Рест • Спичка!!

БОЖЕ, КАКАЯ Я КРУТАЯ

Заслужил.

Ну.. мне лень нормально оформлять.. так что вот вам стикеры с моризаями

Какая красота!! Спасибо

Сладость!!!

Итоги тут @spichka_sixseven

Итоги июля, мяяу:

1. Ты в отношениях? – нет. 2. Хочешь отношений? – Наверное. 3. Тебе нравится кто-то? – Да. 4. Нравишься кому-то? – Наверное нет..? 5. Ты лучшая или худшая версия себя? – лучшая наверное💪💪. 6. На сколько процентов счастлива? – 40% 7. Хочешь изменить что-то в себе? – Да, по-прежнему тело. 8. Пьешь/куришь? – Неа. 9. Есть близкие друзья? – Да. 10. Внешность – 7/10 11. Характер – 4/10 12. Агрессия – 6/10 13. Желание общаться с людьми – 7/10 14. Хочешь что-то/кого-то вернуть? – Нет. 15. Желание умереть – 4/10 16. Учеба – Скоро блин. 17. Усталость – 8/10 18. Ревность – 8/10 19. Моральное состояние – 3/10 20. Физическое состояние – 3/10 21. Желание вести канал – 5/10

Пиздец.

Его руки неудержимо дрожали, когда он коснулся её лица — оно было ещё тёплым, но уже начинало остывать под порывами вьюги, и это уходящее тепло было самым страшным, что он ощущал в жизни. В её судорожно сжатой ладони он заметил маленький раздавленный кулон: стеклышко треснуло, но снимок внутри уцелел — их общая, снятая тайком, смешная фотография в фотоателье на Невском, которую он считал потерянной. Кровь текла сквозь его пальцы, смешиваясь с её кровью, и он вдавил её безвольную ладонь в свои ладони, пытаясь удержать ускользающее тепло, удержать её. Его взгляд на мгновение задержался на её лице — серые глаза были открыты, но смотрели уже не на него, а сквозь него, в то место, куда он не мог последовать за ней. Хриплый, дикий вой вырвался из его груди — крик, в котором смешались и ярость, и горе, и проклятие этому Богу и этому миру, который не позволил им быть просто мужчиной и женщиной. Он прижался лбом к её лбу, чувствуя, как снег тает на его горячей коже, и прошептал в её запекшиеся, разбитые губы: — Ты была права, Гин. Я действительно тебя убил. Пуля, сжатая в его пальцах, так и осталась лежать в кармане шинели — он взял её как последний, отчаянный аргумент, но она выбрала свой путь сама, заставив его стать лишь свидетелем её последнего, свободного падения. И теперь, когда он смотрел на её искалеченное, но всё ещё царственно‑прекрасное тело, с чёрными волосами, разметавшимися по снегу, как треснувшая смола, усыпанное снежинками, словно подвенечной фатой, он понял, что она не умерла — она просто стала частью этой метели, частью этого снега, который навсегда теперь будет кружить над Петроградом. Тихий, едва слышный звон — это с разбитого окна упал на снег кусок льда, и Мичизу поднял голову. Наверху, в пустом проёме, колыхались шторы, а где‑то вдали, на мраморной лестнице, уже слышались тяжёлые шаги и матерная ругань — красные отряды входили во дворец. Он поднялся, его колени ныли от холода и невыносимой тяжести содеянного, и, не оборачиваясь, пошёл прочь, в серую мглу переулка, оставляя на снегу кровавые следы. Тачихара уходил, оставляя её там, на осквернённых ступенях, в роскошной агонии старого мира, в ослепительной белизне зимы, где её кровь казалась самой алой, самой живой вещью, которую он когда‑либо видел и которую ему уже никогда не забыть. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Тачигин

Как моя мать смеялась… — она запнулась, судорожно сглотнув комок в горле. — Убей меня, Мичизу. Сделай это быстро. Твоей рукой будет милосерднее, чем их сапогами. Он отшатнулся, как от пощёчины, в его тёмных, миндалевидных глазах вспыхнула ярость, смешанная с невыносимой, животной мукой. Его широкая ладонь на её талии дрогнула, и он сжал её так неистово, что на бледной, незащищённой коже завтра расцвели бы лиловые синяки — если бы у неё было это «завтра». — Ты сошла с ума, — выдохнул он, голос его сорвался в хрип. — Я пришёл не казнить тебя, а вытащить. В Вологду. В Архангельск. К финской границе, пешком по льду, куда угодно. Ты будешь жить, Гин. Я требую этого. Слышишь? Требую. Но она лишь медленно, почти торжественно покачала головой, и её чёрные волосы, выбившиеся из пучка, скользнули по его руке тяжёлой, гладкой волной, холодной и плотной, как шёлк. — Я не хочу жить в мире, где у нас нет общего завтра, — сказала она тихо, глядя куда‑то сквозь него. — Где ты, со своей совестью и своим маузером, будешь убивать моих, а я, прячась по подвалам, буду оплакивать твоих. Между нами уже полегли сотни, Мичизу. Я не хочу, чтобы в этом списке было твоё имя или, не дай Бог, моё от твоей руки. Я устала. Я не могу больше. Она мягко, но решительно высвободилась из его объятий, и он позволил ей это, потому что в её серых глазах стояла такая холодная, абсолютная бездна решимости, что он понял — она уже покинула его. Гин подошла к высокому, в пол, окну, выходящему на Исаакиевскую площадь, где мороз нарисовал на стекле причудливые папоротники и цветы. Снаружи, в сером, мутном мареве утра, дымили заводские трубы за Нарвской заставой, а у Синего моста чернел приземистый броневик с красным флагом, забрызганным дорожной грязью. Её пальцы, тонкие и прозрачные, дрожа, коснулись тяжёлого бронзового запора с вензелями, обжигающе‑холодного на ощупь. Мичизу сделал судорожный шаг вперёд, но она взглянула на него через плечо — и этот взгляд, долгий и пронзительный, остановил его вернее пули. В нём была благодарность, глубокая, как океан. И прощание. Последнее прощание. — Ты говорил, что хочешь спасти меня, — прошептала она одними губами, и пар от её дыхания смешался с ледяным воздухом. — Тогда спаси меня от этой жизни. Отпусти. Резкий, душераздирающий скрип — старые петли створки, заледеневшие и не смазанные десятилетиями, со стоном подались. Ледяной, обжигающий ветер ворвался в зал, взметнув тяжёлые, пыльные портьеры, и на один миг Гин показалась ему чернокрылой птицей в белом платье, готовой к полёту. Она не колебалась. Она сделала шаг в пустоту с третьего этажа, и её фигура, маленькая и хрупкая, исчезла в снежной круговерти, не издав ни звука — только шелест шёлка и кружева, разрезавших воздух. Тишина длилась вечность. Бесконечную, сжимающую сердце вечность. А затем — глухой, влажный, тошнотворный удар снизу, о каменные ступени крыльца, от которого жалобно дрогнули хрустальные подвески люстры, и этот звон разнёсся по залу погребальным аккордом. Мичизу бросился к проёму, его пальцы судорожно вцепились в каменный подоконник, обдирая ногти. Он перегнулся через край, вглядываясь вниз. Она лежала навзничь, раскинув руки, словно пыталась обнять небо. Белое платье теперь было грязно‑серым от снега, а под её затылком медленно расползалась алая лужа, смешиваясь с талым снегом в розовую кашицу, которая тут же схватывалась ледком по краям. Чёрные волосы, рассыпавшись по булыжникам, легли на снегу, как трещины на льду, — резкие и неестественно чёткие, будто сама зима прочертила их по белому полю. Её череп был неестественно свёрнут набок, из‑под тёмной пряди сочилась алая кровь, а левая нога была вывернута под немыслимым углом — но этого Мичизу уже почти не видел сквозь пелену, застилавшую глаза. Он спустился к ней по чёрной лестнице за считанные секунды, обжигая руки о ледяные перила. Ветер хлестал в лицо мелкой ледяной крупой, но он не чувствовал боли. Мичизу упал на колени в кровавую кашу, его шинель мгновенно промокла от крови и снега.

🤍🤍🤍 🤍🔤арисовка😏😠 🤍🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 Серебряный свет зимнего утра сочился сквозь высокие арочные окна Мариинского дворца, ложась холодными, мёртвенными полосами на истёртый паркетный пол, исчерченный следами углей от буржуек. Хрустальные подвески огромной люстры, давно не знавшей свечей, тихо позванивали от сквозняка — тонкий, жалобный звон, похожий на плач. За окнами, в заснеженном, израненном Петрограде, дышала агонией Гражданская война: мир, который Гин знала лишь по обрывочным сплетням служанок и встревоженному, приглушённому шёпоту матери за плотно закрытыми дверями будуара, казался сейчас далёким, почти нереальным — как шум моря в раковине, привезённой когда‑то отцом из Крыма. Гин стояла у чёрного лакированного рояля «Бехштейн», касаясь ледяными, чуть дрожащими пальцами пожелтевших клавиш слоновой кости, но не извлекая ни звука — она боялась, что даже одна нота разрушит эту хрупкую, предсмертную тишину. Её белое платье, строгое и высокое, с глухим воротником, отделанным выцветшим брабантским кружевом, сливалось с сероватым мрамором стен, делая её похожей на призрак собственного прошлого, на тень давно угасшего величия. Тяжёлые чёрные волосы, гладко зачёсанные назад и собранные в низкий пучок, резко контрастировали с бледностью её лица, а серые глаза — прозрачные, холодные, как невский лёд в декабре, — смотрели в никуда с той пугающей отрешённостью, которая бывает только у людей, уже всё решивших. Она ждала. И он пришёл — не через тяжёлую парадную дверь с золочёными орлами, а через узкую восточную галерею, которую когда‑то, в другую эпоху, использовали для слуг. Мичизу Тачихара двигался бесшумно, почти растворяясь в густых тенях гладких коринфских колонн; его природная, хищная грация позволяла ему ступать по скрипучему паркету так, что ни одна половица не выдала его присутствия. Его шинель, красноармейская, из грубого, колючего сукна, топорщилась на плечах и пахла едкой смесью порохового нагара, махорки и уличного мороза, а на поясе, потёртом и заскорузлом, висел тяжёлый маузер в деревянной кобуре — нелепая, чужеродная вещь среди хрусталя, фарфора и остатков позолоты. Он смотрел на неё так, как смотрят на угасающую звезду поздней осенью: с жадной, отчаянной нежностью и бездонным, выворачивающим душу пониманием того, что её далёкий, холодный свет никогда не будет принадлежать ему. — Ваше императорское высочество, — произнёс он с едва заметной горькой усмешкой, и его голос, хриплый от долгого молчания и простудного кашля, прозвучал в гулкой пустоте зала как одиночный выстрел. — Я больше не великая княжна, Мичизу, — ответила Гин, не поворачивая головы. Её голос был прозрачен и ломок, как первый лёд на Неве в ноябре, — в нём не было ни страха, ни истерики, лишь бесконечная, звенящая усталость. — Здесь давно нет империи. Есть только я, и вы, и эта комната. И этот холод. Он подошёл ближе, сокращая последние шаги между ними. Его пальцы — покрытые шрамами от осколков шрапнели и жёсткими мозолями от винтовочного приклада — сжали её тонкое, почти бесплотное запястье. Контраст был чудовищным, почти непристойным: его кожа — грубая, обветренная, с въевшейся в поры грязью окопов, её — почти прозрачная, пергаментная, с синими, как реки на карте, прожилками вен под тончайшей кожей. Мичизу притянул её к себе резко, рывком, и Гин ощутила запах его крови — старой, запекшейся бурой коркой на воротнике, и новой, свежей, сочившейся из‑под наспех намотанной повязки на плече, пропитывая сукно липкой влагой. — Ты не можешь здесь оставаться, — прошептал он, касаясь потрескавшимися губами её виска, чувствуя, как быстро и неровно пульсирует жилка под его поцелуем. — Через час, может, меньше, сюда войдут. Голодная, пьяная солдатня. Они не будут смотреть на твои титулы, Гин. Они сорвут с тебя это платье, а потом твою голову насадят на штык. — Я никуда не уйду, — ответила она, и впервые в её голосе, звонком и хрустальном, прозвучала сталь — закалённая, беспощадная сталь обречённых. — Эта комната — всё, что у меня есть. Эти стены помнят, как я училась танцевать мазурку.

Вполне возможно

РЕБЯТА ЭТО РЕАЛЬНО Я

Засоряю канал. Но без этого никак.

Легенда у меня в админах.. как мне повезло

Здравствуйте У ВАС ЕЩЕ ОДИН АДМИН ТЕПЕРЬ ХАХА