Неконфуцианская Корея

В предыдущем посте я упомянул пэкпан (백반, 白飯), что буквально означает «белый рис». В узком смысле пэкпан – это рис, сваренный без добавления злаков, то есть чистый белый рис. В более широком – это то, что на постсоветском пространстве, наверное, назвали бы комплексным обедом: рис, суп и несколько простых закусок. Именно этот расширенный смысл закрепился в городской культуре второй половины XX века и стал обозначать не столько продукт, сколько формат питания. Появление пэкпана тесно связано с индустриализацией и урбанизацией Южной Кореи в 1960-1970-е годы. По мере того как традиционная модель аграрной экономики уступала место капитализму и наёмному труду, изменилась и структура повседневного питания. Дом и место работы окончательно разделились, и обедать вчерашним крестьянам приходилось вне дома, поэтому пэкпан стал ответом на эту трансформацию. Примечательно, что «белый рис» исторически был символом достатка. В крестьянском доме его подавали только на праздники или в честь уважаемого гостя. Отсюда и некоторый элитарный оттенок – подобный тому, какой японские суси (суши) имели для россиян начала 2000-х. Однако с течением времени в городском общепите пэкпан приобрёл иной смысл – демократичный. Из еды для особого случая он постепенно превратился в обычную трапезу рабочего дня. Именно с таким пэкпан я познакомился в первый свой долговременный визит в Южную Корею. В студенческой столовой пэкпан был самым дешевым и одновременно самым разнообразно-доступным блюдом. Всего за 1 500 вон (в 2005 году) я получал бесконечный рефил риса, панчханов и супа. Надо сказать, что тётушки из столовой были совсем не против такого моего интереса, так как основная масса студентов почему-то предпочитала пэкпану рамён (сублимированную лапшу) и «тонкасы» (японизированный вариант шницеля). Так как пэкпан вырос из рациона корейских провинциалов, он несёт в себе и соответствующие региональные различия. На юго-западе в Хонаме (пров. Чолла) – обилие закусок и яркий вкус ферментированных продуктов; на юго-востоке в Йоннаме (пров. Кёнсан) – он более солёный и насыщенный; в средней части полуострова (провинция Чхунчхон) – чаще встречается умеренность и скромность подачи, а в моём любимом картофельном Канвоне практикуется простота и подчёркнутая естественность. Таким образом, пэкпан стал своего рода локальным маркером идентичности. Надо ли говорить, что хонамский и йоннамский варианты являются наиболее популярными… Сегодня пэкпан, все еще оставаясь форматом массового питания, постепенно уходит в прошлое вместе с выходящими на пенсию простыми тружениками, начавшими свой путь до превращения Южной Кореи в ультрасовременное постиндустриальное общество. Тем не менее само понятие продолжает жить как культурный феномен, постепенно перебираясь из общепита в обязательный рацион фабричных и университетских столовых. Исчезнет ли пэкпан? Я думаю, что нет, по крайней мере пока большинство корейцев будут предпочитать «американскому завтраку» из яйца, бекона и хешбрауна стандартный рис и суп.

Южнокорейски СМИ сегодня: 南男北女

Однако Кёндон – это не только про продукты и торговлю. Важно понимать, что рынки в Южной Корее всегда были пространством тех, кому не досталось нормальной работы. Провинциалы, приехавшие в Сеул в поисках лучшей доли, редко попадали на работу с фиксированным графиком и соцстрахованием. Они становились самозанятыми, подёнными рабочими, владельцами палаток. Исследования 1980-х показывают, что бывшие крестьяне массово оседали именно в неформальной экономике, в том числе в уличной торговле. Поэтому рынок Кёндон – это память о поколении, которое не интегрировалось в индустриальную Южную Корею, а выжило рядом с ней. Это про социальную мобильность, которая не состоялась. И про город, который всегда оставляет место тем, кто не вписался в официальный порядок. Вокруг него выросла целая инфраструктура заведений, удовлетворяющая простые житейские нужды тех, кто оказался на обочине южнокорейского общества. Например, тут есть несколько магазинчиков, торгующих просрочкой. Явление совсем не уникальное для постсоветского пространства, однако явно существующее в Южной Корее в серой (или даже чёрной) зоне, так как формально такой продукцией торговать нельзя. Здесь всё еще живы ресторанчики, подающие собачатину, и забегаловки для рабочей бедноты, специализирующиеся на «пэкпан» - комплексном обеде из того, чем Бог послал, основу которого составляет белый рис и суп (часто можно встретить в университетских столовых). Одно из самых популярных среди местных завсегдатаев заведение – кофейня «Бразилия», где 60-летние бариста флиртуют с 70-80-летними клиентами, звонко смеясь над анекдотами про Пак Чжонхи. А неподалёку от него приютился формат, исчезнувший в других уголках Сеула, - видеосалон с индивидуальными комнатами и материалами соответствующего характера, основной аудиторией которого являются пожилые одинокие мужчины. Однако неумолимое течение времени добралось и до Кёндона. Старейший местный кинотеатр (один из первых в послевоенном Сеуле) превратился в очередной сетевой Starbucks. На рынке начали появляться заведения с иностранными названиями и соответствующим меню. А в женьшеневых рядах из-за их запустения открыли центр для мультикультурных семей и общественное пространство в виде мини-библиотеки. Одним словом, если у вас есть время и желание – спешите окунуться в Сеул второй половины ХХ века, который скоро уйдёт также неотвратимо, как это произошло с Сеулом колониального периода или эпохи Чосон.

Сегодня, приезжая на станцию Чхоннянни, мы видим прежде всего огромное современное здание вокзала и универмага «Лотте». Здесь не только пересекаются сразу 4 линии подземки, но и останавливаются скоростные поезда KTX и ITX, идущие на восток – в Чхунчхон и к восточному побережью (Каннын, Тонхэ). Тут же – крупный автобусный пересадочных узел и стремящиеся ввысь новостройки от крупнейших дивелопперов. Одним словом, мало что здесь напоминает подуставший старый вокзал, грязные улочки рядом с рынком и район «красных фонарей», которые я застал в начале 2000-х. Однако именно здесь расположился один из самых колоритных сеульских рынков – Кёндон, возникший в 1960-м году и выросший буквально из послевоенной бедности корейского общества. Как только Сеул начал понемногу приходить в себя и перезапускать или выстраивать заново разрушенное в ходе нескольких штурмов и бомбардировок городское хозяйство, в город хлынул поток сельских жителей. Они везли с собой то, что умели производить: чеснок, перец, зелень, коренья, горные травы. Все эти товары концентрировались в районе транспортных железнодорожных узлов, каковым еще с колониальной эпохи стала станция Чхоннянни. Тут же на пустырях близ станции естественным образом сформировалась и площадка для сбыта, что и стало предпосылкой для появления рынка Кёндон. Однако современный Кёндон – это не стихийный базар, а т.н. рынок в здании (건물형 시장) – юридически оформленное акционерное общество. В этом и кроется некий парадокс, так как рынок – шумный, хаотичный, живой – немыслим без уличных торговцев «ночжомсан», однако они чаще всего ведут свою деятельность нелегально, что вступает в противоречие с регуляторными механизмами, действующими на рынке, и порождает конфликты с законными арендаторами Кёндона. Без ночжомсанов рынок как бы теряет пульс, с ними не может полностью действовать в соответствии с законом. Это классическая дилемма южнокорейского модерна. В подвале Кёндона торгуют рыбой и готовой едой. Одной из главных «фишек» здесь являются торговцы, промышляющие кейтерингом определенного типа – для традиционных корейских праздников и церемоний. На первом этаже – чеснок, перец, специи, то, что в 1960-е называли «рынком приправ». На втором этаже – женьшень и магазинчики традиционной восточной медицины. Когда-то Кёндон был настоящим центром женьшеневой торговли, однако сейчас здесь царит запустение. В новом корпусе рынка торгуют сушёной рыбой, медицинскими товарами и цветами. Тут можно попробовать то, что в обычном магазине либо вообще не представлено, либо есть лишь в виде имитации – пошлой подделки, рассчитанной на некорейского потребителя и максимальный срок хранения.

Коротко о сегодняшних настроениях в Южной Корее... (надписи на плакатах: Это приказ народа. Строго накажите Юн Соннеля! Смертная казнь. Максимальное наказание согласно закону)

[ВНИМАНИЕ СПОЙЛЕРЫ] Мрачное свинцовое небо, обшарпанные стены старых домов, грязные нечищенные от снега улицы в брусчатке, абсолютно плоский ландшафт и полное отсутствие японских праворулек и подержанных корейских автобусов. И посреди всего этого великолепия северокорейский ресторан «Ариран» и северокорейское генеральное консульство. Узнали город? Правильно, это Владивосток от Лю Сынвана, режиссера хита «Хюминтхы» (휴민트). Скажу честно, я не являюсь большим любителем кинематографа и уж тем более ни разу не писал рецензий на фильмы. Однако создатели «Хюминтхы» буквально заинтриговали своим обещанием показать «характерную для Владивостока прохладную и тяжёлую атмосферу» (블라디보스토크 특유의 서늘하고 무거운 공기). Поэтому пришлось идти смотреть… Кроме того, меня очень заинтересовал вопрос, отчего же фильм о Владивостоке не снять в самом Владивостоке? Несмотря на всю напряжённость политической ситуации культурные обмены вполне себе плодотворно продолжаются. Логистика? Есть вполне сносные рейсы с пересадкой в Пекине и Харбине. А оборудование вполне можно было и паромом отправить. Заодно и устройство порта бы изучили (там в сюжете есть пара сцен с ним связанных). Однако с первых минут фильма все становится на свои места. Русские мафиози выступают главным злом, которое коррумпировало даже северокорейского генерального консула. Ох уж эти русские… одной рукой продают северокорейских красавиц в сексуальное рабство на невольничьих рынках Москвы, а другой – приторговывают северокорейскими же наркотиками. Не уверен, что администрация города заинтересовалась бы продвижением столь специфичного образа города. Отдельно порадовал босс русской мафии, эдакая смесь Шамана и Ивана Данко из «Красной жары» с совершенно убийственным акцентом. Часть аутфита подручных босса, кажется, позаимствовали у героев «Джентльменов удачи». Впрочем, северокорейские товарищи тоже выглядят и говорят достаточно специфично… Я уже молчу про пыточную подвал Генконсульства КНДР, откуда периодически выносят тела несчастных замученных. И куда только полиция смотрит… Ну, а виды Владивостока… тут в целом и писать нечего. Попали только с нечищенными улицами, на мой взгляд. Но господин Лю – художник, он так видит. Запомнили ли таким Владивосток несколько сотен тысяч южнокорейских туристов, успевших посетить его до пандемии, остается под вопросом. Тем не менее, желаю всем удачного просмотра.

В современной Южной Корее все меньше внимания уделяют традиционным ритуалам. Молодежь старается использовать длинные выходные по случаю празднования Соллаль и Чхусока, чтобы отправиться в небольшое путешествие за границу или в пределах самой страны. А кто-то просто предается праздному безделию дома. Однако часть корейцев все еще почитает традиции и неизменно возвращается в дом старшего родственника для проведения «чеса» - церемонии поминовения предков. Конечно, существуют довольно строгие предписания о том, сколько должно быть блюд и какими они должны быть. Как нужно проводить церемонии, в какой очередности кланяться и тд. Однако в большинстве семей за долгие годы сложились свои привычки, которые они передают своим детям. Утром семья накрывает стол. Женщины хлопочут по кухне, мужчины сооружают алтарь. Фрукты, травы, рыба, мясо и, наконец, рис и суп с клецками «ттоккук». Глава семейства наполняет жертвенные чаши рисовым вином, выливает часть в посуду с песком и воткнутой в него веточкой - символом земли, так как из-за почтенного возраста (92 года) на Соллаль на кладбище ехать уже тяжело. Затем часть алкоголя отправляется в треножник с благовониями. Теперь, когда души предков привлечены, начинается их кормление, сопровождающееся поклонами. Сначала духи едят рис, потом мясо и, наконец, фрукты и травы. Для этого в соответствующие блюда по очереди кладут приборы. Каждый этап трапезы сопровождается двукратным поклоном. Когда духи насытились, пришло время употребить пищу по назначению и за стол садятся сначала мужчины, потом женщины. После трапезы приходит время поклониться хозяину дома и пожелать ему счастливого нового года. Этот момент самый приятный во всей церемонии для младших родственников, так как они получают «себэтон» - деньги в подарок. Ну, а когда все формальности соблюдены, можно и в «ют» поиграть, поставив на кон немножко из полученных в подарок денег. Вся церемония от начала до конца занимает около 2 часов. Все знают, что и когда им делать, поэтому нет ни суеты, ни толкотни. Старшие родственники получают внимание и уважение, а младшие учатся демонстрировать почтение и закрепляют урок позитивной мотивацией в виде «себэтон». Примерно так выглядит Соллаль в обычной южнокорейской семье.

Ну, теперь точно лошадь пришла. С Новым годом по Восточному лунному календарю!!

На всякий случай ссылка в Naver Map и адрес заведения тётушки Флориды (경기 화성시 향남읍 평2길 7-1). Пигодя там настолько вкусные, что я прихватил с собой пару десятков домой порадовать семью.

Приближается Соллаль, а вместе с ним и миллионы дедлайнов для подачи заявок на различные гранты и прочие подачки от капиталистической неолиберальной хунты, засевшей в правительствах так называемых развитых стран. Однако научно-познавательный зуд требует не только удовлетворения любопытства исследователя, но и демонстрации своих находок. Собственно, для этого данный канал и был заведён. И пока все обсуждают, как снимали мрачный Владивосток в Прибалтике, и предложение начать импорт дев из ЮВА на о. Чиндо, я вновь погрузился в неконфуцианскую Корею. В минувшую субботу я посетил чудесный город Хвасон, знаменитый своими промышленными предприятиями и мультикультурным населением. Посреди одного из его районов распустился пышным цветком прекрасный рынок Мансе, являющийся точкой притяжения для многочисленного мигрантского сообщества. Всего пару лет назад тут было некоторое количество заведений для русскоязычной диаспоры, в том числе точка хорошо известной многим «Imperia Foods». Однако, к своему удивлению, в начале 2026 года я ее не обнаружил. Как и монгольского ресторана, куда надеялся заглянуть, чтобы испить полюбившегося мне «сүүтэй цай» - чая с молоком. Фактически, единственным, кого я обнаружил на старом месте, оказалось небезызвестное кафе тётушки Флориды, знаменитое своими пигодя, камдя пигодя и кукси. Их даже по KBS недавно показывали. В то же время сформировалась целая улочка кафе и магазинов-пекарен со среднеазиатским характером, даже несколько потеснив многочисленные заведения представителей Южной Азии. Отдельный восторг вызвала загадочная кебабница «Ростовский парень». К сожалению, в столь ранний час (около 11 утра) разузнать подробности столь яркого и интригующего названия мне не удалось. Если кто-то знает подробности – обязательно напишите! Что касается «корёин маыль», то она расположилась тут неподалёку в квартале вилл, примыкающих к начальной школе Паран. Здесь особых изменений я не заметил, хотя число магазинов и кафе уменьшилось и здесь. Интересно, что несмотря на некоторый прирост населения, число обслуживающих его бизнесов с русскоязычными владельцами не только не увеличивается, но даже сокращается. Изучить причину данного феномена я сделал одной из своих исследовательских целей в нынешнем году. А пока, представляю короткую подборку видов на прекрасный и удивительный многонациональный район. На всякий случай ссылка в Naver Map и адрес заведения тётушки Флориды (경기 화성시 향남읍 평2길 7-1). Пигодя там настолько вкусные, что я прихватил с собой пару десятков домой порадовать семью.

Навеяло многочисленными постами о наступлении года Огненной Лошади. Ребята, потерпите, пожалуйста, до 17 февраля))

На фото - церемония встречи Нового года в Чхунчхоне (1 января 2026 года). Утренний холод, дым благовоний, простые подношения и очень плотное человеческое присутствие. Здесь нет шоу и внешнего блеска - только коллективное желание пройти границу года аккуратно, не спеша, с оглядкой назад и с надеждой вперёд. Такие моменты особенно хорошо напоминают, что традиция - это не реконструкция прошлого, а способ прожить настоящее вместе с другими. Хочется пожелать в новом году именно этого: внутренней устойчивости, ясности и ощущения опоры - в людях, в памяти, в собственных ориентирах. С Новым годом, уважаемые подписчики!

Где-нибудь в корейской глубинке, у хэчжанкукницы с неоновой вывеской или мандушной с вечно поднимающимся паром над кастрюлями, обязательно стоит она - Daewoo Damas. Синяя, побитая жизнью, но живая. Не для красоты, не для понтов, а для дела. Эта машинка - плоть от плоти корейской повседневности, хотя и изначально рожденная в недрах японских автомобильных дзайбацу под именем Suzuki Carry. Тем не менее - она рабочая лошадка, произведённая в Корее и для Кореи. Возила кимчхи, ящики с рыбой, баллоны с газом, коробки с лапшой, всё то, из чего и состоит реальная жизнь вне Сеула и его позёров на Каннаме. Шумная, тесная, небезопасная по современным меркам - и при этом незаменимая. Damas - это не про комфорт, а про выживание малого бизнеса. Про людей, которые встают в пять утра и закрываются далеко за полночь. Про экономику, которую не видно в статистике, но без которой она просто не работает. Такие машины постепенно уходят - нормы, стандарты, новые требования. Но пока они ещё встречаются на парковках у придорожных столовых, Корея остаётся узнаваемой не только по стеклу и бетону, но и по этой скромной, честной технике, сделанной для работы, а не для витрины.

В конце октября коалиция из более чем 100 общественных организаций Южной Кореи подала петицию к правительству с требованием о восстановлении транспортной доступности России. И вот, в конце декабря, Министерство земли, инфраструктуры и транспорта ответило формальной отпиской, из которой следует, что вся ответственность, оказывается, лежит на «оценке международного сообщества» и решениях международных организаций. При этом собственную позицию южнокорейские чиновники сформулировать не решились, не обозначив даже примерные временные ориентиры возобновления прямого авиасообщения. Особенно странно это выглядит на фоне громогласно объявленого продвижения Северного морского пути как национальной стратегии и переезда в том числе в этой связи Министерства морских дел и рыболовства в Пусан. Говорить о стратегическом присутствии в Арктике, не занимаясь отношениями с ключевым государством региона, - это как минимум непоследовательно. С кем будет Южная Корея Северный путь продвигать? С Норвегией? С Фарерскими островами?? А летать во Владивосток прямыми рейсами очень хочется. Надеюсь, что в новом году это желание, наконец, сбудется. Дедушка Мороз, помоги 🙏

Смотрите, какие подарки приготовила наша картофельная провинция к празднику! Всех с Рождеством!!! (По новому стилю)

Интересно также прозвучало обещание создать единую структуру, которая бы занималась вопросами адаптации этнических корейцев, приехавших из-за рубежа, поскольку сейчас накопилось огромное количество проблем, особенно связанных с адаптацией детей, приехавших буквально со всего мира. Главное, чтобы в рамках этого органа приоритет не стали отдавать какой-то одной группе зарубежных соотечественников, а работали над унификацией их статуса, не забывая про особенности потребностей отдельных групп. Пожелаем же господам чиновникам удачи в новом году и достижения всех намеченных целей!

В конце прошлой недели активно обсуждалось упоминание президентом Ли Чжэмёном «чосончжок» (этнических корейцев – граждан КНР), в контексте обеспечения равноправия в политике в отношении зарубежных соотечественников. Данный вопрос действительно давно назрел, так как деление этнических корейцев на классы в зависимости от страны их проживания, на мой взгляд, вряд ли можно считать удачной идеей. Конечно, у этого деления есть свои причины, в том числе негативный образ «чосончжок», который явно не способствует продвижению идеи равенства всех зарубежных соотечественников перед законом среди граждан Южной Кореи, а они, как известно, и являются источником власти (1-я статья Конституции). Да и Юн в рамках своей политики борьбы с коммуняками и их наследием всячески давал понять, что корейцам из Китая и бывшего СССР здесь не так чтобы очень рады. И вот, наконец, президент Ли говорит: хватит дискриминации, давайте будем проводить единую политику в отношении этнических корейцев. Правильные слова, которые давно хотели услышать те, кто подумывает о смене места жительства и гражданства в пользу «исторической родины», как принято в последнее время называть Южную Корею в данном контексте. Однако меня несколько обескуражили ответы главы ведомства, которое, казалось бы, создано для того, чтобы такими вопросами заниматься - Агентства по делам зарубежных соотечественников. Зачем было вилять во время ответа на вопрос о дискриминации отдельных групп соотечественников – непонятно. Можно было просто сказать: да, дискриминация существует, мы занимаемся этим вопросом. Кроме того, лично у меня сложилось мнение, что глава агентства как будто сам не до конца понимает, кто именно является объектом его заботы. Хотя здесь, возможно, всё дело в сложной терминологии. Ведь есть: «соотечественники, проживающие за рубежом», «граждане, проживающие за рубежом», а также отдельные группы соотечественников типа «чосончжок» или «корёин» (корё-сарам) и совсем уж монструозные – «соотечественники, проживающие в стране» или «иностранцы корейского происхождения». Последние уж больно напоминают «силлян ёкчхон» (身良役賤 или благородные по происхождению, но презренные по занятиям) периода Чосон. Несмотря на то, что вопрос объединения виз H-2 и F-4 снова прозвучал (причем из уст представителей агентства), о проблеме членов семей зарубежных соотечественников, которые не являются этническими корейцами, кажется, благополучно забыли. Пока активность госчиновников ограничилась по этому направлению невнятной попыткой объединить статусы F-1 и F-3, что, IMHO, является переливанием из пустого в порожнее, так как никаких прав, кроме совместного проживания, оба статуса не дают, фактически становясь серьёзной преградой для переезда в Южную Корею для «нечистых» семей. Видимо, это не считается дискриминацией по этническому признаку. Южнокорейское законодательство просто как бы намекает, что нужно выбирать себе «правильного» партнёра – этнического корейца (в стране или регионе, где их может и вовсе не быть), чтобы не испытывать потом проблем с возвращением в лоно «исторической родины». Отрадно, впрочем, что вспомнили о корейцах, проживающих в США, Канаде и Австралии, которые, судя по всему, получив гражданство этих государств, спят и видят, как бы поскорее вернуться на горячо любимую родину. Я тут проверил, число «возвращающихся» действительно растёт, причём очень бодро, особенно из США. Хотя злые языки говорят, что такое «статистическое» возвращение может быть связано с дороговизной медицинских услуг в странах исхода, а само возвращение – кратковременным и ровно на тот срок, чтобы данные услуги получить.