scheme of things

Как-то так повелось, что в этом канале накануне нового года появляется музыка, ну а поскольку с новогодним настроением у автора обычно так себе, то немножко заранее, чтобы никому сильно настроение не портить. В этом году пусть будет Tom Traubert’s Blues Тома Уэйтса. Jersey Girl, наверное, получше, но до оных теперь лететь с двумя пересадками, а On the Nickel даже по меркам Уэйтса слишком безнадежная. Tom Traubert’s Blues амбивалентная: свалить, конечно, всегда можно, но что-то уносишь с собой. Ну так и Новой год, в общем, такой же: настолько же новый, насколько и просто следующий. В общем, с наступающим.

А ето ваще огонь

Мечеть Явуз-Селим, Стамбул (есть идея сделать фото-рубрику еженедельной, чтобы отдохнуть от букв)

Завершилась полугодовая эпопея с перепридуманным в третий раз курсом по истории прошлого века. Рассказывать про него традиционным образом невероятно скучно, нарратив получается слишком западноцентричным и из него выпадают невероятно интересные сюжеты. А вот идти от ключевых тенденций к тому, как они проявлялись в конкретных страновых кейсах, напротив, очень любопытно. Большие концепты нужно лэндить и верифицировать на конкретных сюжетах, тогда напряжение между теорией и эмпирикой становится понятным, и достигается (в идеале) двойной познавательный эффект. Получилось охватить и японскую демографию, и ситуацию с мигрантами на примере Франции, и специфические кейсы мексиканского и южноафриканского авторитаризма, и очень непохожие социалистические проекты в Югославии и КНР, и войны нового типа на примере Боснии и Герцеговины, и особенности португальского колониализма, самого продолжительного из всех западных (по крайней мере из тех, что не имеют приставки нео-). Не знаю, что дальше будет с этим материалом (целевую аудиторию сменим точно), но было интересно. Во всяком случае явно познавательнее, чем «давайте еще раз обсудим послевоенный раздел Германии».

В тему и экзаменационный вопрос про волны демократизации в прошлом веке напрашивалась статья Фукуямы «Конец истории», как прекрасный маркер настроений, царивших в 1989–1990 гг. Но недооценили популярность другого автора со схожей фамилией, в итоге на экзамене могильщиком истории стал не Фукуяма, а Фуко. И ведь многие коллеги согласятся, что этот постмодернистский поворот схоронил историю как науку. Только на место Фуко поставили бы Хейдена Уайта, но это уже детали. Фуко как символ тоже вполне годится. Верно говорят, что истина порой выбирает неочевидные каналы доставки.

Все совпадения, конечно, случайны, да и история слишком хороша, чтобы быть реальной. Попробую изложить идею конспективно (воспринимайте как питчинг). Современные технические средства стали столь компактны, что обманывать экзаменаторов стало совсем просто. Но иногда подводят настройки звука в наушниках и общий уровень экзаменуемого. Так фраза помощника «новая экономическая политика, сокращенно — НЭП» может превратиться в «новую сокращенную политику». А доказать факт использования подобных средств сложно: студент ведь может более-менее честно ответить, что в ухе у него/нее просто сережка, а до экзаменаторов только вечером дойдет, что сережка — это может и не украшение, а сокращенный вариант мужского имени. Короче, сценарий понятен, попробуйте разыграть сценку в воображении. Но вживую, конечно, намного лучше. За то и любим устные экзамены. Это не архаика, это — классика. Занавес.

Из полусотни тысяч фото в телефоне удачных дай бог с десяток. Вот это одна из любимых. Могила неизвестного солдата в Афинах

Полезно иногда заглядывать в календарь Википедии. 21 декабря 2012 года – наиболее вероятная дата предполагаемого «конца света» по календарю майя, и в этот же день клип Gangnam Style впервые в истории набрал 1 млрд просмотров на ютубе. То есть в чем-то индейцы про «конец света» не ошиблись.

Обсуждение цифр и рейтингов с гуманитариями очень напоминает сцену из советского фильма «Мимино», в которой герой Фрунзика Мкртчяна произносит фразу: «У нас в Дилижане на кухне открываешь кран, вода течет, второе место занимает в мире». По какому параметру второе место и кто считал – не важно. Второе место в мире и всё. Ну прелесть же.

Интересно, есть ли адекватный русский перевод понятия conflict engagement? Вовлечение через конфликт вроде неплохо передает общий смысл, но если забить его в гугл, то в выдаче фигурирует какая-то абсолютная ерунда. Возможно, не прижилось на Руси-матушке. А жаль. Хорошая штука. Иногда только в ситуации конфликта понятны реальные потребности сторон и образуется пространство для проговаривания проблем. Главное, чтобы ситуация удерживалась в разумных рамках, тогда вполне возможны сценарии win-win. Вот с последним у нас очень часто большые проблемы. Мы конфликты не любим и избегаем их, обсуждать проблемные сюжеты не обучены. Сложно доказать, но на интуитивном уровне я почти уверен, что успех Европы в Новое время – результат высокой конфликтогенности региона, причем как внешней (между множеством разных политий), так и внутренней (между многими сословными и статусными группами). Невозможность ухода от конфликтов заставляет учиться цивилизованно их решать. А в России всегда было куда от конфликта сбежать.

Если бы у меня было время хоть на что-нибудь, то я бы с удовольствием разработал какой-нибудь небольшой курс по медленному чтению. В цифровую эпоху навык вдумчивого чтения атрофировался почти полностью, а это значит, что хорошие тексты просто лишились возможности передавать большую часть заложенных в них смыслов. В лучшем случае считывается какая-то фактография, да и та обычно вне контекста и всего того, что обеспечивает верную интерпретацию (это воспринимается как «шум»). Отсюда и массовая проблема непониманию прочитанного. Не новая, конечно, но явно прогрессирующая. Причин много, перечислять все лень, но главные очевидны: изменение формата бытования и потребления текстов и массовое писательство. Все это лишило тексты того сакрального статуса, который они имели еще совсем недавно, а вместе с сакральностью они лишились и соответствующего уважительного отношения. И ничем, кроме практики рефлексивного медленного чтения, этот недуг не лечится.

Какая-то удивительная путаница возникла вокруг проблемы плагиата. И происходит она от нежелания объяснять и разбираться. А проблема заслуживает того, чтобы её проговорили детально. Принцип «нулевой толерантности» к плагиату означает, что не существует никакого допустимого процента заимствований, т.е. эта цифра буквально должна быть равна нулю (zero, null). Это правильный принцип, но есть проблема: для определения плагиата мы используем технологии, которые нулевого значения не знают. Даже очень надежные системы зафиксируют какую-то мелочь, которая, не являясь плагиатом, испортит статистику: титульный лист, ссылки, библиография и что-то в таком духе. Очевидно, что все это обычно плагиатом не является (хотя некоторые любят воровать чужие ссылки), поэтому нужно решать, как с этим быть. И вот тут мы делаем необходимый, но очень опасный шаг: вводим понятие допустимого процента неоригинальности текста (почти повсеместная практика). Формально мы не отходим от принципа «нулевой толерантности», потому что плагиат в строгом смысле слова (который, кстати, и парафраз включает) не разрешается, но психологически это очень важный сдвиг, потому что в воображении появляется какая-то допустимая цифра, отличная от нуля. Эта цифра – не более чем поправка на алгоритмы системы выявления плагиата, но этот тонкий момент часто забывают разъяснить. А без должного разъяснения формируется впечатление, что что-то все-таки можно «заимствовать» без последствий. Но это не так. Допустимый процент заимствований в выдаче системы обнаружения плагиата не является санкцией на плагиат, это разные вещи. Понятно, что все это нужно объяснять еще в школе, но она у нас обучена как раз обратному: формализации критериев оценивания (привет ЕГЭ) и запихиванию в головы шаблонных конструкций (Ролан Барт бы прослезился от умиления, если бы узнал, как заставляют писать сочинения российских школьников). Но у нас часто и в университетах не объясняют, а это совсем беда.

Можно годами объяснять что-то людям про пользу правил и регламентов, важность соблюдения процедур и алгоритмов, но как только дело доходит до дела (сорри) и выясняется, что всё это должно ограничивать пространство волеизъявления конкретного человека, чтобы обеспечить возможность для нормального функционирования всех остальных (для того все это и придумано), то выясняется, что согласие и принятие теоретических положений совершенно не означало готовность применять все это на практике к самому себе. Какой-то зазор между теорией и реальными практиками, конечно, существует более-менее в любом обществе, но в нашем это даже не зазор, а тотальное отторжение. Правила принимаются ровно в той мере, в какой они обеспечивают индивидуальный комфорт, и отторгаются во всех остальных. Наше избирательное правоприменение – всего лишь производное от столь же избирательного правопризнания.

Отлично помню день, когда горел Нотр-Дам. Его тогда спасали всей запрещенной ныне социальной сетью: советовали парижским пожарным, как правильно тушить (common knowledge в наших краях, впитываемое с материнским молоком). А они почему-то не реагировали и делали все неправильно. Вместо того, чтобы поливать водой горящую крышу, лили её на стены. Ярость публики не знала пределов. Казалось, что вот он, давно ожидавшийся закат Европы. Великие предки оставили бестолковым потомкам чудо, которое они не в состоянии сберечь. Журналисты одного интернет-издания (тоже уже запрещенного) позвали в эфир известного медиевиста, который очень чувственно рассказал про потерю уникального памятника, тактильную память камней и что-то такое еще. Все окончательно приуныли (медиевисты-то точно знают, как тушить средневековые соборы). А французские рукожопы продолжали издеваться над публикой, напрасно расходуя спасительную жидкость на стены. Ох как все были на них злы. Потом, правда, выяснилось, что они делали все совершенно правильно и совсем недавно отрабатывали именно такой сценарий. Поэтому почти все, кто так переживал за судьбу храма, дожили до его открытия после реставрации спустя всего 5 лет после пожара (а если бы пожарные воспользовались советами "экспертов", то не дожили бы и их внуки). Потом началась пандемия, специалисты по пожаротушению памятников культуры переквалифицировались в вирусологов, и про эпик фейл как-то забылось. Но история поучительная: когда кажется, что специалисты делают какую-то контринтуитивную фигню, лучше помолчать. В наше время это уже не помогает сойти за умного, зато иногда позволяет не выглядеть полным идиотом.

В Южной Корее творится что-то очень странное. Уж очень она не похожа на страну, в которой государственный переворот такого формата может быть успешным, и даже просто очень не похожа на страну, в которой попытка такого наглого переворота вообще возможна. Нет бы еще инаугурации Трампа дождались, но при живом-то Байдене… Или у президента есть какой-то козырь в рукаве, или он просто идиот. Но при любом раскладе в политической системе есть какая-то уязвимость.

Если бы я добивался обязательного лицензирования какой-то просветительской деятельности, так это для психологов, которые вещают на широкую публику, использую для этого емкие форматы. Научное просветительство в принципе штука очень амбивалентная: её потенциальная польза велика, но реализовать этот потенциал невероятно сложно, потому что приходится радикально упрощать, а значит искажать. И очень сложно поймать правильный баланс. Большие форматы типа публичных лекций оставляют хоть какое-то пространство для важных оговорок, а вот малые, типа модных ныне коротких видео и записей в каналах, не оставляют такого пространства совсем, а значит там такого «безоговорочного идиотизма» будет еще больше. Этим любое просветительство страдает, в том числе историческое (может и больше многих других, у нас все-таки не так много конвенций, которые можно транслировать без оговорок). Но наибольший вред все-таки от психологов, которые изобрели какое-то дикое количество понятий, позволяющих их адептам выйти за пределы любой критики. Не сомневаюсь, что все эти газлайтинги и пэссив-агрешены в действительности существуют, но для их распознавания все-таки нужно обладать определенным профессионализмом, несколько большим, чем опыт чтения тг-канала очередного дипломированного непонятно кем психолога. Но про этот нюанс как-то забывают сказать и вываливают зрителям и читателям целый ворох модных ярлыков, которые можно развешивать на всех подряд, оставаясь белым, пушистым и продвинутым. В результате социальное взаимодействие просто сведется к бесконечному взаимному грумингу и весь прогресс на этом прекратится. Понятно, что прогресс не за счет газлайтинга и пэссив-агрешена осуществляется, и их из взаимодействия действительно лучше исключить, но беда как раз в том, что это беспорядочное «психологическое просвещение» может в принципе убить все форматы, в которых потенциально может возникнуть что-то похожее на негатив, а они полезны. На всякий случай еще раз подчеркну: речь не про непрофессионализм психологов и вредность их науки, а про последствия беспорядочного непрофессионального использования их понятийного аппарата. Достижения физиков-ядерщиков тоже могут быть очень вредны, но никто не бросается собирать ядерную бомбу на кухне после прочтения очередного поста в блоге. А вот с психологией такое бывает сплошь и рядом, и последнее время все чаще. Ваш токсичный бумер (точка)

Последнее время приходится писать столько букв, что их стройные ряды вызывают ужас, так что лучше картинки. Небольшая подборка черно-белой Венеции 2018 года.

Приросту аудитории «Одноклассников» впервые за пять лет нельзя не радоваться: с учетом возрастных характеристик пользователей этой соцсети он может свидетельствовать об увеличении продолжительности жизни.

Желающим приобщиться к языку Третьего Рейха – welcome to Telegraph. Виктор Клемперер в свое время проделал великолепную работу, я только немного обобщил, ужав содержание книги примерно в 350 раз. Ретроспективно сделать что-то подобное уже не получится: язык нацистских изданий и аутентичных эго-документов анализировать можно, но у него значительная часть материала собрана в живом общении с современниками, которые на этом языке говорили. Уникальное свидетельство эпохи. Нацисты, конечно, не изобретали новояза в оруэлловском смысле слова: не было никаких специальных институций, которые целенаправленно решали эту проблему, да и задачи такой никто не ставил (кстати, в прошлом году Ирина Мизинина написала любопытную книгу-фантазию на тему того, как мог бы выглядеть реальный учебник новояза). Но в одном они похожи: главная задача оруэлловского новояза заключалась в том, чтобы упростить (опростить?) язык настолько, чтобы мыслепреступление стало в принципе невозможным. «Язык Третьей империи» тоже скудный и убогий, выправляющий мысль в удобную режиму сторону. Но это все же, наверное, в большей степени койне, чем самостоятельный язык. Помесь обычного немецкого с тем арго, которое было в ходу у политизированных посетителей мюнхенской пивнушки Хофбройкеллер из отставных военных, сдобренного языком передовиц плохих газет (дальше многие и не читали). Тем не менее, он по-своему любопытен. Enjoy.