VCPR» выступает дом престарелых «Прощальное ранчо», где пожилые проводят последние дни «в поте лица» ухаживая за скотом, а после смерти вам присылают их ковбойские ботинки и презентацию на VHS. В городе есть и другой (!) дом престарелых под названием «Чахлые сосны», где проводятся вечера обмена медикаментами вслепую и компания гарантирует, что клиент «уйдет к лучшей жизни» за 3 месяца или быстрее. Дома престарелых здесь тоже не случайны: Флорида имеет репутацию retiree state – пенсионерского штата, куда едут за спокойной старостью (этому способствуют длинная береговая линия, недорогая недвижимость, множество солнечных дней в году и отсутствие в штате подоходного налога для физлиц). Застраивает этот безумный город техасский воротила Эйвери Кэррингтон (тот самый мужик в ковбойской шляпе, который выдает нам злополучную миссию с радиоуправляемым вертолетом). Кэррингтон – капиталист-разбойник, воплощение сурового техасского характера, карикатура на нефтяных баронов и крупных скотовладельцев, коими славится штат Техас. Кэррингтоновская контора строит, в частности, загородный ЖК с двусмысленным названием «Shady Acres» (shady – тенистый, но и мутный; сомнительный) – жилой комплекс представляет собой кондоминиумы с джакузи и водными кроватями в форме доллара, а расположен он «на первозданном болоте, вдали от непрошеного разнообразия городской среды».

​[2/4] Угроза ядерной войны и страх перед «красными» – пожалуй, главная примета времени в Вайс-Сити. Уверены ли вы, что ваш ребенок – не коммунист? Голос на радио перечисляет поводы для беспокойства: ребенок увлекается чтением сложных книг, озабочен судьбой ближнего своего, любит делиться с другими. В игре упоминается эпохальный фильм «Красный рассвет» (1984), в котором советские, кубинские и никарагуанские войска десантируются прямо на территории школы в Колорадо и бессердечно расстреливают старшеклассников, развязывая третью мировую войну. Как становится понятно из рекламы оружейного магазина Ammu-Nation (в игре это оплот помешанной на оружии консервативной Америки, их слоган: «Стреляй сейчас, потом заплатишь»), в этой вселенной «Красный рассвет» считается документальным фильмом. Судного дня ожидает и гость «Насущных вопросов», телепроповедник пастор Ричардс, призывающий слушателей вложиться в «Статую спасения имени пастора Ричардса» – пятидесятиэтажную скульптуру самого проповедника с жилыми помещениями внутри. Стату, снабжена ракетными двигателями, и когда-таки придет «ядерный холокост и чума из летучих грызунов», то её жители взлетят, чтобы «колонизировать Сатурн расой праведных и состоятельных граждан» под началом самого пастора. Сложно сказать, какой именно телевизионный евангелист послужил прообразом Ричардса – весь этот бизнес сплошная экстраваганза, и в 80-х сразу несколько телепроповедников фигурировали в крупных скандалах. В любом телепроповеднике есть нечто демоническое – взять, например, Кеннета Коупленда, изгоняющего коронавирус из Америки. Не менее тяжело жители Вайс-Сити переживают упадок американского автомобилестроения: «Без вопиющих символов излишества и роскоши, на что надеяться американскому народу? Под угрозой наши величайшие отрасли: автомобили, порнография, оружие...» — вещает диктор в объявлении, призывающем отказаться от покупки японских автомобилей Maibatsu (ему тут же противостоит куда более убедительная реклама спорткара Maibatsu Thunder, в которой женский голос шепчет: «кажется маленьким, но он тако-о-о-й большой!»). В другом рекламном ролике представитель компании Maibatsu смеется над «ленивыми американцами» – это явная отсылка к легендарной добродушно-расисткой рекламе «Понтиака» 1979 года, в которой такого же насмешливого и уверенного в своем превосходстве японца ставит на место демократичный ценник и прекрасные показатели «Понтиака Гран-При». Эта уязвленная автомобильная гордость восходит к так называемой «эпохе недомогания» американского автопрома (1973-1983), когда цены на нефть взлетели, а экологический контроль и новые стандарты безопасности стали для индустрии ударом, от которого она так и не оправилась. К 1980 году объем производства японских концернов превышает детройтские показатели, и японцы выхватывают первенство.

​О чем мы говорим, когда говорим о Вайс-Сити. В самом начале Grand Theft Auto: Vice City адвокат Кен Розенберг переживает нервный срыв: деньги, которые он должен был передать боссу, украдены. До смерти напуганный Розенберг меряет шагами кабинет, хватается за голову, нюхает здоровенные дороги кокаина, плачет. Одной кат-сцены достаточно, чтобы понять – перед нами оммаж гангстерскому кино. В самом Розенберге, скользком типе с нью-йоркским акцентом, еврейской фамилией и мафиозными связями, угадываются сразу несколько персонажей, хотя несложно вычислить и прототип номер один: это Дэйв Кляйнфельд, герой Шона Пенна из «Пути Карлито»; Розенберг копирует его вплоть до одежды, манер, обстановки офиса. Когда игрока ловит полиция на фоне слышны звонки Розенберга в участок: «Томми Версетти невиновен!», «Да ладно, офицер, моего клиента в тот день даже не было в городе!», «Отпускай Версетти или повышения тебе не видать» и другие, всего 28 вариаций. История о пути Томми Версетти к успеху – прямой наследник «Лица со шрамом» и «Славных парней», а также легендарного сериала «Miami Vice» (1984-1990), чуть ли не в одиночку создавшего образ пальмово-неонового Майами, столицы кокаиновой торговли, и поставившего тем самым сравнительно молодой и не особо интересный город на карту страны. «Miami Vice», в свою очередь, родился из простейшей заметки, оставленной главой телеканала NBC в ходе творческих поисков. Заметка состояла из двух слов: «MTV копы». Телесериал одним из первых ввел моду на пастельные тона, итальянские костюмы поверх футболок, очки Ray Ban и сказочно популярный тогда спорткар Ferrari Testarossa (Cheetah в игре), на котором рассекали главные герои, напарники Крокетт и Таббс, а также легкую послеполуденную щетину, известную как five o'clock shadow. GTA: Vice City заимствует у сериала всё это, включая название. Однако за гангстерским лоском скрывается еще одна реальность, доступная внимательному игроку: оживленные споры на ток-шоу, билборды и реклама, кинотрейлеры и случайные реплики прохожих складываются в единое целое, чтобы сообщить нам о неврозах и переживаниях рейгановской Америки. Из 9 радиостанций Grand Theft Auto: Vice City две полностью посвящены ток-шоу: «K-Chat» крутит интервью со звездами, а «VCPR» (Vice City Public Radio) задумано как волна для дискуссий на общественно важные темы. «VCPR» звучит откровенно заунывно («долгожданная радиоволна для учителей и библиотекарей!») и постоянно клянчит поддержку: двое её представителей, Мишель и Джонатан, на разные лады пытаются склонить слушателя к пожертвованию. При этом единственная программа в эфире – ток-шоу «Pressing Issues» («Насущные вопросы»), которое ведет бывший клоун по имени Морис Чаве́с. Чавес говорит с сильным карибским акцентом, часто перебивает гостей и всегда несколько раздражен, будто на взводе. Мы узнаем кое-что о его прошлом: некоторое время назад Морис Чавес был аниматором, выступал на днях рождения, бар-мицвах, и в колониях для несовершеннолетних под именем Сэл Беспшеничный Клоун, и даже был номинирован на звание «Лучшего начинающего комика в жанре диетических ограничений», но уступил награду актрисе-миму по кличке Безмясная Мэри. В какой-то момент Чавес пробовал податься в актеры, но после многих кастингов получил лишь роль флаффера (т.е. ответственного за эрекцию) на съемках видеоуроков по половому воспитанию. Всего в игре звучат три выпуска «Насущных вопросов» общей длительностью 104 минуты. Гости программы придерживаются то крайне левых, то крайне правых взглядов, однако все они озабочены текущим положением дел в Вайс-Сити. Они обсуждают разгул преступности, окружающую их пошлость, произвол властей, и, конечно, главный источник тревоги середины 80-х: коммунистов. [1/4]

Если вам интересно, чем живет одноэтажная Америка, прочитайте замечательное эссе Дэвида Фостера Уоллеса «Вид из дома миссис Томпсон» (пер А. Поляринова) о том, как жители захолустного городка Блумингтон на Среднем Западе переживали 9/11: «... они не заметили того, как сильно некоторые кадры по телевизору напоминали сюжеты и сцены из боевиков, от "Крепкого орешка 1-3", до "Самолета президента". Никто из них не был достаточно в теме, чтобы озвучить эту тошнотворную и очевидную постмодернистскую жалобу: Мы Уже Все Это Видели. Нет, они просто сидели там и молились».

​[2/2] Джоуи Рамон как-то заметил, что в 1974 году весь рок звучал как «Элтон Джон в десятом поколении». Ответом на это занудство и оверпродакшн стал новый рок-н-ролл, который играли ясно, быстро и весело. Когда весть о новой музыке дошла до западного побережья, калифорнийские панки прославились, помимо прочего, еще и своим дикарским нравом. Выглядело это так, как вы себе представляете: толпа бесноватых подростков бродит под офисными зданиями из светло-серого бетона (хорошей иллюстрацией здесь будет обложка альбома Circle Jerks «Wild in the Streets»). К концу 70-х в город стягивеются молодежь из субурбана на побережье – их нарекают beach punks, и они не в ладах с центровыми, hollywood punks. Это противостояния «пляжных» «голливудским» обнаруживает свойство бандитских войн – музыка здесь уже не при чем, одни боятся зайти на территорию других. Обстановка накаляется; каждый сам за себя, а полиция против всех, и копы разгоняют концерт за концертом. В газетах их изображают дьявольским отродьем – то ли беспризорниками, то ли бандитами, то ли сатанистами. Любая агрессивная шпана в кино и сериалах теперь обязательно имеет стереотипный панковский атрибут – ирокез, кожаную куртку, цепи, пирсинг. В 1980 году в Лос-Анджелес приезжает молодой панк Иэн МакКей (Minor Threat, Fugazi) с друзьями, и э на автовокзале они тут же огребают от полицейского патруля. МакКей и компания в шоке от здешние нравов. У себя дома в Вашингтоне, округ Колумбия, они привыкли смиренно выслушивать издевки окружающих, а местные панки просто лупят каждого за любой неосторожный комментарий. Их осеняет – оказывается, хейтеров можно догнать, вытащить из машины на светофоре и навалять им. По возвращению домой они поступают так же. Сами же юные Red Hot Chili Peppers развлекаются тем, что залезают на билборды и снимают перед всем честным народом штаны, или пробираются на крыши домов богачей, ныряют оттуда в их бассейны и потом дают деру от охраны.

​Пару лет назад прочел автобиографию Фли «Acid for the Children» и часто её вспоминаю – хорошая книга, а по меркам такого тоскливого жанра как рок-мемуары, так вообще выдающаяся. Она полностью посвящена детским годам Майкла «Фли» Бэлзари – позже он прославится как басист Red Hot Chili Peppers, а пока живет с мамой и отчимом-джазменом в нью-йоркском пригороде, откуда семья решает переехать в Лос-Анджелес; на дворе начало 70-х. Сначала они снимают номера в дешевых мотелях, потом заселяются в типичный для города одноэтажный домик в каньоне Лорел – район не самый благополучный, зато еще с 60-х знаменитый своей кипучей музыкальной жизнью и контркультурным настроем. Фли – совершенно уличный ребенок. Маме и отчиму до него дела нет, и он целыми днями шатается по городу с такими же оторванными друзьями. В поисках приключений они преодолевают пешком гигантские расстояния, изобретают способ вытаскивать монеты из игровых автоматов в моллах, воруют по мелочи. Однажды Фли пытается вырвать у пожилой дамы сумочку и потом всю жизнь переживает по этому поводу. Отчима Фли зовут Уолтер. В целом он хороший мужик, талантливый музыкант и душа компании, но время от времени Уолтера зарубает. От маниакальных эпизодов отчима парень спасается тем, что ходит на корейское каратэ, а еще устраивается на подработку – разносить какие-то бумаги на подпись жильцам. Когда 12-летний Фли стучится в очередную дверь, ему открывает добродушный кудрявый дядька по имени Элмо. Элмо говорит, что работает в «Пэрамаунт пикчерз» и что у Фли все данные для того, чтобы стать кинозвездой, и не желает ли он прийти сюда же завтра на кастинг? Мечты о звездной жизни не дают парню спать, на следующий день он прилетает на кастинг, а дома у Элмо уже живет орава таких пацанов, и все они уверены, что Элмо читает их мысли. Один мальчик шепчет, что у Элмо есть погреб и он хранит там тысячи галлонов воды на случай апокалипсиса. Элмо укладывает на ночь Фли в свою кровать, но запрещает спать на животе – так в тебя сзади зайдут плохие черные духи, поясняет он, нужно спать на спинке, чтобы спереди заходили добрые белые духи. Фли еле уносит ноги, но вскоре попадает в новые передряги. Неспокойное детство Фли потихоньку сменяет отчаянная панковская юность. Юность эта приходится на рождение самой оригинальной музыкальной сцены на западном побережье – калифорнийского панка, 1976-80. [1/2]

Эту картинку выложили на реддите под заголовком «Субтропическое болото в Луизиане». Местные в комментариях поправили: для субтропических болот в Луизиане, мол, есть специальное каджунское слово – байу.

​Уолден, или Жизнь в лесу провинции Вэй. «По утрам новости так же необходимы им, как завтрак. "Скажите мне, что нового случилось с кем-нибудь, где-нибудь на нашей планете?" – и вот за утренним кофе с булочкой человек читает, что кому-то на реке Вахито сегодня выбили глаза, и не думает при этом, что сам живет в глубокой и темной мамонтовой пещере нашего мира и сам еще не прозрел». В «Уолдене, или Жизни в лесу» (1854) американского мыслителя Генри Дэвида Торо немало подобных пассажей, в которых он в пух и прах разносит окружающий его уютный обывательский мирок. Этот фрагмент о пагубной страсти своих современников к чтению новостей он заключает следующим образом: «Для философа все так называемые "новости" – не что иное, как сплетни, а те, кто их издает и читает – старые кумушки за чашкой чая». Из своей хижины на берегу Уолденского пруда просветленный Генри Торо, разумеется, противопоставляет суетному миру новостей некие вечные истины, «важнейшие факты жизни», и подкрепляет свою позицию интересной притчей: «Кью-Хи-Ю, важный чиновник провинции Вэй, послал человека к Кунг-Цзе за новостями. Кунг-Цзе велел посадить посланца рядом с собой и спросил так: "Что делает твой господин?" Посланец почтительно отвечал: "Мой господин стремится уменьшить число своих прегрешений, но никак не доберется до их конца". По уходе посланца философ заметил: "Что за достойный посланец! Что за достойный посланец!"» Эта притча – одна из первых, если не первая, цитата Конфуция в американской литературе, и весьма оригинальное прочтение китайской классики. Известно, что Генри Торо был знаком с двумя ранними англоязычными переводами конфуцианских трактатов из библиотеки своего старшего товарища Ральфа Эмерсона: Joshua Marshman «The Works of Confucius» и David Collie «Chinese Classical Work Commonly Known As The Four Books», и одним франкоязычным сборником восточной мудрости, подготовленным неким Гийомом Потье. В этой допотопной транскрипции Кунг-Цзе – это Конфуций (он же Кун-Цзы), а Кью-Хи-Ю – вэйский вельможа по имени Цюй-бо-юй. В комментариях к «Суждениям и беседам» о Цюй-бо-юе сказано только, что «поступки его отличались полнейшей искренностью и слава его гремела повсюду». Этот неприметный фрагмент из «Суждений и бесед» был призван лишь прославить Цюй-бо-юя, одного из учеников Конфуция, указав на его благородное стремление к нравственному совершенству, а не подчеркнуть столь животрепещущую для Генри Торо разницу между поверхностным и глубоким, фальшивым и настоящим, светским и духовным, сиюминутным и вечным – разницу, которой мудрецы Древнего Китая в любом случае не придавали особого значения. Несмотря на это, уже в ХХ веке китайский писатель Ли Юйтань утверждал, что мог бы страницами переводить Генри Торо на родной язык и без малейших подозрений выдать это за размышления китайского поэта древности: стремление Торо к природе и уединению, его остроумие, отчаянная независимость, пылкий нрав и резкий тон роднят американского писателя со знаменитым даосским мудрецом Чжуан-цзы, жившим в IV веке до нашей эры. С наследием легендарного даоса Генри Торо никак не мог быть знаком – первые доступные переводы трактата Чжуан-цзы появились спустя почти 40 лет после выхода «Уолдена» в свет. Тем не менее, своими смелыми трактовками китайской классики Торо предвосхитил целое поколение американцев, увлеченно постигавших свою собственную восточную мудрость. Через сто лет начнется «дзенская весна» – повальное увлечения битников даосской и буддийской мудростью, когда в середине ХХ века молодежь отправится на поиски неуловимого состояния сатори – конца всех желаний; Аллен Гинзберг будет цитировать строки из странствующих японских поэтов, Боб Дилан заявит, что китайская «Книга перемен» – это «единственная в мире поразительно правдивая вещь», а на холмах близ Лос-Анджелеса и Сан-Франциско один за другим начнут открываться дзен-ритриты. В своем дневнике за 1842 год Генри Торо запишет: «Разве Азия не была нанесена на карту в моей голове задолго до географических открытий?»

​[3/3] Вероятно, «The Long Goodbye» – прародитель и первый образец такого своеобразного жанра как обдолбанный калифорнийский детектив – «The Big Lebowski», «Inherent Vice» – в котором герой окончательно потерян, сюжетная интрига смазана, а главный интерес заключается все в том же – настроении, манере держаться, речи. Братья Коэны утверждали, что в «Большом Лебовски» они сознательно писали лос-анджелесскую детективную историю в духе Чандлера. Сложно представить, чтобы «Врожденный порок» был задуман без оглядки на предшественников. Герои всех трех фильмов – Марлоу, Чувак и Док Спортелло – плывут сквозь чумовую, мерцающую реальность, мимо парада фриковых второстепенных персонажей, окутанные паранойей, плотной настолько, что ее можно резать ножницами. Кроме того, есть особая нота, с которой изображали Лос Анджелес в фильмах 1970-х годов – в них город страшно неуютен, окутан особого рода дурным предчуствием («Night Moves», «The Killing of A Chinese Bookie», «The Conversation», «Hardcore»). Много позже подобное тяжелое чувство встречается в лос-анджелесских страшилках Линча – «Lost Highway» и «Mulholland Drive». Рэймонд Чандлер утверждал, что для него город гораздо интереснее сюжета, и что его книги можно читать, вырвав последнуюю главу. В середине 1940-х Чандлеровский «Глубокий сон» к экрану адаптировал знаменитый писатель Уильям Катберт Фолкнер, работавший тогда в Голливуде сценаристом. Фолкнер был не в восторге от города и писал о нем так: «Всё в Лос-Анджелесе слишком большое, слишком громкое и по замыслу своему как правило пошлое... Пластмассовая жопа мира».

​[2/3] В фильме Роберта Олтмена «The Long Goodbye» растерянный Филип Марлоу просыпается в 1973 году в совсем другом Лос-Анджелесе, где практикуют детокс в частных клиниках и йогу нагишом; где больше не курят сигареты одну за одной, не носят строгих костюмов, и не ведут слежку, картинно подглядывая сквозь жалюзи. Первые полчаса фильма легенда частного сыска Филип Марлоу ищет в супермаркете кошачий корм – и не находит нужного бренда. Он пытается подменить корм своему капризному коту, положив другую еду в фирменную банку, но кота так просто не обманешь. Зато легко обмануть самого Марлоу: сыщик вслепую двигается по сюжетной линии; вокруг него плетут интриги, но он – персонаж из черно-белого мира героев и подлецов – слишком наивен, чтобы эти интриги разглядеть. И вообще, безнадежно устаревший Марлоу – единственный, кто блюдет здесь какое-то подобие кодекса чести. Он ввязывается в крайне запутанное дело – пропавшие деньги, несчастливый брак, убийство. В новом Лос-Анджелесе все не то, чем кажется; у него нет сторонников и друзей. А он и не против – в ответ на все лишь повторяет свою коронную фразу: «...it's all right with me». Детектив бродит по людному, залитому солнцем и совершенно безразличному к нему Лос-Анджелесу, бубнит себе под нос, отпускает остроты, которые никто не слышит, словно в попытке убедить себя, что он, Марлоу, действительно существует. Когда двое полицейских врываются к нему домой и устраивают допрос, Марлоу, кажется, понимает, что попал в некое детективное клише. Обращаясь к одному из копов, он говорит: «Это здесь мне положено спросить, 'Что черт возьми происходит?', а ему – сказать 'Молчать! Вопросы здесь задаю я!'» Режиссерский стиль Олтмена подчеркивает смятение главного героя. Город подан в пастельных, словно выцветших на солнце тонах. Похоже, в мире Марлоу просто не может быть ярких красок и четкой картинки. Камера все время движется по рельсам, персонажей почти всегда загораживают препятствия на переднем плане: оконные стекла, кусты, столбы, фасады. Диалоги без конца накладываются друг на друга (это визитная карточка Олтмена) и от этого кажется, что мы и Марлоу уловили далеко не всё... Сам Роберт Олтмен называл эту экранизацию «сатирой в печали», а своего потерянного главного героя в шутку прозвал «Рип ван Марлоу» – в честь рассказа о простаке Рип ван Винкле, который заснул на 20 лет, проспал американскую революцию и спросонья обнаружил, что всего его друзья мертвы. За те двадцать лет, что прошли между написанием «Долгого прощания» и Олтменовской экранизацией, утекло немало воды. Частный детектив плохо пережил разупорядочивание мира в век атомной бомбы и безнадежно отстал от него.

​There's a fog upon L.A. And my friends have lost their way В канале «Random Noir Stills», посвященном классическому нуару, часто мелькает сыщик Филип Марлоу – герой детективных романов Рэймонда Чандлера. Каноническим голливудским Марлоу стал Хамфри Богарт в «The Big Sleep» (1946), в разное время детектива изображали и другие звезды – Роберт Митчем, Дик Пауэлл, Джордж Монтгомери, Джеймс Гарнер, Лиэм Нисон. Этот романтический образ давно уже не принимают всерьез: частный сыщик в плаще и шляпе-федоре, с флягой виски и сигаретой в зубах; циник, но при этом рыцарь чести, немногословен, но остер на язык. Женщины без ума от него, холостяка и одиночки. Он говорит недомолвками и намеками, а в его загадочном прошлом угадывается некая чудовищная и невосполнимая утрата. Очертания этого персонажа впервые проступили в палп-журналах 20-х годов. У авторов грошового криминального чтива не было времени выписывать детали, но в конце концов множество оловянных крутых детективов с квадратными челюстями сложились в самостоятельную единицу – героя жанра hardboiled fiction, частного сыщика из детективных романов Дэшила Хэммета, Джеймса Кейна, Рэймонда Чандлера и других. Новаторским ходом Чандлера было поселить своего персонажа в Лос-Анджелесе – уже тогда имевшем репутацию нового Вавилона – и дать на страницах книги город в разрезе. В семи детективах, написанных Чандлером с 1937 по 1958 год, частный сыск заводит Филипа Марлоу в самые разные места и знакомит со всеми слоями общества. Ему встречаются фермеры и мелкое жулье, оборотни в погонах и продажные политики, нефтяные бароны, черные вдовы и голливудские знаменитости, мучимые ненавистью к самим себе. Так, в романах Чандлера впервые появляется проект нуарного Лос-Анджелеса, в котором обязательно должны быть пальмы и серпантины, чистое звездное небо, роскошные сады с фруктовыми деревьями, кинозвезды, мексиканская прислуга, роковая красотка в вечернем платье, нечистые на руку доктора, богачи на холме и бедняки под ним. Это даже не столько город, сколько произвольно и наспех застроенная долина; гигантский метрополис, налепленный сверху на захолустный дощатый городок на Диком Западе. «Шесть пригородов в поисках центра» – шутили тогда про Лос Анджелес. Так или иначе, образ частного сыщика по-настоящему расцвел в кино 40-х годов, и все эти фильмы воспроизводили черно-белый мир классического палпа. Непобедимый герой в плаще погружен в город греха; злодейство и порок здесь разливаются в воздухе, но он видит свет и без труда отличит добро от зла (Бэтмен, задуманный в 1939 году для 27-го выпуска «Детектив комикс», конечно, тоже уходит корнями в палп). Главное в фильме нуар – это настроение, манера держаться, речь. Как киногерой, частный сыщик обладал непоколебимым авторитетом. Трудно представить себе более совершенную ролевую модель для впечатлительных мальчишек, чем лихой детектив с засученными рукавами, тяжелым взглядом и револьвером в ящике стола. Он сам себе хозяин, не то что скучный служака-полицейский или солдат; он куда красноречивее ковбоя, а еще, в отличие от какого-нибудь смазливого атлета, он знает, почем фунт лиха. Так все и было, пока в середине века наш мир не перевернулся с ног на голову. И тогда Лос-Анджелес с его частными детективами перевернулся вместе с ним. [1/3]

​«Так долго убивался, что кажется ожил» Одноногий блюзмен Уолтер «Фёрри» Льюис жил в Мемфисе, много гастролировал и успел записать двадцать три песни в 1927-29 годах. Музыкант исчез с началом Великой депрессии, а его первые записи позже стали частью блюзового канона. Фёрри был ловким гитаристом: он играл слайды карманным ножом, по многу раз менял манеру игры прямо на ходу и сочинял смачный деревенский блюз, в равной степени отчаянный и самоироничный. В его «I Will Turn Your Money Green» есть трогательная и простая как три копейки строчка: Been down so long, It seem like up to me. Почти сорок лет спустя так же (но уже грамматически верно) будет называться классика контркультуры, роман Ричарда Фариньи «Been Down So Long It Looks Like Up To Me» (1966). Ричард Фаринья – друг Томаса Пинчона по Корнеллскому университету. Пинчон посвятил ему «Радугу тяготения», а позже написал предисловие к его роману. Сам Фаринья разбился на мотоцикле через два дня после выхода своей книги, а она выдержала много изданий, была экранизована и даже переведена на русский как «Если долго падать, можно выбраться наверх» (2003). Меня задел неудачный перевод заглавия, в котором козырная строчка Фёрри Льюиса теряет свое очарование и горькую блюзовую усмешку. Нет там никакого «если», и выбраться никуда нельзя: All she give me was trouble, I'm troubled all the time. I been troubled so long, Trouble don't worry my mind. I been down so long, It seem like up to me. Woman I love, She done quit poor me. Я долго ломал голову над тем, как перевести это на русский, и придумал: «Так долго убивался, что кажется ожил» (или «Так долго было скверно, аж весело теперь»). Из популярного романа эта строчка попала в оригинальную песню The Doors («Been Down So Long»), а цитаты из ранних записей Фёрри Льюиса вообще встречаются повсеместно. Его цитирует Элвис («Lord, the train I ride is sixteen coaches long...»), а поздний Боб Дилан берет себе первые строки всё той же «I Will Turn Your Money Green»: When I was in Missouri They would not let me be. I had to leave there in a hurry I only saw what they let me see. («Tryin' to Get to Heaven») В рок-н-роллах Винони Харриса («Around the Clock») и Чака Берри («Reelin' & Rockin'») встречается настолько озорной пассаж из «Mistreatin' Mama» Фёрри Льюиса, что его можно выдать за даосскую мудрость: Sometime I believe I will, Sometime I believe I won't, Sometime I believe I do, Sometime I believe I don't. Когда Фёрри Льюиса обнаружили во время фолк-ревайвала шестидесятых, оказалось, что он и не пропадал, а все это время жил в Мемфисе, продав гитару и подметая улицы в районе Бил-стрит. Заново открытый миру Фёрри записал штук десять альбомов; благодаря веселому нраву его часто звали на токшоу, он выступал на разогреве у The Rolling Stones, а журнал «Playboy» печатал с ним интервью, так что по меркам блюзменов его карьера сложилась очень удачно. В молодости Фёрри потерял ногу, угодив под товарный поезд. В аннотации к одному из его последних альбомов было доверительно указано, что все песни записаны им «в кровати, без протеза».

​​[2/2] В 1999 году два парня из Колорадо, главные идеологи стрельбы в школах, также оставили после себя гору памятных вещей: видео архив, записные книжки с рисунками, уровни для «Doom» – словно зная наперед, какой век грядет. Всякий раз после массового убийства сатирический журнал «The Onion» выкладывает одну и ту же статью с заголовком «"No Way to Prevent This" Says Only Nation Where It Regularly Happens» – это их многолетняя традиция и столь же привычное последствие трагедии, как thoughts & prayers от публичных персон в твиттере, траурные визиты президента и очередной виток дебатов по поводу второй поправки. Лет десять назад в интернете шутили, что в американском сыре – в отличие от европейского – нет дырок, зато дырки есть в американских студентах. Сейчас про эту шутку сказали бы, что она aged like milk: уже понятно, что впечатлительные молодые люди есть везде, и огнестрельное оружие они могут достать где угодно – и в графстве Девоншир, и в Перми. Исследования феномена школьных стрелков обычно сходятся в том, что нужно успеть разглядеть тревожные признаки – а это очень сложно, так что предпочитают разбираться на месте, когда стрелок уже у школьных ворот.

Хотите, расскажу страшную историю? В декабре 2011 года на «Anarchy Radio», радиопрограмму известного философа и анархо-примитивиста Джона Зерзана, позвонил слушатель и представился Грегом. Грег сказал, что в пригородном доме в Стэмфорде, штат Коннектикут, жил одомашненный шимпанзе по имени Трэвис, который спал в кровати, самостоятельно принимал ванну, одевался и чистил зубы электрической зубной щеткой, ел за столом, пользовался телевизионным пультом, любил смотреть бейсбол и картинки в интернете. Кроме того, он страдал ожирением и принимал ксанакс. Трэвиса взяли в семью сразу после рождения, трех дней от роду, и воспитывали как человеческого ребенка. В детстве он снимался в рекламных роликах и телешоу, и потому был местной знаменитостью – хозяйка часто брала его с собой в город, где он общался с разными людьми и отлично ладил со всеми. Однажды утром Трэвис пришел в крайнее возбуждение, схватил ключи от машины и выбежал на улицу, по-видимому, желая прокатиться с хозяйкой. Тогда подруга хозяйки, гостившая в доме, попыталась успокоить шимпанзе и вернуть его в помещение, отчего он пришел в бешенство и изувечил женщину – та лишилась рук, носа, глаз, губ и костной ткани лица. Затем Трэвис напал на полицейскую машину и был ранен офицером, после чего вернулся в свою «игровую комнату», где истек кровью. На момент смерти Трэвису было 14 лет – в человеческих годах это около двадцати. Грег пояснил, что не считает это слепой вспышкой насилия со стороны животного; что цивилизованный мир сделал с Трэвисом то же, что делает с людьми: шимпанзе был глубоко несчастен и «вынужден прибегнуть к суррогатным активностям вроде просмотра картинок в интернете и приема ксанакса»; и что будь Трэвис человеком, он вполне мог бы «устроить стрельбу в каком-нибудь торговом центре». Несколько лет спустя оказалось, что гостем программы по имени «Грег» был парень из Коннектикута, через год после радиоэфира убивший нескольких учителей и 20 шести- и семилетних детей, учеников первого класса начальной школы Сэнди-Хук. До стрельбы и самоубийства, стрелок жил с синдромом Аспергера, патологически боялся бактерий, дневного света и до изнеможения играл в танцевальную видеоигру Dance Dance Revolution. Еще ребенком на вопрос терапевта о том, какое желание он загадал бы джину из бутылки, он ответил, что «пожелал бы, чтобы то, что исполняет желания, не существовало». Тем не менее, он был способен на удивление ясно выражать мысль: на записи он говорит целыми параграфами, без междометий и слов-паразитов, что само по себе странно для звонка в студию, и строит свои рассуждения до тошноты последовательно: одно умозаключение строго следует за другим. Эта ходульная, противоестественно стройная речь гостя производит впечатление и на ведущего: «Wow. Very well-articulated, I think», – заключает озадаченный Джон Зерзан. Кроме того, термин «суррогатная активность» (surrogate activity), упомянутый по отношению к шимпанзе, выдает в нем читателя трактата Теда Качински «Индустриальное общество и его будущее». Все это плохо вяжется с образом 19-летнего затворника, страдающего сенсорными перегрузками и общающегося с матерью только посредством имэйлов – а именно таковым он и был. Об этом звонке на радио известно лишь потому, что целая армия безымянных интернет-сыщиков копалась в цифровых следах стрелка; они также нашли youtube-канал с аудиозаписями его бесконечных рассуждений. Канал заблокировали, но записи успели скачать, транскрибировать и распостранить. Сам звонок на шоу Зерзана есть на youtube, с жутковатыми комментариями: «rip king», «he's not wrong», «his voice is sooo nice», «he is an American hero, he died way too soon». [1/2]

​Веселый стоунерский хит «Just Dropped In (To See In What Condition My Condition Was In)» из «Большого Лебовски» – на самом деле печальная баллада о бэд трипе и что-то вроде предостережения против кислоты. Песню написал Микки Ньюбери – культовая фигура, «сонграйтер сонграйтеров» и друг Таунса Ван Зандта. В фильме задорная версия песни играет в сновидении, в котором Саддам Хусейн дает Чуваку обувь для боулинга и тот летит навстречу кеглям (на самом деле это не сон, а фильм-в-фильме, мюзикл «The Gutterballs»). • • • • I got up so tight I couldn't unwind, I saw so much I think I broke my mind