Рест • Спичка!!

🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🌟🌟🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 Коллаб с Вареником. 🌟🌟

Они сидели на бетонном парапете канала. За день плита напиталась весенним теплом, но к вечеру уже начала отдавать его обратно в сырой воздух. Вода внизу казалась чёрной и маслянистой, в ней дрожали полосы заката — свинцово-серые с одной стороны и густо-персиковые у горизонта, там, где солнце умирало за силуэтами многоэтажек. Пахло стоячей водой, влажным камнем и, если повезёт с порывом ветра, нагретым асфальтом с дороги. Где-то в пробке надрывно сигналил водитель, но звук тонул в общем городском гуле.

Читать полностью. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Чуаку

Привет фанаты, как дела?

👀👀.

Вы видите этих сладеньких мориспичек?

😘😘.

И ещё. Мне очень нравится это делать. Я надеюсь нужные люди всё заметят👍

Это🤯

Спичкалы головного мозга

НЕ СПРАШИВАЙТЕ. Нашла смешные отзывы на песню, и заметила интересные совпадения в никах у некоторых🤔🤔

🔤🔤🔤🔤🔤 🔤🔤🔤🔤🔤🔤 ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️ 1. @c_coeure — Япония, эпоха Эдо 1603-1868 гг 2. @dobro_pojalovat_v_rau — Великая Отечественная война 1941-1945 3. @Comfort_Shintian —Бразилия 17-18 века. (Коллаб с @dia_fantasy_10) 4. @sanctissimuss — Россия, 2010 года 5. @araithinks — Англия 1658-1668 гг 6. @unlini — Норвегия 1528 год 7. @glaza_a_vnutre_colnze — Польша, период правления Сигизмунда I Старого 1506-1548 гг. 8. @getto_1666_ebashit — Швейцария, 1580-1650 гг. 9. @akage5158 — Индия, период правления династии Гуптов 10. @bsdVibien — Испания, период правления Филиппа III 1598–1621 11. @behemothshome — Египет, 2055–1650 гг. до н. э. 12. @chthoniancorner — Италия, 1348-1358 гг. 13. @Spichka_So (я, позор) — Серебряный век в Петербурге 1905–1917 гг. ❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️❤️ 1. @lensikkises — Русь X век 2. @krysavchashke — Россия, 90-е 3. @r0uta — Франция, XVIII век 4. @dia_fantasy_10 — Бразилия 17-18 века. (Коллаб с @Comfort_Shintian) 5. @alttety — Персия, начало ХХ века Всем спасибо за ивент! (Цифры это порядковые номера, они не означают места)

Резкая мотивация была что-то сделать🤯🤯🤯 Тик ток: https://vm.tiktok.com/ZN8N8W6K2/

Ура, зарисовка. 65 реакций, 20 комментариев.

Я — что истина в петле. Мы не сошлись во мнениях, — улыбка тронула его губы, но вышла жалкой, изломанной. Куникида шагнул вперёд и, взяв его за подбородок, повернул лицо к свету. Прикосновение было требовательным, жёстким, но в этом жесте, вопреки его воле, сквозила забота. — Ты когда‑нибудь прекратишь играть в эту игру? — спросил Куникида тихо. — В какую? — В игру на выживание. Ты сам себя убиваешь. — А может, я просто хочу посмотреть, как долго ты будешь приходить за мной, чтобы меня остановить. Это был удар под дых. Куникида замер. Он понял, что Дазай всё это время манипулировал им, проверял его, раздвигая границы дозволенного, как мальчишка, ломающий игрушку, чтобы посмотреть, что у неё внутри. — Это жестоко. — Это жизнь, — ответил Осаму спокойно. — Ты живёшь в мире, где всё расписано: долг, честь, семья. А я живу в мире, где за окном — октябрь, который скоро станет кровавым. Ты слышишь меня? Кровавым. Твоя Елена не спасёт тебя. Твои деньги сгорят в топке революции. И тогда, может быть, когда у тебя ничего не останется, ты поймёшь, каково это — быть мной. Куникида отшатнулся, словно Дазай ударил его. В его словах была та жуткая, пронзительная правда, которую он гнал от себя все эти месяцы. Этот человек, стоящий перед ним в грязной рубашке, был его зеркалом, его тайным страхом и единственным, кто видел его без маски. Доппо схватил Дазая за плечи, прижал к стене. В этом жесте была не ярость, а отчаяние. Кривая штукатурка осыпалась за спиной Осаму. — Я не хочу тебя терять, — прошептал Доппо, уткнувшись лбом в его висок. — Я не хочу, чтобы весь этот хаос поглотил тебя раньше времени. — Но я уже давно поглощён, — ответил Осаму, впервые за вечер позволяя своим рукам скользнуть по спине Куникиды. — Я — часть этого города. Я — его сырой подвал, его призрак, его фантомная боль. Ты не можешь забрать меня отсюда. — Я мог бы. — Куда? Доппо, я никто. Они стояли так долго, обнявшись посреди холодной комнаты. В окно стучал мокрый снег, превращая Петербург в размытое серебристое пятно. Весь мир сжимался до этих двух фигур: одна — олицетворение рушащегося порядка, вторая — хаоса, который этот порядок поглотит. Куникида ощущал, как сквозь тонкую ткань рубашки бьётся сердце Дазая. Неровно, быстро, словно птица в силках. — Останься сегодня, — тихо попросил Дазай. Впервые за всё время их странной связи в его голосе не было ни насмешки, ни позы. Только усталость и просьба. — Не могу. У меня ужин у отца. — Ты понимаешь, что рано или поздно тебе придётся выбирать между мной и ними, — сказал Осаму, отстраняясь. Куникида посмотрел на него. Выбор уже был сделан. Давно. Просто он слишком боялся в этом признаться. Он снял перчатку, положил её на стол и взял руку Осаму. Тонкую, ледяную, с длинными пальцами пианиста и следами ожогов от спичек. — Я приду завтра, — пообещал он. — Завтра может не наступить, — сказал Дазай с той самой улыбкой, которая убивала Доппо каждый раз. Куникида вышел на тёмную улицу. Поднял воротник. Ветер с Финского залива бил в лицо, неся запах моря и гниющих водорослей. Он шёл и думал: сколько ещё таких вечеров отпущено этому городу? Этой стране? Им? Эпоха догорала, как папироса в длинных пальцах Дазая. Красиво, дымно, обречённо. И в этом пепле Доппо чувствовал себя живым. Впервые по‑настоящему живым. И от этого было ещё больнее. 🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 #зарисовка #Кунизаи

Распущенность — единственное, что ещё заставляет сердце биться сильнее в этом городе, построенном на костях. Их связь началась той же ночью, хотя Доппо сам себе не признался бы в этом до самого утра. Они оказались в каморке Дазая, снимаемой у спившейся вдовы на Каменноостровском. Комната была завалена книгами, листками с переводами, окурками. Пахло пылью, опиумом и одиночеством. И в этом хаосе, среди обшарпанных стен, Куникида впервые за долгое время позволил себе быть не аристократом, не «представителем благородного семейства», а просто Доппо. Горячим, живым, полным противоречий человеком. Дазай был как открытая рана, и Доппо, сам себе удивляясь, искал в этой ране извращённое утешение. Теперь же, спустя полгода, глядя на серую Неву, Доппо чувствовал, как вместе с осенним ветром в его ухоженную душу проникает сквозняк беды. Из соседней комнаты доносились приглушённые шаги — Елена, дочь генерала в отставке, с которой у Доппо была помолвка. Помолвка, о которой договорились родители, пока он ещё учился в корпусе. Милая, образованная девушка, читавшая Шницлера и игравшая Шопена. Она была подходящей партией, идеальной хозяйкой будущего салона. Она была прошлым, настоящим и будущим, положенным по статусу. Но в тусклом стекле окна Доппо видел не её отражение, а другое лицо — с кривой ухмылкой и глазами, полными мрака. Он ненавидел Дазая за эту зависимость. За то, что его собственная безупречная логика разбивается о сбивчивые теории Дазая. За то, что этот выродок, этот шут, носящий маску безумца, видел его насквозь. — Ты думаешь, что твой идеальный мир, твои расписания и твоя честь защитят тебя, — говорил Дазай, лёжа на смятой простыне, закинув руку за голову и глядя в потолок. — Но ты не учёл одной вещи. Однажды по Неве пойдут айсберги, Доппо. Не от Ладоги, а от человеческих сердец. И тогда твоя идеальность никому не понадобится. Ни мне, ни тебе. — Очередная твоя поэтическая чушь. — Нет, метафизика. Люди устали быть счастливыми. Им надоело верить. А без веры, сам знаешь, начинается самое интересное. Доппо тогда лишь отмахнулся. Но сегодня слова Дазая звучали в нём набатом. 1913 год. В воздухе и правда пахло не только дымом, но и безумием. Самоубийства поэтов, бесконечные спиритические сеансы, где барышни впадали в транс, газетные статьи о «закате Европы». Говорили, что скоро будет война. И от этого все жили словно в лихорадке, торопясь насладиться последними каплями уходящей эпохи. Куникида взял с подзеркальника цилиндр и трость с серебряным набалдашником. Он знал, куда идёт. Он всегда знал, что идёт к нему, даже когда давал себе зарок больше не переступать порог этой зловонной мансарды. Он шёл пешком по Невскому. Витрины Елисеевского сверкали, извозчики щёлкали кнутами, у входа в синематограф толпились студенты. Красивая, блестящая столица. Но где‑то там, за кулисами, в грязных подворотнях, уже неслись пьяные песни рабочих, а на чердаках собирались те, кто готовил будущее, которое сметёт этот серебряный блеск. Миновав городового, Куникида свернул в переулок. Здесь фонари горели тусклее, мостовые были завалены мусором. Он толкнул облезлую дверь, поднялся по скрипучей лестнице. Дверь в каморку Дазая оказалась приоткрыта. Изнутри тянуло холодом и запахом гари. На пороге стоял Осаму. Он был без сюртука, в одной белой рубашке с расстёгнутым воротом, худой, как щепка. В руках он держал обгорелую спичку, а на полу, среди вороха исписанных стихами бумаг, стояла пустая чернильница, рядом валялся огарок свечи. — Я сжигал свои стихи, — сказал он, не поворачиваясь. Голос звучал глухо, как из склепа. — Знаешь, каково это — смотреть, как слова превращаются в пепел? Куникида закрыл за собой дверь и опустил трость на подоконник. — Зачем? — Потому что слова больше не нужны. Скоро будут говорить пушки, Доппо. И поверь, их аргументы будут не в твою пользу. Дазай наконец обернулся. Его лицо было измождённым, под глазами залегли глубокие тени. На левой щеке виднелся свежий кровоподтёк. Куникида невольно сжал кулаки. — Откуда это? — Небольшой диспут в трактире с одним господином. Он утверждал, что истина в вине.

🖤🖤🖤 🖤🖤🖤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 🖤🖤🖤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤🔤 Петербург, 1913 год. Поздняя осень. Воздух в Петербурге был не просто холодным — он казался густым, как патока, пропитанный невской сыростью, гарью заводских труб и тем терпким запахом увядания, который свойственен только северной столице на изломе эпохи. Свинцовое небо давило на чугунные крыши, заставляя город съёживаться, кутаться в туманы, прятать бледное лицо в поднятые воротники шинелей. Доппо стоял у высокого стрельчатого окна своей квартиры на Английской набережной и смотрел, как по гранитному спуску к Неве сбегает, подгоняемый ветром, ворох багряных листьев. В комнате было тепло — в изразцовой печи уютно потрескивали берёзовые поленья, но этот домашний уют казался ненастоящим, картонным, как декорации в театре Комиссаржевской, где давали модную нынче декадентскую пьесу. Куникида был одет с иголочки, но без излишней вычурности: сюртук из тёмного английского сукна сидел безупречно на его сухощавой, подтянутой фигуре, но сам он держался слишком прямо, натянуто, словно носил не одежду, а доспехи. Воротничок белел безупречной линией, манжеты с запонками из чёрного оникса холодно поблёскивали при каждом сдержанном жесте. Он должен был испытывать гордость. Его отец, действительный статский советник, сумел занять место под солнцем, отстроить этот дом. Доппо унаследовал не только состояние, но и безупречную репутацию, обострённое чувство долга и невесёлую складку меж бровей, которая залегла слишком рано, делая его лицо похожим на маску, сошедшую с гравюры строгого классика. Но мысль, пульсировавшая в голове, как жилка на виске, была далека от идеалов порядка. Эта мысль имела имя — Осаму. Дазай Осаму, о котором в их кругу говорили шёпотом, с той особой смесью брезгливого любопытства и трепета, с какой говорят о городских сумасшедших из высшего света, о медиумах, вытряхивающих из рукавов тайны мёртвых, о предсказателях, сулящих скорый конец. Он был для Доппо наваждением, болезнью, от которой не было лекарства в аптеке. Впервые Куникида увидел его на «Башне» у Вячеслава Иванова, на очередной «среде», куда его затащил знакомый офицер, увлекающийся теософией. Среди бледных барышень с распущенными волосами и манерных юношей с папиросами в длинных мундштуках Дазай казался случайно забредшим с улицы призраком. Он был одет небрежно, даже вызывающе: поношенный сюртук, шейный платок, повязанный нарочито артистически, а на ногах — стоптанные ботинки, нечищеные уже много дней. Его лицо, красивое и одновременно отталкивающее, было болезненно‑бледным, а глаза — тёмными и бездонными, с той странной, пугающей искоркой, которая заставляет трезвомыслящих людей отводить взгляд. Дазай говорил о смерти. Не как о пугающем конце, а как о сладостном избавлении, как о любовнице, с которой он назначил свидание. Он рассуждал о том, что мир — лишь зыбкая декорация, а единственная реальность — самоубийство, но не как акт отчаяния, а как высшая форма искусства. Куникида, воспитанный на строгих принципах конфуцианства и утилитаризме Спенсера, слушал его с глухим раздражением. Он был готов вскочить, выкрикнуть, что всё это — бред, поза, недостойное смакование слабости. Но что‑то в этом человеке, в его тихом, чарующем голосе, в его отрешённой, почти нечеловеческой улыбке приковало Доппо к месту. Словно он случайно заглянул в бездну, и бездна в ответ поманила его. — Вам нравится наблюдать за страданиями? — спросил он тогда Дазая, когда гости разбрелись и они остались вдвоём в углу, где на столике стояла пепельница в виде эллинской амфоры, полная окурков. — Мне нравится смотреть, как люди пытаются это скрыть, — ответил Дазай с неискренней, лёгкой улыбкой. — У них это так забавно получается. Особенно у таких, как вы. Вы весь — воплощённое «надо». Вы, наверное, даже спите по стойке смирно. Доппо сжал челюсти. — В отличие от некоторых, я не считаю распущенность проявлением гениальности. — А вы пробовали? — Дазай бесцеремонно перегнулся через стол, сокращая расстояние. От него пахло дешёвым табаком и чем‑то сладковатым, тревожным, как запах увядших лилий. — Зря.

Я ТАКАЯ ПЛЮС ВАЙБ