Евгений Фатеев об искусстве и не только

Команда Hot Singles посвятила арт-объект составу Уральского характера: Работа до талого, медь, сталь, стиль, в карман не за словом, а за потертой Е-картой, лицо недовольное, поведение небезразличное, в холод — в оперу, в тепло — в озеро, везде найти своих, везде стать своим, но остаться со своим Уральским кодом. Ищите на Уралмаше. Рядом со станцией метро «Уралмаш». Название: «Уральский код» Художник: Hot Singles in Your Area, г. Екатеринбург, Россия Адрес: пр-кт Космонавтов, 23 Фотограф: Евгений Комолов

Много говорят об уральской и особенно екатеринбургской идентичности. Разговоры это чаще всего весьма отвлеченные. Здесь про то, что важно, про гастрокод, про то, что мы едим. Уральскость...мы ее едим.

Пятничный чайник. Декоративный комплект "Лимоны". 1960-е гг. Автор - Медведев Сергей Евстигнеевич. Фарфор, роспись надглазурная. Дулево. Сергиево-Посадский государственный историко-художественный музей-заповедник. #совгравюра #пятничныйчайник

В романе привлекает и то, что я бы назвал «переходом Никанора». В общем-то история Никанора — это история дурака. Человека пылкого, банального, глуповатого, скованного сословными условностями. Чем-то его судьба напоминает злоключения еще одного классического дурака — Барри Линдона. Однако в третьей части Никанор вдруг превращается из дурака в плута. Литературоведы склонны объяснять эту метаморфозу тем, что писана она была другой рукой или вовсе стала поздним случайным вкраплением. Мне так не кажется. В этом превращении фиксируется как раз понятная и ожидаемая траектория. Порой видишь, что в самом написании этого текста происходит взросление и развитие самой русской литературы, самого русского языка. Роман стал уникальным ментальным портретом этого взросления, хотя создавался он долго — более десяти лет. Сам акт вылупления ловкого плута из яйца обычного романа воспитания и жизненной неудачи крайне примечателен. «Несчастный Никанор» — чрезвычайно значимый памятник русской словесности. Обретение романом автора должно было стать событием национального масштаба. Очень жаль, что оно осталось тихой радостью для крайне немногочисленного круга исследователей русской литературы XVIII века. Эпохальное издание книги в культовой академической серии «Литературные памятники» имело тираж 500 экземпляров. Всего. Интересно было бы сопоставить тиражи романа сейчас и в восемнадцатом столетии. Все чаще мне кажется, что мы сегодняшние «развиваемся» немного наоборот — куда-то обратно.

Назарьев Алексей. Несчастный Никанор. 1787-1789 гг. Именно в наши дни происходит таинство, даже мистерия обретения романом имени автора. Я всегда радуюсь этому, так как постоянно сталкиваюсь с какой-то хронической и уже почти патологической недономинированностью нашего наследия и вообще нашей культуры. Этим страдает не только история отечественной литературы, но и живописи, и музыки, и (особенно) дизайна. Да что там говорить! У нас есть образчики анонимного искусства русского авангарда — искусства гиперавторского, сверхтщеславного и честолюбивого. И когда хотя бы одну жертву извлекают из братской могилы русской анонимности, испытываешь огромное счастье. Прекрасный литературовед Татьяна Евгеньевна Автухович провела не просто исследование, а настоящее архивное расследование и определила автора. Им оказался Алексей Петрович Назарьев — межевщик, низовой сочинитель и поэт XVIII века. Хотя статус «низового сочинителя» теперь стоит пересмотреть, ведь он написал один из главнейших памятников русской до-словарной литературы. Роман публиковался буквально накануне исторической премьеры «Словаря Академии Российской». Этот труд стал и настоящим паспортом новорожденной имперской русской нации, и невероятной по величию филологической инженерией. Академики спроектировали идеальную текстовую машину, которой к тому же повезло: совсем скоро появился великий, божественный летчик-испытатель этого сверхзвукового аппарата — Пушкин. Я столь пафосен только ради точности. Наша широкая публика не очень понимает значение этого словаря, созданного кругом выдающихся русских интеллектуалов. Этот словарь на порядки значимее гораздо более известного словаря В. Даля, не учреждавшего, а скорее фиксировавшего языковой быт. Крайне символична дата выхода первого тома «Словаря Академии Российской» — 1789 год. Его смело можно рассматривать как Конституцию русского языка. «Несчастный Никанор» же является выдающимся памятником этому нашему дословарному языку — хаотичному, становящемуся, еще неуклюжему. Автор зафиксировал русскую речь в тот самый критический момент, когда она была невероятно пластичной, бурной, «непричёсанной», но уже отчаянно нуждалась в кодификации. Это снимок языка в естественной среде обитания, до того, как академические редакторы и цензоры хорошего вкуса начали отсекать просторечия, канцеляризмы и архаичные обороты. Читать роман сегодня — это как смотреть на неограненный алмаз, зная, что ювелирная мастерская Академии Российской уже открылась буквально на соседней улице. Книга читается вязко. Как и любой русский литературный текст XVIII века. Но вообще эта проза для сегодняшнего глаза и уха вполне читабельна. Стилистически она напоминает мемуары Андрея Болотова — там вообще много общего и похожего. Тогдашняя ментальность в романе словно сама себя разговаривает сквозь текст. Сам успех романа у публики объясняется его типичностью, подлинностью и, как сегодня говорят в креативной индустрии, «инсайтовостью». Роман обладает той самой дискурсивной скованностью, которая сегодня прочитывается как эдакая благородная литературная патина. Так и чувствуется, как автору приходится ворочать валуны только складывающейся русской литературной речи. В этой связи очень интересно сопоставить русское и европейское Просвещение. У нас язык Просвещения — только рождающийся, только нащупывающий возможности ясности и прозрачности, он еще полон языковых бабок-ёжек, духов и канцеляристских бесов. Наше Просвещение с языковой точки зрения куда интереснее европейского — гораздо более резвого, прозрачного, пустоватенького, вечно ускользающего, в котором разуму крайне трудно за что-то зацепиться. Наше Просвещение было сладостно-мучительной, яркой (хотя нами сегодняшними невероятно и необъяснимо недооцененной) родовой мукой великого дома бытия — великого русского языка. Оно разговаривает гулко, грузно, чудно, часто крайне многозначно, и это безумно интересно.

Пятничный чайник. Тут не совсем чайник. Я собрал замечательные осенние вещи от выдающегося мастера советского фаянса из Конаково Коковихина Николая Алексеевича (1936-2012). Они из разных наборов - "Осень" и "Бабье лето". Созданы они уже в 1980-е годы, но по духу и энергетике очень шестидесятнические. Все они из Тверской областной картинной галереи. #совфарфор #совфаянс #пятничныйчайник

Эта коллекция – собрание последних вещей последних людей, вещей, еще как обязательных к прочтению и пониманию, достойных усилия и работы, экономики и политэкономии памяти. Это собственно последние музейные, заслуживающие музеефикации и в принципе музеефицируемые вещи. Это те вещи, которых скоро больше не будет. Им на смену придут слепки и вариации вещной возможности. Мы уже живем в градиенте перехода к жизни в мире необязательных, ненадежных, не совсем настоящих вещей. Будут и уже появляются ситуативные вещи, вещный спам, вещная предельная кастомизация и индивидуализация.персонализация (здравствуй, грядущее индивидуальное искусство!). Вещность станет флюидной, текучей, обратимой, поправимой. Вещный мир перестанет нуждаться в музейном нотариате, удостоверении подлинности, реальности и даже настоящести. Пожалуй, более или менее музеефицированными будут вещи-реликвии. Но опять же чьи именно? Трудная судьба ждет вещи-ошибки, вещи-фейлы. «Ошибки» сотрутся в мистерии кастомного и индивидуального искусства. Современный мир не даст саму ошибку на откуп Судьбы, случайности, провидения. Поэтому спектакль ошибки будет не совсем настоящим. Коллекция Киркорова – фиксация и овеществление того прощального всплеска света, который испускают стразы, украшающие уходящий мир старых вещей. За коллекцией Киркорова наши музеи просто обязаны гоняться. На месте эрмитажников я бы методично и настойчиво обхаживал бы артиста, уговаривая его передать свою коллекцию в это великое музейное собрание. А теперь главный вопрос – достойна эта коллекция Эрмитажа? Ответ определенный и однозначный - безусловно да!

ФИЛИПП КИРКОРОВ КАК ВЫДАЮЩИЙСЯ КОЛЛЕКЦИОНЕР Вот если сегодня был бы жив Сергей Щукин, что бы он собирал? Напомню, в свое время, в аккурат дореволюционном и довоенном мире, он покупал самое радикальное и самое отмороженное европейское искусство. Именно благодаря ему (и еще Морозову) наши великие музеи, Эрмитаж и ГМИИ, обладают исключительными коллекциями Матисса, Гогена, Пикассо, Сезанна и других импрессионистов и постимпрессионистов. А что было бы сегодня? Что бы он коллекционировал сегодня? Вопрос абсолютно не праздный. Кстати, одно важное уточнение. Я имею ввиду обладание предметным, физическим, офлайновым, таким, которое можно потрогать руками, искусством. Так вот, что такое актуальное, на самом нерве и острие можно собирать сегодня? Худосочный, выродившийся и мгновенно уже устаревший и обратившийся (буквально) в мусор contemporary art? Я бы не советовал. Я понимаю, что сейчас вокруг этого откровенного надувательства наплодили кучу смешных и пошлых паразитов (дилеров, интерпретаторов, кураторов), которые пытаются развести дубоватых наших и не наших нуворишей, которые страстно желают «шоб как у людей», но даже эти несчастные счастливцы на ниве облапошивания своих сограждан тоже пообтесались и начали о чем-то таком подозревать. Уверен, Щукин на эту дешевку не купился бы. Вообще вся эта постмодернистская муть, архаика и хтонь отвратила бы его. Он был человеком витальным, жизнелюбивым, гимновым даже, любопытным, интересующимся. А коллекционировал бы он, пожалуй, самое актуальное сегодня материальное искусство – консюмер-арт, искусство на консюмеристской платформе, искусство потребления искусства. В наше время вещный дизайн, потребительские фреймы, чудеса и находки маркетинга – это тоже и прежде всего искусство, которое сразу же котируется, обладает особенной историей – историей волатильности, плавания капитализации, кардиограммой востребованности. Да, это искусство требует совсем по-другому звучащей истории искусства и даже искусствоведения, но такое обязательно появится, и далеко не обязательно, что оно будет создано людьми. Однако же именно это как раз и есть самое актуальное искусство. Уверен, Щукин покупал бы шкодные вещные дропы и кейсы, как эдакие дропы-перформансы, от MSCHF. Он покупал бы серии меченной «искусством» вещности вроде Bearbrick. Он бы. Благодаря своим ресурсам, проживал бы хайповые волны, по сути играл в малое или средних размеров инвестирование в вещное. Он играл бы в квестовое потребление серий и целостных коллекций. Он бы уже проживал собственное коллекционирование как вторую жизнь, фиксируя это проживание в медиа. Он был бы немного мета, над, за, но одновременно и внутри, понимая игровую природу всего этого. В итоге кто же сегодня один из актуальнейших и действительно находящихся на острие российских коллекционеров? Нужно признать, что это Филипп Киркоров. Из-за его чрезвычайной медийности даже широкая публика в общих чертах имеет представление о характере его коллекции. И это по-настоящему крутое и очень ценное (не только в монетарном смысле) собрание, которое совершенно точно не является памятником эксцентричности знаменитого поп-исполнителя, или его отражением его частного вкуса. Это в самом подлинном смысле коллекция, слепок, и драгоценная шкатулка, полная вещных грез последних людей, последних старых людей, последнего человечества. Эта коллекция – памятник тому последнему человечьему, что еще заслуживает овеществления. Это коллекция, которая фиксирует то вещное ожирение и ту вещную избыточность, - словом, то вещное барокко, которое уже скоро сядет на фитнесс и диету новой, нейро-, тотально цифровой эпохи. Эта коллекция – свидетельство ускорения пульса вещного мира, порождаемого последним человечеством.

Мы, екатеринбургский фестиваль уличного искусства "Стенограффия" и команда Hot Singles in Your Area (HSYA), сделали вот такие милые майонезные найки. Уральские найки. Их будет пока очень немного. Посмотрим, как пойдет. Неекатеринбуржцы наверное не совсем знают о том, насколько культовым у нас является местный майонез, произведенный ЕЖК. У него даже толком бренда нет))) Но мы все его едим. Некоторые даже называют Екатеринбург майонезной столицей. В Екатеринбурге этот майонез в рекламе не нуждается, как роллс-ройс или феррари))) Просто решили повеселиться в жанре консьюмер-арта. Кстати, сайт проекта здесь - https://uralcode.art/

📍 В Екатеринбурге знают, как работать с брендом города Майонез «ЕЖК» не просто знают, но и любят по всей стране. И он уже давно стал частью публичного позиционирования Екатеринбурга. Заметьте, что далеко не у каждой крупной столицы в стране есть такая фишка и устойчивая ассоциация! Знаменитая Стенография совместно с командой Hot Singles выпустили кроссовки, вдохновленные Провансалем — майонезом, который любят миллионы россиян. 🔵С удовольствием делюсь классным дропом Мне кажется, носить лого местных брендов с неожиданным и неочевидным креативом куда круче, чем давно приевшиеся зарубежные. Сейчас эти кроссовки нельзя купить, но можно выиграть — подробности уже тут.

Конкурс на звание самой майонезной семьи! Сделайте ироничный семейный кадр за столом по канонам ТВ-рекламы и выиграйте одну из 5 пар эксклюзивных кроссовок от «Стенограффии» и Hot Singles in Your Area. Работы принимаем с 19 по 26 октября. Все условия — в карточках.

Нам не нужен повод, чтобы проявить свою уральскую сущность. Вот кроссовки, в которых можно на тусовку, за продуктами, на работу, на свидание — в любой ситуации, когда хочешь показать, кто ты есть. Пусть знают.  Вместе с командой Hot Singles мы выпустили кроссовки, вдохновленные нашим всем — майонезом Провансаль. Их нельзя купить. Но первые пять пар можно выиграть, приняв участие в конкурсе. Все условия в следующем посте. Некоторые образцы придется поискать по городу, так что следите за нашими новостями — будем кидать подсказки.  Это первый дроп из серии, будут еще. Сайт проекта по ссылке: http://uralcode.art/ Фотографы: Кристина Чулкова, Михаил Яковлев Модель: Максим Лоскутов

«Леонид» ценен уж как минимум своей раннестью, до-войнаимировской лабораторностью, тем, как Отечественная война могла быть описана и представлена до великого эпоса Льва Толстого. Кстати, роман входил в библиотеку Льва Толстого, который писал осознанно анти-Леонида, нечто принципиально анти-беллетристическое. Как ни странно, роман Зотова именно этим и ценен. И казавшийся совершенно необязательным к прочтению беллетристический нарратив именно сегодня стремительно обрастает мясом ценности.

С одной стороны, роман Зотова – образчик русского романтизма, этого странно-неромантичного русского романтизма. Вроде бы это романтизм. Есть ходульно говорящий, немного блаженный, даже не совсем в себе, нарочито сумрачный главный герой. Тут все в порядке и как полагается. Но есть и замечательно поданный в диалогах самодур-помещик Силин, которого можно смело рассматривать как прототип Троекурова из «Дубровского» (вообще не стоит забывать о том, что роман Зотова вышел на год раньше пушкинского шедевра), и в первых главах как будто угадываются контуры творения Пушкина. Но зотовский сюжет гораздо причудливее. Автору пришлось превратить главного героя Леонида в почти предателя, почти коллаборанта, чтобы читатель легитимно увидел Наполеона. И тут очень важно остановиться на таком странном для современного глаза конструкте, как честь. В романе честь космополитична и операционна, предсказуема и глупа. Можно даже говорить о некой республике чести в тогдашней России и Европе, неком пространстве, кстати, весьма узком и не очень многолюдном, в котором разворачивался рынок чести, где ковалась ее, чести, ликвидность и капитализация, где работала своя культура отмены и даже банкротства. Эта республика не имела национальных границ. Это был странный мир чести, говоривший преимущественно по-французски. Для сегодняшнего глаза, тогдашняя разновидность чести была неизлечимой формой слабоумия, забавной формой самоубийства аристократии, эстетским мортидо. Честь была эдаким социальным и идеологическим декадансом по-настоящему аристократической Европы, этих унесенных наполеоновским ветром, стремительно надувшим паруса уже иного мира. Роман довольно часто напоминает очень длинную пьесу с несколько затянутыми ремарками. Дают о себе знать театральные корни писателя, который в историю нашей культуры вошел прежде всего как драматург и даже театральный функционер. И, надо это признать, диалоги автору очень удаются. Некоторые совсем самоценные, которыми наслаждаешься из любви к чистому искусству. «Леонид» имеет одно важное достоинство, которое можем оценить только мы сегодняшние – это какая-то наивная спонтанность, какой-то почти демонстративный дилетантизм. Роман заканчивается почти на полуслове. Причем такое своевольное завершение не является неким художественным приемом. Нет. Просто видимо «что-то случилось» - или планы поменялись, или время вышло, и все! – роман закончился, хотя мог бы еще длиться очень долго. Роман сегодня кажется эдаким странно роскошным, совершенно необязательным цветком уже истончавшейся тогда, потерявшей что-то главное и сущностное александринской эпохи. А потому он оказывается немного ничьим и неприкаянным. Наше остропрагматическое, очень функциональное восприятие искусства ведь до сих пор никуда не делось. Причем этим отношением мы обязаны отнюдь не только нашему прошлому красному почти-столетию, которое искало в своей тяжбе с Историей союзников среди великих, средних и малых мертвецов от культуры. Весь пост-александринский 19 век мыслящий и творящий (подразумевается праздный) класс изживал свою вину (якобы) праздности острой или не острой, но социальностью, искал модус социальной полезности, оправданности. Роман «Леонид» совсем не про это. Он про вообще, про уют, про… В нем еще нет той энергетики самооправдания, которая уже нужна была писателю даже в сороковые, или тем более в шестидесятые. В романе Зотова живет еще инерция александринского культа, который после декабристской драмы начал стремительно выдыхаться. «Леонид» - это еще один кирпичик в строительстве александринского цивилизационного, эпохального кода. А это очень важно, т.к. именно александринская эпоха стала местом жительства первого и настоящего русского эпоса – «Войны и мира». Отечественная война, шире – александринское четвертьвековое правление, - это первое наше по-настоящему обжитое, хорошо продуманное и придуманное, обставленное, освоенное и присвоенное эпическое пространство. Это время, нами культурно отработанное, обработанное, упакованное в аккуратную коробочку понятности.

Зотов Рафаил. Леонид или Некоторые черты из жизни Наполеона I. 1832 г. Это действительно самый неудобный роман для эдакого «идеологического» чтения. За последние более 200 лет в нашей культуре сложился канон идеологического чтения. Наверное потому что литература у нас, к сожалению, больше чем литература. Литература у нас работает много чем. Кстати, в том числе и философией, что, надо признать, не самым лучшим образом отразилось на ее истории и вообще на бытовании философии в российском обществе. Литература – это такое странное занятие для по большей части не самых умных, но самых эгоистичных и самовлюбленных людей. Бывает правда особенный такой литературный или поэтический ум, он к интеллекту отношения не имеет, это такой специализированный, профессиональный, операционный ум особого свойства. Но у нас от литературы ждут чего-то большего. Мы редко удовлетворяемся всего лишь литературой. Нашей литературе очень сложно путешествовать во времени из-за подводных камней «смыслов», «почему», «за кого», «свой\чужой» и прочего хлама. А в романе Рафаила Зотова слишком много того, что такому идеологическому чтению мешает. Во-первых, там слишком много верноподданичества. Скорее автоматического, эдакого верноподданического автоматизма, естественного для того времени, но все же. Хотя считать роман программным монархическим было бы совершенно неверно. Во-вторых, там (О! Боже) весьма сочувственно описывается Реставрация Бурбонов в пост-наполеоновской Франции, а это сегодня не комильфо. Даже среди правых. Бурбоны тогда действительно так ничего и не поняли, и ничему не научились. В-третьих, в самом начале романа дается положительный образ православного батюшки, а это в наши дни в нашем «образованном» обществе не очень приветствуется. Уже немало минусов. Но самое главное – это чистой воды беллетристика, которая и в наши дни занимательна, увлекательна и хорошо и легко читается. Такое у нас прощается очень немногим. Быть легким, легкочитаемым у нас до сих пор почти постыдно. Роман Зотова – это прекрасное, очень увлекательное чтение. Кстати, мой личный роман с романом случился в два зимних дня с морозцем и обильным снегопадом. Роман является хорошим, достойным и уютным украшением для послелетнего интерьерного существования. В «Леониде» отчетливо ощущается какая-то игрущечность, кукольность, ненастоящесть Наполеоновских войн. Чем же они были? Складывается такое ощущение, что Наполеоновские войны были эдаким галантным разговором великого выскочки со своими венценосными коллегами. В этом часто изысканном общении возникала необязательная, но весьма досадная деталь или подробность – гибли сотни тысяч солдат, настоящих, сделанных из мяса и оснащенных душой людей. Только в России Наполеоновские войны получили поправку на реальность. Русские попытались придать войне не всегда уловимое экзистенциальное звучание. Мы, русские, вообще склонны к тому, чтобы драматизировать. Мы всегда поправляем на экзистенцию все те ветра и мороки, которые надувает нам с Запада. Мы пристально всматриваемся в навеянное, и к даже необязательному, риторическому и этикетному относимся не дословно, а как-то бытийно. Так, когда-то мы слишком дословно поняли и приняли интеллектуальную риторику Маркса и решили по этому тексту и дискурсу жить. И Наполеоновские войны мы поняли, как войны, а они таковыми не были, точнее были не только ими, а чем-то другим. Именно поэтому император Александр перестал отвечать Наполеону на предложения о мире. Может все дело в том, что тогдашняя культура и западная, и наша не умели видеть войну? И роман Рафаила Зотова ценен тем, что он пытается, как может, преодолеть недостаточную рассказанность Отечественной войны. Он пытается в числе первых заставить тогдашний русский язык рассказать посредством Рафаила Зотова Отечественную войну. Он пытается рассказать о груде непогребенных тел убитых на Бородинском поле, о грустном пепелище сожженной Москвы и о жутком замерзании и варваризации Наполеоновской армии на обратном пути из Москвы, - но все равно получается…совсем не страшно, по-игрушечному, по-кукольному.

Пятничный чайник. Еще один замечательный и жутко интересный по дизайну шестидесятнический фарфор, сделанный в Краснодаре. Сервиз "Кубанские мальвы". 1968 г. Автор - Павлова Людмила Никифоровна, Фарфор, роспись подглазурная, роспись надглазурная, позолота. Краснодар. Краснодарский краевой художественный музей имени Ф.А. Коваленко. #совфарфор #пятничныйчайник

А Хельст реально хорош. Как мастер, он прекрасен. У него нет технических и ремесленных недостатков. Хельст просто волшебен в передаче вещности. Он очень хорош в портретности. Кстати, его работ очень немного на рынке. Их большая часть находится в институционализированных собраниях. Все его огромные полотна уже пристроены в государственные музеи. А Хельст хорош именно в них. Особенно в групповых портретах, которых вообще нет на рынке. Еще более редкими являются его странные картины, главная из которых находится в Эрмитаже. Вообще за Хельстом нужно ехать только в два музея – Эрмитаж и амстердамский Рейксмузеум. Эрмитажный «Новый рынок в Амстердаме» - это какой-то страннейший синтез всего лучшего малоголландского, это синтез и портретности, и натюрморта, и ситискейпа, и жанра…И споры об этой странной картине еще только впереди. И прощение. Нам пора уже простить Хельста за его успех. Простить и полюбить.