Около Солженицына

К жителям города на Неве Я слышал, что в Вашем городе готовится референдум о возвращении ему названия «Санкт-Петербург» (а исторически-то «ПитербурХ»?) Я хотел бы тоже подать голос и убедить Вас, что этого звучания возвращать не надо. Оно было в XVIII веке навязано вопреки русскому языку и русскому сознанию (Как и город на Урале, его устроителем В.Н. Татищевым хорошо звавшийся «Екатерининск», был утверждён петербургскими бюрократами — «Екатеринбург»). Переименование в 1914 году «Петроград» было вполне разумным, и оно верно, если считать город названным в честь императора. (Если же хотели сохранить, как исторически было, в честь Апостола Петра — то естественная русская форма: Свято-Петроград). И может быть, это решение по важности должно быть обсуждено не только жителями Вашего города, но и всей России. Александр Солженицын. 28.IV.91 г.

Пояснений не требует. История снимка: привычных вещей (Зимний, Биржа и т. д.) мы не снимали. И вдруг в последний день я сообразил, что без Главного Штаба альбом будет не альбом! И из окна дребезжащего трамвая щелкнул 1/500, и сейчас же заслонил автобус, а потом повернул наш трамвай.

Я знаю, что произведения мои кажутся иным слишком острыми, обнажающими то неприятное в нашей истории и современной жизни, о чём в литературе почему-то хотят умолчать. Но если писателю не дано выразить боль и тревогу, если писатель не может быть для своего общества кибернетической «обратной связью», то такой писатель не нужен, а литературу заменит косметика. Только вовремя указанная и названная болезнь может быть излечена, а загнанная внутрь - разъедает.

Ваш роман опубликован быть не может. Вы пишете, что книга ваша написана искренно. Но искренность — не единственное условие для создания современного художественного произведения. Ваш роман — книга политическая. Вы не правы, когда пишете, что роман ваш — произведение только художественное. Ваш роман враждебен советскому народу, его публикация принесет вред не только советскому народу и государству, но и всем, кто борется за коммунизм за пределами Советского Союза, всем прогрессивным трудящимся и в капиталистических странах, всем, кто борется за мир. Роман принесет пользу нашим врагам. Вы знаете не хуже нас, как велико сейчас международное напряжение, какая напряженная борьба идет сейчас между двумя системами. <...> Я не читал вашей книги, но я внимательно прочел многочисленные рецензии, отзывы, в которых немало цитат из вашего романа. Вот видите, сколько выписок я сделал из этих рецензий и цитат. <...> Зачем же нам к атомным бомбам, которые готовят против нас наши враги, добавлять и вашу книгу? Ее публикация поможет нашим врагам. Этим мы лишь увеличим жертвы. Мы призваны укреплять государство и защищать народ, зачем же нам печатать ваш роман?

Твардовский предложил ему — в максимально деликатной форме, ненавязчиво — подумать о замечаниях Лебедева и Черноуцана. Скажем, прибавить праведного возмущения кавторангу, снять оттенок сочувствия бендеровцам, дать кого-то из лагерного начальства (надзирателя хотя бы) в более примиренных, сдержанных тонах, не все же там были негодяи. Дементьев говорил о том же резче, прямолинейнее. Яро вступился за Эйзенштейна, его «Броненосец „Потемкин“». Говорил, что даже с художественной точки зрения его не удовлетворяют страницы разговора с баптистом. Впрочем, не художество его смущает, а держат те же опасения. Дементьев сказал также, что автору важно подумать, как примут его повесть бывшие заключенные, оставшиеся и после лагеря стойкими коммунистами. Это задело Солженицына. Он ответил, что о такой специальной категории читателей не думал и думать не хочет. «Есть книга, и есть я. Может быть, я и думаю о читателе, но это читатель вообще, а не разные категории... Потом, все эти люди не были на общих работах. Они, согласно своей квалификации или бывшему положению, устраивались обычно в комендатуре, на хлеборезке и т. п. А понять положение Ивана Денисовича можно, только работая на общих работах, то есть зная это изнутри. Если бы я даже был в том же лагере, но наблюдал это со стороны, я бы этого не написал. Не написал бы, не понял и того, какое спасение труд...».

1973, 31 августа — появление в газете «Правда» письма с осуждением «антисоветских действий и выступлений А. И. Солженицына и А. Д. Сахарова», подписанное в том числе и Бондаревым. Декабрь — поездка в Италию. 1973 — 1975 — выпуск издательством «Молодая гвардия» первого собрания сочинений писателя в четырех томах. 1974 — переезд в новую квартиру на Ломоносовском проспекте, 19. Январь — участие в публичной травле А. Солженицына (публикация 27 января осуждавшей писателя заметки в американской газете «Нью-Йорк таймс»). 18 марта — награждение орденом Трудового Красного Знамени. 1975 — избрание депутатом Верховного Совета РСФСР.

Я намеренно озаглавил свою статью призывом Солженицына к советской интеллигенции, потому что речь в ней пойдет именно о случаях лжи. <...> Оправдание своим поступкам такие люди всегда находят. «Нужно было кормить семью». «Я заблуждался, теперь у меня открылись глаза» и т. д. (Впрочем, их обычно никто ни о чем и не спрашивает). Порой мне кажется, что глаза у таких людей открываются в самолете, летящем в Вену. Приспособленчество, пытающееся сыграть на антикоммунизме, не менее противно, чем приспособленчество советское. <...> По моим наблюдениям, здесь, на Западе громче всех кричат именно «бывшие». Жили в СССР не очень-то храбро, но, перелетев границу, они вдруг превратились в могучих борцов. Им, имевшим в СССР машины и дачи, творческие дома и др. всяческие льготы, приходится нелегко.

За прошедший год вышли в свет — на Западе — две книги «Архипелага ГУЛага». Эта замечательная работа в немалой степени заполняет зияющий провал в отечественной истории. Однако: 1. «Архипелаг ГУЛаг» — документально-художественное исследование. По условиям его создания, оно неизбежно неполное, отдельные случаи, возможно, недостоверны — и то, и другое в высшей степени корректно оговорено самим автором. Необходимо дополнить его другими материалами.

2 февраля 1969 г. Книга Солженицына «В круге первом» — это другой круг, место работы технических специалистов, где лучше кормили, а потому не хватало женщин. Мы такого не знали, особенно те, кто пилил, копал, работал в шахте, плотничал. Нам не давали мяса, и мы думали только об одном — наесться и отдохнуть, потому что мы были голодными и усталыми. Стащить еду! Вот что было главное! Конечно, и здесь нужно было быть осторожным, было много стукачей и бригадиров. И нужно было выйти из барака утром «без последних», последнего пинали ногами. 3 февраля 1969 г. С. описывает муки свидания, разговора. Я о таком не знаю, я никогда не получал «свидания». В лучшем случае, очень редко видел таких, кто получали. 5 февраля 1969 г. Почему С. не приходит в голову, что письмо можно послать нелегально. Тем самым теряется ценность большой энциклопедии. Но из-за этого прекрасная книга, 70 лет в России не писали подобной, именно вследствие своего энциклопедического характера, неполная. Например, того, что я описал, у него не найти — разве что намеками. 7 февраля 1969 г. Нет! Это только первая часть большой Энциклопедии. Эта книга действительно дантова, и это действительно только первый круг. Спецлагерь. Откуда Нержин и 20 товарищей в конце отправляются в более глубокие круги ада. Жаль, что немецкое издание называет это романом. Это вводит в заблуждение. С. пишет энциклопедию, ровно в середине XX столетия, подобно тому, как на исходе Средневековья Данте об аде христианского мира — и о том, как туда попадают люди. Интересно также, что в 1950 году требовался какой-то повод для ареста. Не только группа, как в 1937-1938-м. 5 октября 1969 г. Солженицын: «Раковый корпус II» Как будто пока писал книгу, он учился писать. Первая крупная сцена — только в 7 главе 2-го тома: сцена Демки — Аси. Но по-настоящему крупная — в 10-й главе: диалог Костоглотова и Шулубина. И потом роман уже до конца хороший, примерно 120 последних страниц романа. Возможно, это первый роман С. (исключая то, что он писал в лагере). Еще не достиг «Ивана Денисовича» и некоторых своих новелл. Из того, что было после этого, выше всего «В круге первом». В «Раковом корпусе» он только пытается дать набросок микрокосмоса, а «В круге первом» уже с дантовой силой рисует целый мир. 25 декабря 1971 г. Солженицын «Август четырнадцатого» Как он пишет в послесловии, с 1936 года, с окончания средней школы, главную задачу всей своей жизни он видел в том, чтобы написать эту (и последующие) книги. У меня нет оснований не верить, и всё же не верится. После нескольких отличных рассказов, после одного хорошего и одного великолепного романа — такую плохую книгу? Плохо написанный, бесконечный и длинный памфлет, в котором спор с революционной интеллигенцией, но также с «Войной и миром» Толстого с самых крайних славянофильских, монархических позиций. И, вдобавок, в политическом отношении неудачно, выбрав самую плохую с военной точки зрения ситуацию, когда русская армия вела боевые действия не на собственной земле, а на земле противника. И пишет тогда, когда с военной точки зрения у него, собственно, не может быть никаких претензий: Кёнигсберг сегодня — Калининград. Во всяком случае, часть Комсомола с радостью приняла бы это, даже в том случае, если одна из главных проблем для автора, что сегодня у них еще нельзя с большой буквы писать: Бог.

12 ноября 1969 г. В «Литературной газете» тихо-скромно сообщено о решении об исключении А.И. Солженицына из Союза советских писателей. Решение принято Рязанским Областным Отделением ССП и утверждено ССП РСФСР. Как своевременно и умно! Печатать «роман» Кочетова «Чего же ты хочешь?», этот шедевр псевдолитературы, и в те же дни исключать из ССП лучшего русского писателя нашего времени! Установив танковый коммунизм в Чехословакии, нужно крепить «кочетовский дух» в рядах соотечественников. * * * Недавно умершего К.И. Чуковского, между прочим, потому так тихо похоронили («убрали»), что он будто бы сначала хотел свою дачу в Переделкине оставить Солженицыну. Однако, дача не принадлежала лично Чуковскому. Тогда он, по слухам, «сам построил» для Солженицына дом (где? чуть ли не на своей же территории в Переделкине) и едва ли не приобрёл для него автомобиль. 21.XI.1969 г. Окончил чтение романа Кочетова «Чего же ты хочешь?» («Октябрь», 1969, №№ 9, 10 и 11). Чрезвычайно выразительное, обнажённо-резкое впечатление. «Роман», конечно, находится полностью вне художественной литературы. Написан крайне плохо, скороговорочкой, неряшливо, грубо. Язык — какое-то месиво из просторечно-фельетонно-газетного. Всё надумано, всё поучает, разносит, истребляет, клеймит. В фигуре «писателя» Букатова — эталон морально-политического и идейного героя — автор, едва ли не пытался создать что-то в роде «коллективной автобиографии». Множество почти откровенных инвектив, прямых выпадов по адресу Твардовского, «Нового мира», Ильи Глазунова, Евтушенко, Солженицына, академика Семёнова, Варги, Вознесенского. Прямое обвинение Пастернака, Мандельштама, Цветаевой — их, мол-де, зарубежные антисоветчики подсовывают нам, чтобы оттеснить литературу социализма! 8 октября 1970 Какой-то иностранный корреспондент связался с Солженицыным. Тот будто бы сказал, что он с радостью узнал о присуждении ему премии, принимает её как дань русской литературе и, если ему будет предоставлена возможность, то он сам готов прибыть в Стокгольм к 11 декабря (кажется к этой дате) для того, чтобы самому принять эту премию. Вот коллизия! А наши умники Солженицына из Союза советских писателей исключили, произведения его фактически изъяты из обращения, новых произведений не издают. Теперь, вероятно, ничего умнее не придумают, как предложить ему поехать в Швецию за премией, если он сам того желает, но обратно в СССР не возвращаться. «Скучная история» с Пастернаком повторяется. В 1970 г. мы всё в той же позиции, что и в 1959 г. Воистину: ничему не научились — и ничего не забыли.

Имена этих писателей можно связать целой сетью параллелей и контрастов, хотя у Солженицына Мережковский не вызывал особого интереса. По собственному признанию, он «несколько раз начинал и бросал» читать его книги. <...> Что же касается созерцательности русского характера, то Солженицын, пожалуй, оценивает ее жестче. При чтении «Маленьких мыслей» Мережковского он отметил согласием и такой фрагмент: «Русские ничего не делают — с ними все делается». «Маленькие мысли» из сборника Мережковского «Было и будет» Солженицын прочел вслух 3 марта 1969 года и сделал некоторые замечания, которые я тогда же записала. Это был период, когда Александр Исаевич приступил к «Августу Четырнадцатого», уже без отвлечения на другие работы. Подзаголовок книги Мережковского «Дневник. 1910—1914» привлек его внимание, и он выбрал последний раздел сборника, более всего похожий на дневниковые записи. Впрочем, это был дневник мыслей, а не дневник событий. <...> Общее его заключение о «Маленьких мыслях» было неблагоприятное: «Скучно, малозначительно». Однако более десятка фрагментов ему понравились. Из всех рассуждений о религии и Евангелии Солженицын отметил одобрением только одно: «Христос никогда не смеялся? — Да, в Евангелии нет смеха, но на всем улыбка». Из российской темы он выделил следующие фрагменты: «Ужасный звук гармоники,— сумасшедший смех и плач вместе,— вся Россия». Знаком восклицания, т.е. активного согласия, отмечена горькая запись: «Когда долго не видел Россию, то каждый раз удивляешься, как она несчастна. Хуже мы или лучше других, но, наверное, несчастнее всех». Русскую пейзажную зарисовку сразу повернул по-своему. У Мережковского: «Я иду проселочной дорогой в поле. Пахнет мятой, пылью, дегтем и зреющим овсом. По этому запаху я и на том свете узнаю Россию». Александр Исаевич с жаром заметил: — Жалко, что нет лошадей. Еще в 20-е годы были лошади. Как хорошо это! <...> Не согласился он с мыслями, окрашенными в мрачные тона, так как всегда был человеком бодрого, победительного склада и любил повторять: «Моя тональность до мажор». Прочитав у Мережковского: «Половая любовь — поединок впотьмах» — заметил: «Что-то уж очень мрачно...»

Дорогой Александр Исаевич! Я был счастлив узнать сегодня о Вашем переходе из нашей ужасной родины в свободный мир. Рад я и тому, что Ваши дети будут ходить в школы для людей, а не для рабов. Только теперь я могу поблагодарить Вас за письмо от 16 мая 1972 года с приложенным к нему обращением в Шведскую академию. Ваши слова глубоко меня тронули. Если до сих пор я Вам не отвечал, то лишь потому, что уже давно взял за правило не писать в Советскую Россию, чтобы не подвергать дополнительной опасности своих доброжелательных корреспондентов. Ведь для большевистских властей я какой-то чешуйчатый дьявол, о чем в России догадываются далеко не все. Сомневаюсь, что даже Вы читали мои стихи, статьи, рассказы и такие мои романы, как «Дар», «Подвиг», «Приглашение на казнь» и особенно «Под знаком незаконнорожденных», в которых я еще с мерзостных ленинских времен не переставал высмеивать мещанство советизированной России и обрушиваться на ту самую злобную жестокость, о которой пишете Вы и о которой теперь сможете писать свободно. Газеты никак не могут решить, в какой стране Вы поселитесь. Но если Вам случится побывать в Швейцарии, сообщите мне, и мы встретимся. Я никогда не выступаю с официальными «политическими» заявлениями. Но в частном письме не мог удержаться от того, чтобы приветствовать Вас. Жму Вашу руку, Владимир Набоков

Ал.Ис. дал новую редакцию романа прочесть нескольким своим друзьям. Ал. Ал. Угримов сказал, что жарили цыпленка на одном вертеле, потом вынули вертел и вставили совсем другой. Цыпленок вроде тот же, да не тот. Всё и знакомо и другое. Я говорила, что прежняя платформа приемлема для разных сторон, а здесь — на первых же шагах такое противодействие. Солженицын: «Что же, там я всё обкатал, взял готовый сюжет из их кинофильма (дело врачей), а я должен будоражить, всё время по краю лезвия (это говорится уже не первый раз), пусть и неприемлемо. Для меня другого нет, то — не мое. Пусть спорят и думают».

С раннего детства влюбленный и в стихи Лермонтова и в его личность - таил надежду когда-нибудь, когда-нибудь побывать в Тарханах. И вот теперь, на склоне лет, с благоговением побывал здесь. И проникся духом, видом, атмосферой этого дивного места, которое так вложилось в натуру поэта и его стихи. В наше трудное время и после стольких разорительных бурь, прошедших над Россией, - еще можно радоваться, что этот чудесный уголок нашего Отечества так чудесно еще сохранился, хотя и ветшает. Спасибо всем, хранящим заповедник.

Не все теперь соглашаются помнить, что нынешнее разорение страны истекает ещё из 1930 года. За коммунистические десятилетия оно уже упёрлось в полный хозяйственный тупик. Увы, и с 1985, как на словах схватились выздоравливать, то — не лечили, а разваливали дальше. А когда взялись наконец за необходимую реформу, то повели её необмысленно, и за четырнадцать месяцев народ и вовсе повергнут в нищету и в отчаяние. В такой момент особенно опасно пойти на лихие политические повороты. И прежде всего — утерять курс на полномочную власть Президента, избранного всенародно, стоящего вне партий и выше их. Да, Россия, при её размерах и многообразии, — не может существовать без сильной президентской власти, никак не слабей, чем в Соединённых Штатах. Опыт государства парламентского — на Западе достигался веками. Сегодня его у нас — и близко нет. Эффективная демократия не может существовать без терпеливого построения снизу, от местных самоуправлений и от уровней провинциальных к уровню всероссийскому. На это уйдут десятилетия. А чтобы выбираться из провала, нам нужна устойчивая форма государственной жизни. Речь идёт не именно и только о Президенте Ельцине, не именно и только о сегодняшнем составе Верховного Совета, — речь идёт о примере надолго вперёд, о таком соглашении, при котором Россию не шатало бы от каждого дуновения. <...> Депутаты не смеют швырять народную судьбу в игралище корыстных голосований. Как и Президент с министрами не должны, не могут пренебрегать уже годичным стоном народа, что реформа ведётся не так. И когда люди сброшены в пропасть нищенских забот — неужели время совать им невнятные вопросники референдума о статьях конституции? И уж вовсе не ко времени сейчас — устраивать выборы в одноразовое Учредительное Собрание и месяцами заседать, вырабатывая идеальную» конституцию. (Весь 1917 год и вырабатывали «идеальный» избирательный закон — и окончили как раз к октябрьскому перевороту.) Да, брежневская конституция — не руководство к народной жизни, она и составлена была для государства извращенного. Но, я согласен с Вами, вера в спасительность нового текста Конституции — не для нашего провального состояния. Если сегодняшние избранники сколько-нибудь сострадательны к народу — они будут искать не торжества над ненавистным «противником» — но устойчивого положения государственного руля, которое дало бы нам выйти из бури. А что у нас сейчас? Скороспелые политики не очнутся о народном горе, а ведут яростные битвы в стратосфере, не в силах отвлечься от своихличных неприязней. А тем временем идет массовый, невиданного размаха разграб и дешёвая распродажа российского добра, страну в хаосе растаскивают невозвратимо.

21 февраля, воскр. ...Саня следит за всеми извивами Верх. Совета и Президента: обойти Референдум? не обойти? Он - губителен несомненно, но и заклинило так, сам себя Ельцин загнал в угол, - что, похоже, не миновать Референдума. Ночь минувшую Саня тревожно спал, а утром: "Знаешь, если всё же будет Референдум, - я ведь должен к нему, до него - сказать. Ведь решают на 100 лет вперёд, какой России быть, ведь для неё президентская власть необходима, кто б там ни был, а если скатимся к парламенту-размазне, к республике парламентской, а не президентской, - конец России". 1 марта, пнд. День начался звонком посла Лукина: съезд ещё не объявлен, но будет наверняка, Хасбулатов рассылает повестки на 9-10 марта... Положение - совсем скверное, проигрывает Ельцин, ладно бы - себя самого, но - статут, институцию президентства. Центр, перед прошлым съездом готовый на сотрудничество с Ельциным и обманутый им, - потянулся вправо, а там же одни красные. (И т.д., о чём и мы с А.И. ежедён говорим.) Просит голоса А.И.: "Похоже, что момент уже такой, без тяжёлой артиллерии не обойтись". А.И. и сам был готов писать воззыв, если будет референдум объявлен. Обсудили, решили, что форма обмена письмами, которую предложил Лукин, - единственно приемлемая. - Позвонили в ответ, поговорил А.И. с послом. Теперь будем ждать письма от него - и тогда только А.И. напишет своё, хотя оно уже с кончика пера скапывает. 2 марта, вт. ...Посол прислал, факсом, своё письмо. А.И. принёс спустя час свой черновик, читать. 4 марта, чтв. ...Кончили письмо (еще 2-3 штриха, поправили), - отослали Лукину. Его план: напечатать в многотиражной газете и прочесть по TV, - пусть, мол, Карякин, скажем, прочтёт (на что А.И. охотно согласился) - Несколько раз говорила с В.П. по телефону - как будто всё утрясли к вечеру. 9 марта, вт. ...По Московскому радио несколько раз уже читали письмо А.И., и общий глас: что "всё - так, попадание точное, в яблочко". (Саня был доволен, но сказал: "Попадание - в сегодняшнее яблочко, это хорошо, но главное: в этом тексте есть дыхание Истории, это останется".) 11 марта, чтв. ...Второй день Съезда - ещё худший балаган, все предложения Ельцина отклонены без рассмотрения, речи оскорбительны, после требования импичмента (деп. Челноков) Ельцин встал и ушёл. Москвичи говорят о съезде с отвращением. Раскат письма огромен: станции радио читали и цитировали беспрерывно в течение 3-х дней, кого бы ни интервьюировали - всем задавали вопрос о письме - и все отвечали полным одобрением (только Г. Попов сказал, что если б А.И. был тут и видел своими глазами - он был бы иного мнения об идее Учредительного Собрания).

Святослав Ободовский был так устроен, что не только не уклонялся от ответственности, как очень склонны русские натуры, но напротив: лишь где видел ответственность, хотя б и в стороне, - туда кидался, и не прошенный, и не позванный, впрягался и лез на рожон. Он знал, что всякое дело сметит и организует Рок его был: избирать пути не общие, всегда свои собственные, всегда поглотительные для сил, иногда и опасные для жизни. быстрей, точней и успешней другого смертного человека. И все другие тоже быстро угадывали в нем это свойство, и все дружно толкали его на самое трудное. На любом инженерном заседании, съезде, ученом совете несло Ободовского выступить со своими проектами, и проекты эти тотчас всех увлекали, за что его звали то сиреной, то златоустом, и всюду тотчас он был избираем в бюро, в комитеты и на осуществление. Появлялся ли он в иркутском Общественном Собрании, клубе интеллигенции, или в Географическом обществе, - едва послушав ораторов, он не мог не выступить с оспариванием и поправками, а после выступлений не могли его не избрать!

Никогда я всерьез с Солженицыным не общался, но иной раз на ходу словцом перемолвиться приходилось. <...> В третий раз он попросил у меня сигарету. Я удивился: "Неужели вы курите?" (Я думал — уважительно, — что ничто человеческое ему не свойственно.) Он улыбнулся смущенно и сказал: "Иногда, когда не работаю".

12 ноября 1976 Подготовка тома рассказов для Собрания сочинений заставляет меня задуматься: отчего я сейчас не могу написать новых (чтобы прибавить)? Уровень мой ничуть не ниже, чем был пятнадцать лет назад, иные рассказы я правлю уверенной рукой. Но вот что: пришлось бы не только переменить письмо, литературные приёмы (письмо отточенное, лаконичное), не только переменить цель (меньший диаметр изображения, тончайшее просеивание всех подробностей), но пришлось бы переменить и самого себя, переменить ритм и взгляд на вещи. Сегодня перейти к рассказам, с тем разгоном, что я взял, и с темой, что во мне живёт, — это значило бы признать, что старость пришла, и остановиться. У меня почти нет сомнений: если Бог даст мне долгую старость — придёт минута, когда я откажусь от Узлов, произведу эти три перемены — и снова буду писать рассказы (непременно очерки, вещи, увиденные в странствиях по России).

"Труд", 29 августа 1991 А. Солженицын не комментирует Если верить сообщению газеты «Вашингтон таймс» от 27 августа, нью-йоркские журналисты пытались выяснить мнение живущего в штате Вермонт писателя Александра Солженицына о событиях, столь быстро и резко изменивших политическое лицо Советского Союза. К телефону подошла его жена и ответила, что ни Александр Исаевич, ни она сама не хотели бы пока ничего комментировать. «События еще не окончены. Каждый час происходят изменения. Нет смысла комментировать то, что находится в процессе развития», — сказала Наталья Солженицына. "Новое русское слово", 14 сентября 1991 Солженицын хранит молчание В пятницу газеты «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк пост» выразили единодушное удивление тем, что лауреат Нобелевской премии по литературе Александр Солженицын никак не отреагировал на бурные события недавнего времени, произошедшие в Советском Союзе. В письменном ответе на вопросы, заданные ему агентством Ассошиэйтед Пресс, «вермонтский затворник» подчеркнул, что события развиваются с такой быстротой, что любые его комментарии устарели бы через неделю. Александр Исаевич добавил также, что «он не считает возможным комментировать события, к которым он лично призывал и которые предсказывал еще в конце 60-х годов» (обратный перевод с английского. — Ред.) «Вашингтон пост» сообщает также, что писатель не выразил желания вернуться на родину, обвинение в «измене» которой с него до сих пор не снято властями. The New York Times, 15 сентября 1991 Solzhenitsyn Predicts He'll Return to Russia Aleksandr Solzhenitsyn said today that recent events in the Soviet Union made it certain that he would return home, but he restated his long-held policy that he would not consider going back until treason charges against him were dropped. The exiled Soviet writer, speaking through his son, Stephan, at the Cavendish bicentennial parade, said: "I said a long time ago that I definitely will return, and that stays intact. I'm not going to live here forever." "Вечерняя Москва", 18 сентября 1991 Генеральный прокурор страны Н. Трубин, окончив изучение материалов уголовного дела, возбужденного в 1974 году против Александра Солженицына по признакам совершения преступления, предусмотренного пунктом «а» статьи 64 УК РСФСР (измена Родине), пришел к выводу, что не имеется никаких доказательств, свидетельствующих о совершении А. Солженицыным какого-либо преступления. Принятое в 1974 году решение о прекращении дела по основанию, не реабилитирующему писателя вследствие изменения обстановки (он был выдворен из СССР) признано несостоятельным.