А. Прошаков. Прием стеклотары

На прошлой неделе заходила в цветочную лавочку в поисках пионов. С удовлетворением обнаружила, что сезон начался, но купить не купила, потому как ещё вполне себе стояли розы. Удостоверилась у цветочницы, что до следующей среды мои любимые цветы никуда не денутся и пообещала вернуться. Вернулась сегодня. Зашли туда вместе с соседкой, с которой теперь вместе ходим рядом на французский. Выбрала себе три здоровенных розовых бутона, посетовав ей одновременно, что и цветы на наши не похожи, и запах у них не тот. Получила в ответ крайне выразительный взгляд, передавший целую гамму скепсиса и комментарий, который здесь приводить не буду. Цветочница спросила как упаковать — с допами, подарочно, я попросила попроще, лишь бы до дома довезти. Она обрезала стебли, снова уточнила: так достаточно? Я уверила, что вполне и добавила, что дома у меня есть на всякий случай секатор. А она обратила моё внимание на то, что подрезать их нужно точно под таким же углом и пошла на кассу. Тут я обернулась и обомлела. Такого цветочного рая, так просто и элегантно организованного пространства я не видела давно. А может что и вообще никогда. Сделала фотографию и не удержалась, воскликнула, что хочу это всё. Продавщица улыбнулась и сказала, что если я хочу все это иметь, я могу стать цветочницей. А потом спросила откуда мы, потому что слышала, как мы говорим между собой по-русски. Я сказала, а потом подумала, что мне послышалось, когда она сказала, что у неё тоже русские корни. Я переспросила, она повторила, что её дедушка был родом из России и назвала фамилию, которую я поняла раза с четвертого, а осознала вообще только минут через пять, погуглив про какой там кулер (вентилятор) для телевизора, который ее дед изобрёл. Оказалось, он столько всего изобрёл для телевидения, что можно смело сказать, что это он его изобрёл. Владимир Козьмич Зворыкин. Поскольку я не врубилась, спросила когда он переехал. Я знакома уже с двумя жительницами Бордо, потомками выходцев из России: одна из рода Апраксиных, в семье второй не сохранилась даже фамилия деда, оставшегося во Франции после плена после Второй Мировой войны, настолько он боялся, что его найдут и вернут в СССР. Теперь вот знакома ещё с одной, из эмигрантов первой волны. Потом она спросила про нас, что мы в отпуск приехали? Мы грустно улыбнулись и сказали, что мы — политические беженцы, эмигранты пятой волны. Она понимающе сказала, что жить да, вероятно сейчас в России можно только полностью поддерживая Путина, и что она очень хорошо нас понимает. Это было очень странно, осознать себя вдруг частью большой столетней русской эмиграции (понимать-то это одно, а осознать — совсем другое). Купить букет пионов у правнучки Зворыкина, собираясь встретиться через два дня с правнучкой кого-то из Апраксиных. Осознать, что твои дети и внуки будут расти здесь и через сто лет продадут вино или цветы новым русским эмигрантам какой-нибудь по счету очередной волны и будут беседовать с ними о своих российских корнях.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) Лежу. Заходящее солнце, через окно, целует мне ноги, упирающиеся в восток. Практически о то место, где восходит солнце, можно чесать пятки. Устранять этакий зуд, он же зов предков. Тут, в Европе, бесцеремонно громкая речь вперемешку с грязной руганью в телефон —исключительно на русском языке — многонациональных выходцев из российских глубин и просторов, тоже скрашивают тоску по Родине. Бывают крайне изысканные моменты, в моем случае — тщеславный. Захожу как-то в автобус, как и принято тут в первую дверь, и боковым зрением вижу, что бежит к нему миловидная старушка, модная и ухоженная, как и все французкие престарелые дамы. И с ней девушка лет восемнадцати. Тоже модная, даже богато модная, бликующая на солнце. Как все виденные мной в жизни реки, будь то Гаронна, Дон, Иловля. Да хоть моя хуторская Тишанка, тоже по высокой моде больших рек, подкрашенная перьевыми облаками, красками то утреннего, то вечернего светила. Я делаю шаг назад из автобуса, одной ногой опираясь на асфальт, а другой оставаясь внутри. Прошу водителя, указывая на женщин: - Месье, силь ву пле, атасьён, ду мадам марш…, — и тд и тп в этом роде. Водитель замечает их, ждёт. И только когда запыхавшиеся дамы входят в автобус, я вхожу за ними. Не обращая ни на кого внимания, интеллигентнейшего вида старушка обращается к спутнице, кивая на меня: — Я же говорила тебе Риточка, приежай к бабушке. Французы охуительные и воспитанные мужики. — Теперь да, — говорю я. Не обращая внимая на мой ответ, старушка продолжает, рассматривая заполненный автобус: — Иди, внученька, где-нибудь жопу свою пристрой, а я пока проезд оплачу. Трогаемся. Водитель с цветом кожи грозовой ночи, с красно-белыми выпученными глазами, сверкающими, как молнии на небосклоне, везёт нас в сторону, где когда-то всходило солнце.

Ольга Ивановна Головина, прабабушка «зеркала русской революции» — Л.Н. Толстого, родная сестра Евдокии Ивановны Головиной — прабабушки «нашего всего» — А.С. Пушкина. Но это было тогда. Сегодняшнее кривое зеркало русской революции — это жители Козихи. Это сотни вооруженных мужчин-охотников, у которох несколько безоружных людей отобрали скот. Эти бесстрашные люди собрали аж 280 подписей. Требуют у губернатора уволить главу своего сельского поселения, которую они сами избрали всего год назад. А наше нынешнее «всё» — это безусловно Боня, жгущая глаголом о том, что Путин, ещё 8 апреля сетовавший губернатору Ивановской области, что тот не вовремя вывозит мусорные баки, само-собой, ничего не знает о происходящем в России. Ну а у этих, родные ещё пра-пра-бабушки — скудоумие и пропаганда.

Гораздо более интересным мне кажется даже не то, что Пасха и День Космонавтики совпали. А то, что у обоих главных героев этих событий, отцы были плотниками.

Продекларированное Россией и Украиной Пасхальное перемирие для того и объявлялось, чтобы обвинить друг друга в его нарушении.

Пропитавшись европейским гуманизмом, практикующих ныне в России священников, с котрыми лично знаком, не стал поздравлять со Светлым Христовым Воскресеньм. Исключительно из-за сострадания к ним не стал растраивать этой новостью.

Не то что бы это прям к страстной неделе. Но повод задуматься, а что такое на сегодня в России христианство. И кто такие нынешнее духовенство. И для этого, давайте посмотрим даже не на всю паству, а только лишь на детей священников, начав, этак, лет 200 назад. Ну хотя бы с Надеждина Николая Ивановича (1804- 1856), Виссариона Григорьевича Белинского (1811-1848), Николая Гавриловича Чернышевского (1828-1889), Николай Александровича Добролюбова (1836-1861). Ближе — больше. А уж к 1917-му, поповичи — это уже своего рода культурно-социальное сословие и совесть той России. Такие, например, как Шаламов Варлам Тихонович (1907- 1982). Знаете ли вы кого-то из 20-27-летних детей нынешних священников, кто бы мог не то чтобы сравниться с Чернышевским и Шаламовым, а быть хотя бы на уровне морального авторитета в сельском приходе, а не дитишек со связями папы в силовых и административных ведомоствах. Вот я лично не знаю. Пристроенных к парковочному бизнесу, банкам, углеводородам, госзаказам, административному бизнесу — это сколько хочешь примеров. Но что-то подсказывает мне, что за последние 27 лет (да и Бог его знает сколько ещё продлится этот период) по-другому и быть не могло. Если во всех сферах, от политики до хлеба и сливочного масла — сплошной контрафакт и имитация, то почему в сфере духовной ожидать настоящей крепкой веры и человеческих ценностей.

Понятно, людям сейчас не до 130-летнего юбилея какого-то там Алексея Евграфовича Костерина. Мало ли кто родился в марте 1896 года в какой-то Новой Бахметьевке (Жирновский район Волгоградской области). И умер в ноябре 1968 в Москве. Обычный участник Гражданской войны и становления Советской власти на Кавказе. Мало ли их, репрессированных в тридцатых годах большевиков с дореволюционным стажем, писателей, кто учился вместе с Есениным и Янкой Купалой в Народном институте им. Шанявского. Да мало ли кто дружил с Андреем Платоновым. Кто вышел из КПСС и кого выгнали из Союза писателей. Согласен, не пересчитаешь. Но таких, кто понял ужас происходящего и нашел в себе мужество стать правозащитником, таких мало. И вот поэтому, не найдя никаких публикаций и упоминаний не то что на Родине, вообще у всякого рода оппозиции, и без всяких претензий на свою исключительность, напоминаю. Алексей Евграфович Костерин с 1945 по 1953 год жил в станице Усть-Медведицкой (г. Серафимович, Волгоградская область), где и происходит переосмысление происходящего. Виктор Политов говорил, что на его юношеское мировоззрение начинающего поэта повлияло общение с писателем Костериным. Тогда ему казалось странным, что не так надо строить социализм. Что каждый народ имеет своё право на самоопределение. И, особенно, смелость Костерина в высказываниях в отношении Шолохова. После 1953 года, когда появилась возможность, Костерин переезжает в Москву. И уже всю оставшуюся жизнь посвящает правозащитной деятельности. Он одним из первых в СССР заговорил о депортации Крымских татар. О самоопределении народов. О воссоздании Донской республики, пусть автономной и "нового социализма", но всё же отдельной, как Чеченская и Ингушская. О четком воссоединении Ростовской и Волгоградской областей в одну целую республику, провозглашенную и признанную советской властью ещё в марте 1918 года. Советский диссидент, основатель Украинской Хельсинкской группы генерал Пётр Григорьевич Григоренко считал его своим учителем. Неудивительно, что фигура Костерина сегодня неудобна всем. И хотя бы только поэтому его нужно было вспомнить.

Сегодня день памяти Николая Евсеева поэта, казачьего деятеля. Николай Николаевич родился 1.08.1891 года в станице Михайловской Донской области Российской Империи, умер 6.02.1974 под Парижем, в городе Ганьи, Франция. Не сплю, не сплю и вижу  Во сне, как наяву,  Что я не под Парижем,  Я на бахче живу.  И что не май цветущий,  Но август золотой  Мой месяц самый лучший  На полосе степной.

Мы вернёмся. Потому как у нас есть память, а значит и будущее.

Возможно, все уже действительно забыли, что до начала этой самой СВО было как-то поуютнее на территории России. Не то чтобы цены были вменяемые и не росли безумно на всё. В принципе, и до нападения на Украину в России и продукты, и медицина и дороги были так себе. Не говоря уже про зарплаты и пенсии — тоже так себе, в аккурат на мыло, табуретку и верёвку. Но всё же города не бомбили. Можно было покритиковать власть — какая-никакая, чахлая свобода слова была. Интернет не отключали, аэропорты не закрывали, кладбища так не молодели, а от людей в форме «защитников Родины» население этой Родины не шарахалось, пряча детей и боясь быть покалеченными и изнасилованными. Стоит ли теперь говорить, что зря, как оказалось, большинство не читали (а если и читали, то сделали вид, что забыли) ни Библию, ни Льва Толстого — где про войну, которая возвращается в дом к тому, кто её начал. Про власть и царей — и что с ними случается. Кстати, не грех сегодня, в 120-ю годовщину Кровавого воскресенья, напомнить, что по этому поводу написал тогда граф: убита вера в доброго царя, и теперь за него никто не заступится. Так и получилось. Более того, свои же ближние — генералы и министры — предали. Но не об этом. Просто хочу напомнить о сегодняшнем заявлении российских СМИ о «мщении Орешником». Так вот, «Орешник», который запустили с полигона Капустин Яр, находится, в свою очередь, примерно в пятидесяти километрах по прямой от Волжской ГРЭС и примерно в ста километрах от объекта хранения радиоактивных источников — аккурат вдоль трассы Волгоград—Москва. А это совсем другая штука, в отличие от города Энгельса, у которого лишь стратегический аэродром с бомбардировщиками. Тут, если ответят, в свою очередь ВСУ, мало не покажется: и Волгоград смоет, и радиации как раз хватит по радиусу — аж до атомной станции в Ростовской области.

В информационных котлах и кастрюльках на больших и крошечных кухнях по всему миру закипает высокоинтеллектуальная дискуссия о том, как сорок седьмой президент США «украл» сорок девятого президента Венесуэлы. Этично это или не очень. Можно ли вообще так делать и, главное, нужно ли эту традицию продолжать. Пагубно это или не совсем для будущего на Земле. И не повлияет ли это на нравственность подрастающего поколения. Вот в точности то же самое, что и с порнографической продукцией: одни смакуют, другие негодуют, но нет-нет — от безысходности, да и попользуются.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) Как там в первой главе Бытия: «И назвал Бог свет днём, а тьму — ночью. И был вечер, и было утро: день первый». Ну то есть jour de l’an. А перед этим ночью мы мечтали, чтобы населяющие Землю захотели утром прекратить войну — и чтобы эти населяющие стали называться людьми. Утро пришло туманным, с бледным небом, словно из него огромный комар высосал кровь. В новогоднюю ночь в тёплом Бордо от заморозка на моём балконе пожух болгарский перец. Подсолнушки, семена которых я собрал с клумбы под Эйфелевой башней, жёлтые цветы горчака, чабер — всё ощетинилось инеем. И лишь агавы, словно подпившие амиго, плевать хотели на это. — Степь да степь кругом, Путь далёк лежит. Там, в степи глухой, За-амерзал ямщик, — поёт Ольга в ожидании то ли того, когда проснётся Яков, то ли когда перестанет болеть голова. Вряд ли только «селёдка под шубой» может просветлить утро первого января. В переводе на публичный или даже официальный язык у бывшего учёного секретаря военно-исторического музея это значит: «с наступившим! На планете много зла — в пизду его. Будьте добрее, веселее и здоровее! Обнимаю, Ольга». Яков в шесть лет на генном уровне владеет базисной лексикой российской интеллигенции. — Да что же это за мучение такое, блядь. Это уже невозможно терпеть. Когда же у человека наконец-то будет три руки? — собирая мелкие детали LEGO в какую-то невероятную, только что придуманную им конструкцию, негодует он. Лексику, определяющую направление на родине, — мать ему тоже не даёт забыть тут, во Франции. Это всё оттого, что в первый год обучения Якова во французской школе, обожаемая мной его первая мадам директрисс, так прямо и сказала нам на беседе в своём кабинете: — Яков ни в коем случае не должен забыть свой родной язык. Ни в коем случае! И это прозвучало как угроза. А чтобы смягчить, она предложила Ольге почитать детям в этой школе русские народные сказки на русском языке и научить их нескольким простым словам. Что та и сделала, как человек интеллигентный и воспитанный на Ангарском посёлке Волгограда — с присущим этому району колоритом. Что касается меня и моей крестьянской интеллигентности, то она, в связи с тем, что я родился на реке Иловле, чуть ниже по течению того места, где купали Красного коня, находится на соответствующем уровне. Поэтому свои более широкие, да и более пошлые, но и неимоверно глубокие по смыслу познания ненормативной лексики — взращённой на наших землях колхозным и лагерным трудом — приходится от Якова скрывать. Даже когда читаю новости от земляков. Пока это писал, прошли два с половиной дня и четверть XXI века. Итоги подводить рано, а вот поставить себе цель — возродить во Франции культуру ношения дамских шляпок — пожалуй, можно. Тем более Ольге и женщинам, приехавшим сюда из России, они очень к лицу. Ну вы это и сами знаете.

Несмотря ни на что и ни на кого, поздравляю вас с наступающим Новым годом. Или уже с наступившим. Спасибо, что были со мной здесь и вроде как бы на расстоянии — но в моём сердце и помыслах. Ну то есть в моей реальной жизни. Отдельное спасибо за то, что читали то, что я писал. Проявляли внимание, понимание, терпение и другие добрые чувства. Я очень это ценю. Несмотря на то, что мы привыкли реагировать на неудачи и горе так, что уже не отличаем их от успехов и счастья, — особое, безграничное вам спасибо за то, что у нас с вами есть общая мечта о мире. И пусть она сбудется — эта затянувшаяся мечта.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) Ноль, и, несмотря на солнце, голуби Бордо отказываются вылетать из своих гнездовищ — поклевать остатки хлебных крошек. Впрочем, возможна и другая причина, например какая-нибудь вечеринка или бал. Кто его знает — ночная светская жизнь голубей в Бордо совершенно не изучена. Вот, например, бомжи — тоже ещё спят на улицах. Нужно отметить, что располагаются так, чтобы, не дай бог, утренние лучи солнца их не разбудили. Чтобы с тобой ничего не случилось, настоящий мужчина должен обнимать женщину. В детском или критическом возрасте — она тебя. В четыре утра предпоследнего декабрьского утра Ольга убивает комара на своём вожделенном теле. Человеческой крови из поверженного насекомого хватает на рассветное небо над Бордо. Управившись, удовлетворенно подтыкает одеяло мне под поясницу. Из открытого окна остатки ночи — не так завистливы, как комары, — тихо, не зудя, лаская пятки и внутренний мир моего ливера, тоже пытаются прилабуниться так, чтобы она и их обняла и пожалела — эти остатки. Всё-таки конец декабря. Горшок с геранью, занесённый с балкона, тоже смотрит в окно. И мне не стоит рассчитывать на его благодарность — надменное растение. Ничего общего с пастернаковским: Снег идёт, снег идёт. К белым звёздочкам в буране Тянутся цветы герани За оконный переплёт. Хотя кто его знает — может, и правда от моего бесконечного галдежа про хутор да степи донские, он — цветок — из банального любопытства, интересуется, что такое позёмка. И всё же что-то есть в этом комнатном растении — обитателе социальной жилплощади — от нас, эмигрантов. Мы тоже, как эта герань или та же, посеянная мной в горшки рассада томатов и перца, ждём, когда нас пересадят в землю, чтобы пустить настоящие корни. А вот от Хармса точно что-то есть. Так и слышу голос Ювачёва: «Послушайте, друзья! Нельзя же в самом деле передо мной так преклоняться. Я такой же, как и вы все, только лучше». Возможно, возможно, в день 120-летия Даниила, тем более у окна — поди догадайся, какой там у него в листьях фотосинтез происходит. Какой получался на книжных листах — это мы знаем. А может, возомнившее бог весть что о себе растение, просто скучает по кактусу, оставшемуся зимовать на балконе. На том балконе, где Ольга мне читала, что Даниил Хармс бежал из СССР и счастливо доживал то ли в Испании, то ли в Италии. Тогда же мы вспоминали, что дома остались уникальные издания Хармса, по которым м скучаем, как герань по кактусу.

На книжных развалах

"Да, у нас высокая предбедность, под 40% суммарно… людей возле черты бедности, которым хватает только на еду и на одежду"— руководитель направления анализа и прогнозирования макроэкономических процессов Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования Дмитрий Белоусов на закрытом заседании Столыпинского клуба 17 декабря 2025, РБК.

Если одеждой это и можно назвать с натяжкой, то то, что сегодня в России называют едой, — скорее продукты химической промышленности и вторичной переработки. Ну и напомню, что Россия — самая большая страна с самыми уникальными возможностями в мире для производства сельхозпродуктов и их переработки. При этом она покупает у других стран продуктов питания больше, чем продаёт за рубеж. Про обувь и одежду даже смешно говорить. Вьетнам продаёт миру трусов на такую же сумму, что Россия — вооружений: от автоматов до самолётов. Виноват в этом поначалу был Чубайс и либерал-демократы. Но после того как народ заметил, что, когда воровал Чубайс и жил вместе с либерал-демократами ещё в России, россияне жили лучше, чем сейчас, — когда Анатолия и всех либерал-демократов победили, — придумали, для утешения, новое слово — «предбедность». И виновным в этом предраковом состоянии назначили распад СССР. И вот в этой самой точке как раз и кроется главная причина и предбедности, и всех остальных бед, предбед и послебед по списку. Но это напротив не распад, а недораспад СССР. Власть как была тогда в руках членов КПСС и КГБ, так и остаётся — у их выходцев и наследников. Но ещё более эсэсэсэристой.

После того как Христос выгнал торговцев из храма, и те, как люди сообразительные, стали покупать себе храмы и из них благословлять на войну, вступать в дискуссию с людьми, посещающими таковые, о том, когда настоящее Рождество — в декабре или январе, не вижу особого смысла. А вот поунывать — да: Родина, как-никак, моя. Тем временем информационное поле России пестрит всякими кулинарными рецептами от "пареньков" и "хозяюшек". Обсуждают модификацию "селёдки под шубой" — салатик, обсыпанный тёртым яичным белком, как первый снег припорошил свалку. Утверждается, что это придаст столу новогоднее настроение. Читаю — и вижу окоченевшие трупы, присыпанные снежком под Купянском, и свежие, пропитавшие кровью снег, как свёкла — майонез в "селёдке под шубой". Ну, в общем, гордятся на Родине итогами уходящего года. И, само собой, импортозамещением всего. Ну, а если где и не заладится импортозаместиться, то адаптируем чекиста под Мессию с понтами гопника, а Садко — так тот вообще наш Одиссей, только с гуслями. От нарастающего веселья почему-то воздух спёртый, как в общественной уборной уездного вокзала, где надписи на стенах, сопоставимые с нынешним образованием, и веселят, и развлекают. Единственное, от чего благоговейно матерятся и скорбят единороссовско-коммунистические прихожане-бессребреники и блюстители нравственности, — это то, что их нет ни в списках Forbes, ни в списках Эпштейна.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) По привычке, ещё не проснувшись, с серым сознанием, как и рассвет этого утра — 27 декабря, посмотрел в окно. Снега так и нет — хорошо, опять можно выгонять скотину пастись в степь: экономить корм. Вид баков для раздельного сбора мусора возвращает в реальность: в Бордо его и не должно быть, этого снега. Тишина построждественского субботнего французского, буквально "жирного" утра — grasse matinée — тоже спит. Там, дома, уже холода под утро, звуки замерзают и превращаются в снежинки. И только когда придёт тепло, они снова зазвучат. Даже от дыма над крышей, у печной трубы, они отогреваются и начинают подскуливать и подвывать — ну точно как я сейчас у окна, глядя на зелень газона.

#рассказы_прошаков Французский дневник (отрывок) Над городом-героем и, в частности, над Разгуляевкой небо давило серым кирпичом. А к трём часам пополудни становилось чёрным. Такими же чёрными, как остатки стен кузни хутора Широков, потому как эти блоки-кирпичи были сделаны из шлака из топок паровоза. — Ну и зима... Ну и ладно, ну и ладно, — бодрила себя Надька-Разведёнка, — щас приду домой и ещё раз попытаюсь дозвониться до хутора. Если будет интернет. По нынешней жизни из Разгуляевки до Медведей легче докричаться, чем дозвониться. А впрочем, что рассказывать-то? Ёлку ещё не нарядила, подарки не купила, только горло болит. Домой она, конечно, обо всём этом расскажет, но частицу "не" опустит. Про купленный вчера в давно облюбованном городском секонд-хенде зелёный брючный костюм в красную ёлочку, пожалуй, тоже не будет говорить — и так слишком много радости в хуторе. — Ну и ладно, ну и ладно, — подытожила Надька и эту мысль. Ускорила шаг: от места, где всегда в это время был ёлочный базар, бежала бездомная собака. И в глазах её было такое недоумение — где этот праздничный базар и этот полузабытый праздничный дух щедрых подаяний бродячим кобелям и сукам? Надька остановилась и даже пошла навстречу. Псина с отвислыми сиськами завиляла хвостом. Не церемонясь, ровно половина сосисок, предназначенных для Олега, — перекочевала из модной Надькиной "О'бэг"-сумки в пасть чёрной псины. Надька была готова уже распить с ней, а не с Олегом свое любимое красное вино (как на той неделе с Петровой), но успела только разок потрепать собаку по голове, как та убежала кормить своих щенков олеговыми сосисками. Даже в благодарность не лизнула руку. — Ну и ладно, ну и ладно, Олег тоже меня за то, что его кормлю, не очень-то лижет. Думая, чем ей вечером теперь кормить мужа, подумала: "А вот, интересно, если я не буду ничего покупать и готовить, накрывать стол на Новый год, а на радость друзьям, родственникам, да тому же Олегу, закажу себе диджейский пульт и устрою им дискотеку? Движение намного полезней обжорства, но, наверное, обидятся." — Ну и ладно, ну и ладно, — уже весело подумала Надька. А впрочем, пища может быть и духовная. Ещё летом она встретила в «Лофте 1890», на театральной постановке, бывшую однокурсницу по пединституту им. Серафимовича. Лет сто которую не видела. Впрочем, если честно — двадцать восемь. — Я думала, ты уехала из страны после второго курса, — сказала однокурсница. — Почему? Я всего-навсего институт бросила... — ...все мы были уверены, что ты уехала. — Почему? — удивилась Надька. — Как почему? Ты всегда была такая, как будто уедешь. — Ну и ладно, ну и ладно, — подумала Надька, — надо было у этой одногруппницы номер телефона взять или хотя бы попросить напомнить, как её зовут. Впрочем, меня и во Франции ждут, и на Крымском пляжу комплименты. Да и вообще в Волгоградской области такие погоды разные. Это чтобы мы не грустили, что у нас нельзя заработать на путешествие. А тут тебе жара и песок по лицу, как в Сахаре, и смуглые ребята шуршат, как в Стамбуле. Погляди с путепроводного моста на Комсомольской на город — через грязный пластик Волгоград от туманного Лондона не отличишь. А уж выйди в степь в феврале — метёт, как в Арктике. Всё есть, только Земля у нас тут вертится в другую сторону, чем в тех далёких краях. — Ну и ладно, ну и ладно...