Scraps Of Madness | Cyrillic

Дыхание участилось, но не от страха, а от раздражения, которое искало выход. — Какого фоморского бога волнует моя персона? Я не король и не герой. Призрак с долгами за прошлую жизнь. Да и покровители мне не нужны. Киф не стал спорить, коротко усмехнувшись. — Мананнан Мак Лир тебе не фомор. Он из древнейших, хранитель перехода, а не разрушитель. Но тебе, видно, в лесу мозги туманом вышибло, раз путаешь тех, кто строит мосты, с теми, кто их жжет. — Он откинулся на ствол, глядя в верхушки деревьев, где туман уже редел. — Боги всегда умело расставляют фигуры на доске. И выбрали тебя не потому, что ты сильный, смелый, умелый и вообще первый парень на деревне. Потому что ты уже стоишь на краю, но боишься шагнуть. Но вот, шагнул. Ради того, чтобы не врать себе, а это редкость. Зейн молча смотрел на свои руки. Черные полосы медленно бледнели, впитываясь под кожу, оставляя только легкую рябь. — Ну а ты? — спросил он наконец. Голос стал тише и без нажима. — Как стал тем, кто есть? Киф покатал в пальцах воображаемую трубку, взгляд стал тяжелым, уходящим в прошлое, но плечи остались расслабленными. — Я был колдуном. Древним и весьма сильным. Прожил восемь жизней, перерождался, отчетливо помня каждую. Таков удел моего рода и ковена: Кат Ши становятся не все, но те, кто становится, платят памятью — помнят все до деталей и всех. Девятая — моя последняя. После нее суть и душа уйдут в небытие навсегда, даже эха не останется. Зейн поднял глаза. — И что же. Решил посвятить остаток служению? Киф усмехнулся. — Служению? Я решил не сдохнуть в одиночестве, глядя, как мир повторяет одни и те же ошибки. — Уголки его губ дрогнули, смягчаясь, и на лице показалась теплая и тихая улыбка, изменившая выражение лица до неузнаваемости. — Жалею лишь об одном. Что не стал таким слугой раньше. Я знал их родителей. Мать и отца Тары и Кейры. Помогал им раз от раза, не вмешивался, просто был рядом. А после их ухода... приглядывал за девочками, не показываясь им самим. Думал, что потом заключу сделку с Тарой, доживу до ее конца, заберу душу, как и делают все Кат Ши. Продлю себе еще один круг в этом мире. Старая, добрая и честная механика. Он замолчал. Взгляд стал непрозрачным, уходящим куда-то за линию леса. — Но что-то пошло не так... Киф многозначительно посмотрел на Зейна. В серых глазах мелькнула легкая ирония. — Знакомо, правда? Фамильяр? Зейн нахмурился и отвел взгляд. Плечи напряглись, шея пошла красными пятнами. — Не начинай. Я не... я не собирался... — Знаю, что ты планировал, — Киф перебил без злости или сантиментов. — Есть разница между тем, что ты хотел сделать, но не сделал, и тем, что ты хотел сделать, но изменился сам, и это стало не нужно. Первое — страх. Второе — рост. Ты перерос намерение. Зейн фыркнул с кривой, но живой усмешкой. Он провел рукой по лицу, стирая остатки влаги. — И как ты узнал? Телепатией обменялся с туманом? Или в воде подсмотрел? Киф хмыкнул. — Нашел кого за нос водить. Не учи меня читать между строк. Я их писал, пока ты еще учился буквы складывать. Зейн коротко рассмеялся, а Киф уже было открыл рот, чтобы продолжить, но хруст веток оборвал фразу. Из редеющего тумана вышли две фигуры. Тара шла впереди четким шагом и цепким взглядом. Киф мгновенно выпрямился, маска безразличия вернулась на место, но глаза потеплели, став почти мягкими. Кейра семенила рядом, кутающаяся в плащ, волосы растрепаны сном, а на щеке все еще был виден отпечаток подушки. — Вы чего тут вдвоем сидите? — Кейра остановилась в шаге, оглядела их. Взгляд упал на Зейна, скользнул по мокрой куртке, по сбившимся волосам, по каплям, стекающим с подбородка. — И почему ты весь мокрый? Как будто из реки вылез. Закаляешься? Зейн замер. Мозг, еще секунду назад острый, как клинок, вдруг дал сбой. Язык прилип к небу. — Туман..., — выпалил он. Киф, не моргнув, одновременно ляпнул, глядя прямо перед собой: — Рыбу ловил... — ... с утра сыро, вот и оседает. — ... усердно. В три часа ночи. Метод старый... Кейра и Тара уставились на них. Пауза затянулась.

Ветер шевельнул листву где-то высоко, принеся запах соли и глубокой воды, которого не должно было быть в лесу. Звук отразился в шелесте листвы деревьев, в сдвиге тумана, в том, как тропа под ногами вдруг стала четкой, прямой, ведущей обратно, к дому, к теплу, к ней. — Не думал, что разберешься, — прошелестел ветер сухой, почти насмешливой ноткой. — Обычно смертные ломаются на первом круге или на втором. Ты умудрился пройти оба, правда едва не утопившись в собственной тени. Зейн вытер воду с лица тыльной стороной ладони, прислушиваясь к звуку дребезжания ветра между кронами. — Жалко, что не утонул? Но увидел же. Ветер тихо засмеялся шорохом сухих листьев по камню. — Видеть — это полдела. Принять — вот где камень преткновения. Ты искал поводок, но тень тебе не собака. Ее не дрессируют криком, наоборот, ее ведут шагом. Зейн посмотрел на свои руки, потом на тропу, уходящую в просвет. — Она не послушная. Своевольная. — Воля — тяжелый груз, — ответил ветер. Воздух вокруг стал плотнее, прохладнее, наполняясь запахом далекого моря. — Но и спина у тебя крепкая, не надорвешься. Если не сломаешься на следующем ветре поговорим о клинке. — Ты чего тут бродишь? — раздался голос сзади, от которого все вокруг замолкло. Зейн резко обернулся, увидев еще заспанного Кифа, чей взгляд скользнул по лицу, по одежде, по рукам и задержался на глазах. — Даже ранняя пташка Тара спит еще. Зейн не ответил сразу. Ноги сами согнулись и он опустился на землю рядом, спиной к холодному камню. Земля была влажной, пахла прелой листвой и дымом, но не несла дискомфорта. Только тяжесть в мышцах, которая наконец-то перестала давить. Он поднял руки, посмотрел на костяшки — кожа была разбита, кровь уже запеклась темными корками, но под ней пульсировало странное, ровное тепло. Взгляд, еще час назад блуждающий и настороженный, стал тяжелым, сосредоточенным. Киф отложил нож вместе со свежесрезанными травами и подсел ближе, плечо к плечу. — Рассказывай, — бросил он. — Только давай без поэзии. Что или кого увидел? И с кем тут болтал? Зейн закрыл глаза, рассказывая и про тень, что рвалась к двери, и про лес, что повторялся, сбивая счет шагов, и про туман, что стирал мир, оставляя только давление на кожу. Про воду, что показала ему, как его руки убивают Кейру. Про то, как он бился, пока не понял, что зеркало пьет его ярость. Про то, как перестал бороться и как тень вернулась не как прислужник, а как часть его собственного дыхания. Говорил тихо, без пауз, слова ложились ровно, как камни в стену, будто он мог доверить Кат Ши даже бред сумасшедшего. Киф слушал, не перебивая, но стоило Зейну замолкнуть, сразу же взял его за запястье. Грубые пальцы перевернули ладонь, обнажая тыльную сторону кисти. На коже, там, где запеклась кровь, уже проступали узоры: витиеватые черные полосы, тонкие, как прожилки на старых листьях. Они пульсировали в такт сердцебиению, словно втягивая влагу в себя, забирая воспаление, оставляя под кожей прохладную, ровную плоть. Киф прыснул от внезапного, почти детского удивления, которое тут же сменилось тяжелым узнаванием. — Смертные часто видят то, чего нет на самом деле, — пробормотал он, отпуская руку. — Ломаются разумом, волей, костями под весом собственных страхов. Но поломаться уже поломанное не сможет. Оно либо срастется криво, либо станет прочнее. Кажись, ты выбрал второе. Зейн нахмурился и приподнял бровь. — Ты про воду? Иллюзия страха, теперь понимаю. Я не должен был поддаться. Должен был отсечь видение. Киф покачал головой. — Нет. Я про... — Про тень? Да, потерял контроль, магия то нестабильна. Нужно заново учиться находить с ней общий язык. Киф фыркнул и потер переносицу, костяшки пальцев хрустнули сухо. — Мимо, тугодум. Тень вернулась, потому что ты перестал ее гнать куда только можно. Да и вода тебе не гадала на будущее. Она показывала твое отношение к себе, а черные знаки на коже — это не метка, а печать порога. Мананнан не ломает тебя, а проверяет выдержишь ли ты вес собственного отражения. Зейн сжал челюсть, желваки дрогнули под кожей.

В воде пространство исказилось, и из черной глади выступила женская фигура — Кейра, созданная рябью, тенями, его же страхом, налитая плотью и кровью в этом проклятом зеркале. Отражение молчало, не колебалось, но двигалось с точностью, которая холодила кровь. Рука с лезвием лениво пошла вперед в основание шеи. Зейн видел, как вода окрашивается темным, видел, как глаза Кейры в отражении расширяются и после тускнеют, видел, как его собственное лицо в воде остается бесстрастным. Ни сожаления, ни ярости. Только цель, которая была достигнута. — Нет, — вырвался сдавленный и сломанный звук на выдохе. Он шагнул к воде, но ноги не слушались, будто земля стала вязкой. — Стой. Не смей! Отражение осталось глухо к просьбам внешнего мира. Лезвие вошло глубже, кровь хлынула в черную воду, расходясь красными нитями. Кейра в воде осела, но отражение Зейна уже тянуло руку обратно, готовя следующий удар в грудь, в живот, будто чтобы убедиться и стереть, чтобы оставить только пустоту. — Хватит! — Зейн бросился к воде, упал на колени, ударил ладонями по поверхности. Холодная и тяжелая вода брызнула, но изображение не разбилось, дрогнув на мгновение и став лишь четче, собравшись заново. Отражение повернуло к нему голову. В пустоте глаз напротив ярко зазвучал отклик, что он мог это сделать. Не хотел, но мог и знал это. Он ударил снова кулаком по воде, по камню под ней. Костяшки треснули, боль пронзила кисть, но он не остановился. Бил, пока пальцы не онемели, пока дыхание не превратилось в хриплый свист, пока плечи не начали трястись от напряжения в мышцах. Вода каждый раз смыкалась, а отражение каждый раз возвращалось, прокручивая перед взглядом одно и тоже. Давление в голове стало невыносимым. Виски пульсировали, глаза жгло, а в горле стоял ком, который не давал вдохнуть. Он хотел отвернуться, хотел кричать, хотел разбить этот проклятый водоем вдребезги, лишь бы не видеть, как его руки убивают то, ради чего он дышит, но сил не было, только тяжесть и медленно доходящее осознание, что борьба делает отражение сильнее и что каждый удар питает его, что он сам держит это зеркало, сам не дает ему упасть. Руки опустились, дрожащие и окровавленные ладони легли на колени. Зейн закрыл глаза, вдыхая и пропуская холодный воздух через сжатые зубы, через спазм в горле, через боль в костяшках. С каждым повторением уходило желание пытаться контролировать или исправить. Когда глаза открылись вновь, вода была спокойной, рябь ушла, а его отражение стояло неподвижно. Лезвия в руках более не было, как и Кейры. Только он. Уставший, с окровавленными руками, с дрожью в плечах. Взгляд выцепил тонкую, почти неуловимую деталь, что отражение двигалось только тогда, когда он дергался и когда пытался подавить, контролировать, ломать. Когда он замер, замерла и вода, когда он принял тяжесть, отражение перестало быть врагом, стало просто той частью, которая выживала в Вечных Землях, знала цену крови и которая была не отделима от него, но и не могла управлять им. — Ты просто... то, что осталось, когда все остальное сгорело, — сказал он тихо, чужим для себя самого и севшим тембром, лишенным привычной стали. Он протянул руку ладонью вниз и пальцы коснулись поверхности. Холод ударил в кожу, потом сменился странной, плотной теплотой. Вода не оттолкнула, не поглотила. Отражение дрогнуло, потекло, слилось с его пальцами, переходя по руке в грудь. Тьма внутри не рванулась наружу, а будто встала, заняла свое место, перестала быть разрывом и стала целым. Зейн протяжно выдохнул, колючее напряжение внутри наконец-то разжалось, больше не давило. Он убрал руку и вода серебристыми нитями пошла по черной глади, растворившись и уступив место туману, который стал легким и прозрачным. Тень вернулась, тихо и ровно, как дыхание, которое наконец-то совпало с ритмом шага. Легла под ноги, больше не сопротивляясь. Встав, колени уже не дрожали. Плечи расправились без усилия, а воздух вошел в легкие свободно, без сопротивления. Зейн посмотрел на руки, проводя взглядом по тонким струйкам крови из ран, но чувствовал кожей их иначе, точнее и спокойнее.

Проклятый вытянул руку, пальцы дрогнули, пытаясь нащупать привычную нить вдоль позвоночника, дернуть ее, заставить откликнуться. Но в ответ вместо привычного отклика лишь пустота в кончиках пальцев. Сделал шаг вперед, попытался направить тень вперед, как всегда, но та не шевельнулась, рассыпаясь у сапог подобно дыму. — Встань, — рявкнул он с приказной сталью. Челюсть сжалась так, что выступили желваки и он снова дернул рукой, только в разы сильнее, так, что вены на запястье набухли, выступая четкими линиями под бледной кожей. Тень дрогнула, лизнула край камня и снова расплылась в дымчатый прах. Зейн стиснул зубы, сделал еще шаг, попытался сжать кулак привычным натяжением, которое всегда работало, но вновь безрезультатно. Он прошел круг, вернулся к тому же корню. Снова. И снова. И снова. Каждый раз тень отставала, смазывалась, исчезала в момент, когда он пытался ее удержать. Холодный и липкий пот редкими каплями проступил на линии кожи и волос, несмотря на морозный воздух. Дыхание сбилось, стало поверхностным, рваным. Он ударил кулаком по стволу, кора отлетела дряхлой щепой, костяшки саднили, но боль не принесла ясности. Только горячую и слепую ярость от непонимания и бессилия. — Где ты?! — он огляделся, глаза бегали по белесой пелене, которая уже начала подниматься от земли, заполняя пространство между стволами. — Вернись! Туман не ответил, сомкнувшись вокруг, заглушая остальные звуки и растворяя прочие запахи. Осталось только давление на кожу, влажное, тяжелое, как мокрая шерсть, и тишина, в которой бился только его собственный пульс, слишком быстрый, слишком громкий, до боли в висках, до давления в районе сердца. Зейн обернулся, очнувшись от легкого приступа паники, но деревьев перед ним уже не было, только белая и непроглядная стена. Очередной шаг вперед и та самая нить в позвоночнике, холодный резонанс, который был с ним с тех пор, как он впервые понял, что тьма может слушаться, оборвалась, оставляя без опоры, без компаса, без того единственного, что всегда держало его на плаву. Он пытался призвать тени снова и снова, дергал плечами, сжимал и разжимал пальцы, шептал команды, которые всегда работали безотказно, но каждый раз — пустота. Каждый раз — ощущение, что он хватает воздух, что его собственные руки чужие, что тело не слушается, потому что часть его просто отвалилась. Дыхание превратилось в хрип, плечи тряслись от напряжения, которое не находило выхода. Он прошел шагов десять, вернулся на пять, но неустанно упирался в невидимую стену, которую сам же и строил своим упрямством. — Ладно, — выдохнул он, останавливаясь. Плечи опустились, кулаки разжались, пальцы были красными, покрыты мелкими царапинами от коры и собственных ногтей. — Не видим, не чувствуем. Значит, ищем иначе. Он перестал бороться и тянуть. Глубокий, медленный, пропускающий холодный воздух до самого дна легких вдох и после такой же протяжный до жжения в груди выдох. Глаза уперлись в стену тумана и тело сделало шаг внутрь, в то самое отсутствие, которое пугало больше, чем любой противник. Земля под ногами изменилась, стала ровной и твердой. Воздух потяжелел, наполнился запахом мокрого камня и глубокой, застойной воды. Туман не рассеялся, но стал прозрачным, как тонкая ткань, и сквозь него проступила черная, идеально гладкая поверхность. Зейн не понял сразу была ли это огромная лужа или глубокое озеро, вода не отражала небо, не отражала деревья, зато отражала его. Не того, кем он хотел быть, и не того, кем притворялся перед огнем, перед ней, перед самим собой. В воде стоял человек, измотанный до костей. Глаза, в которых жила не усталость, а голод. Тот самый, старый, острый голод, который заставлял выживать, когда все остальное уже сдалось. Плечи, напряженные от привычки держать удар, и руки, помнящие вес крови и холод стали. Отражение дрогнуло, Зейн замер с дыханием, застрявшим в горле. В воде виднелась его копия, медленно поднявшая руку, а в пальцах блеснуло лезвие, грубое и ржавое, но острое, не смотря на века, оскверняющие металл. Отражение шагнуло вперед, не смотря на то, что Зейн стоял на месте.

Зейн вытаращил глаза, а его пальцы впились в запястье тени, но там не было плоти — только ледяная пустота, которая жгла кожу, как крапива после мороза. Он попытался выдохнуть хоть какую-то команду, но звук застрял в сжатой гортани, превратившись в сдавленный хрип. И тут тень резко, будто обожглась, отдернула руку и отшатнулась, глядя на свою ладонь. Пальцы задрожали, тьма на них пульсировала, трескалась, словно кожа, с которой содрали скальп живьем. Тень подняла взгляд на Зейна без толики узнавания или связи. Только чистый, животный и отстраненный страх. Как у зверя, который вдруг понял, что держит в лапах не добычу, а отражение собственного убийцы. Зейн кашлянул, давая воздуху ворваться в легкие и обжигая трахею. Голос вышел сиплым, сломанным, будто его долго терли о наждак. — Что... с тобой? — выдохнул он, протирая шею. На коже остались бледные, быстро исчезающие следы пальцев. — Что это было? Тень заметалась внутри себя, дергаясь вправо, влево, пытаясь принять форму, но снова рассыпалась, снова сжималась, снова вытягивалась в тонкую, дрожащую нить. Резко замерев и бросив попытки, она смотрела на Зейна взглядом полным холода и отстраненности, попятившись к выходу из дома после. Зейн осмотрел ее, осознавая, что от плавной и послушной полосы, которая обычно тянулась по полу за его шагами не осталось и следа, лишь рвущийся к двери сгусток, прижимающийся к щели под порогом, дрожащий, будто живое существо, запертое в клетке. Доски скрипнули под весом, холод пола прошел через подошвы, но он почувствовал только низкую и неотвратимую, как крюк, впившийся в грудину, тягу. Стоило Зейну встать, откладывая ветошь в сторону, а кинжал в ножны за поясом, тень уже проскользнула под дверью, оставив на дереве мокрый, темный след. — И куда ты..., — прошептал проклятый, выходя вслед за дверь. Заря только начинала проступать над грядой холмов. Ранняя весна висела в воздухе тяжелым, влажным покровом: запах талой земли, гниющей хвои, острота сосновой смолы и еще не до конца ушедшего мороза, который цеплялся за низины, как цепь. Небо было бледным, почти прозрачным. Свет не грел, только обозначал контуры деревьев, камни и тропу, уходящую в чащу. Роса лежала на траве алмазной пылью, ломаясь под сапогами и оставляя темные пятна на коже обуви. Дыхание вырывалось белым паром, тут же растворяясь в сыром воздухе, но тень и не думала ждать, пока мужчина насладиться тишиной и видом. Она вытянулась по мокрой траве, тонкая, длинная, уперто указывающая прямо в лес. Первый барьер встретил его у опушки легким и вибрирующим гулом, который прошел по коже, как струна, задетая пальцем. Зейн замер, готовый к сопротивлению, к жжению, к предупреждению, к чему угодно, но граница просто дрогнула и расступилась, пропустив его, как вода пропускает камень. Лес за пределами принял его шаги глубже без звука, но свет между деревьями начал гаснуть сразу, стоило пятке сапога оторваться от земли за гранью защитного барьера. Деревья сомкнулись над головой, старые дубы и скрученные тисы сплели ветви в низкий и давящий свод. Воздух стал неподвижным, густым, пахнущим прелой листвой и влажной корой. Протоптанная тропа, что раньше неизменно вела к очертанию конца леса, исчезла. Земля пошла буграми, взрыхленными из земли корнями и выступившими камнями, покрытыми скользким мхом. Секунда дезориентации отразилась в груди пропуском стука сердца, но ноги, привыкшие к неровностям пейзажа, несли дальше. Он шел, считая шаги, пытаясь сверяться с положением солнца, которое за считанные мгновения перестало быть видимым на небосводе, с направлением ветра, которого в секунду не стало вовсе. С каждым пройденным футом деревья начали повторяться — тот же расщепленный ствол, та же кривая ветка, торчащая неестественно влево. Он прошел мимо нее уже дважды, а на третий раз остановился и выдохнул. — Ну хватит, — будто сам себе произнес Зейн глухим голосом, тут же поглощенным тишиной. Кулаки сжались, впиваясь ногтями в ладони. — Ты же не слепой. Дыши и сосредоточься...

😊😊 Огонь в очаге дышал ровно, тяжелыми вздохами выталкивая жар в сырой воздух. На низком табурете Зейн от бессонницы крутил обломанную ветку черной смородины с мелкими, кислыми и липкими от росы ягодами, срывая одну за одной и подбрасывая вверх, ловко ловя ртом. Кислота ударяла по языку, вызывая привычное, почти приятное покалывание. Тень от его тела на деревянном полу дрогнула, отделилась от досок, как мокрая ткань, которую тянут за край. Поднялась, вытянулась и приняла его контур, повторив движение руки. Темный сгусток, формой напоминающий ягоду, описал дугу к ее открытому рту. Зейн усмехнулся и, не отрывая взгляда от огня, щелкнул пальцами. Собственная рука метнулась вперед, перехватывая настоящую ягоду в дюйме от темных губ. Тень закрыла рот на пустоте, склонив набок. Движение было настолько человеческим, что Зейн фыркнул. — Торопыга, — пробормотал он, отправляя ягоду в рот. Тень выпрямилась, медленно, с преувеличенной важностью, и подняла руку, указав на ветку, потом на себя. Зейн хмыкнул и бросил следующую. На этот раз тень не стала ловить ртом, но выставила плоскую и темную ладонь. Ягода шлепнулась в нее, не оставив следа и не изменив формы. Тень поднесла ладонь к лицу, будто нюхает, и медленно прикрыла глаза, изображая наслаждение. Потом вдруг замерла, наклонив голову. Изгиб тьмы в верхней части силуэта приподнялся, имитируя поднятую бровь. Указала на себя, потом на потолок, и провела ребром ладони по горлу, имитируя глотание, и наконец развела руки в стороны, изображая пустоту, из которой что-то выросло. Ягода застряла на языке проклятого. Он посмотрел на пол и в памяти вспыхнуло ощущение липкого холода, как смола в трещинах коры. Запах железа, смешанного с гнилой водой и прелым мхом. Звук, похожий на треск сухого сучка под тяжелым сапогом. Чужое дыхание, прерванное на полувдохе. Ошибка, которая стала его якорем. Он думал, что ставит точку, но оказалась запятая, которая приросла к его пяткам. — Помнишь? — спросил он тихо, не глядя в глаза тени. — Как ты проснулась? Тень замерла и медленно подняла руки к груди, сжав кулаки, будто держит что-то невидимое, тяжелое, пульсирующее. Потом резко разжала — ладони развернулись вверх. Одна рука пошла вниз, резко, как удар, вторая обхватила запястье первой, останавливая и замирая. Тень сделала шаг назад, изобразив дрожь от осознания. Провела пальцем по шее, по груди, а следом указала на Зейна, потом на землю, соединив ладони, будто сшивая разрыв невидимой нитью. Зейн выдохнул рвано, выпуская воздух с хрипотцой. — Да, — прошептал он. — Я ошибся. Думал, закончу. А вышло… наоборот. И ты все равно осталась. Тень медленно кивнула, но потом резко дернулась, как когда гнилая пеньковая веревка трется о гранит и рвется не сразу, а рывками, оставляя ошметки, которые липнут к пальцам. Воздух вокруг нее пошел рябью, будто над раскаленными углями, только ледяными, и тень скрутило. Она попыталась устоять, но ноги подкосились, будто пол стал жидким, как весенняя топь. Руки взметнулись к голове, пальцы впились в виски, но там не было плоти, только сгусток тьмы, который начал дробиться и трескаться, как лед на заброшенном колодце, когда в него бьют ломом. Звук больше походил на шепот, который не достигал ушей: сухой, скрипучий, как ветер в мертвых ветках боярышника, как скрежет зубов о кость, как чужое имя, которое забыли языком, но тело помнит мышцами. Тень согнулась пополам, плечи вздыбились, пальцы скребли по воздуху, оставляя черные царапины, которые тут же рассыпались серым пеплом. Она пыталась собрать себя, но куски не сходились, дрожали, мерцали отражением в мутной воде, когда в нее бросают камень, а вода не хочет успокаиваться. Зейн подался вперед. Сердце ударилось о ребра слишком громко и быстро. — Эй, — голос вышел хриплым и натужным. — Хватит. Что не так?! Тень не услышала или не смогла. Она рванула вперед, рука, холодная, как могильная плита в январе, обхватила Зейна за горло, сжав без злости или намерения, но как автоматический рефлекс утопающего, хватающего за соломинку, которая оказывается лезвием. Воздух перекрыло.

Он вскочил в седло, развернул жеребца, и двое уцелевших солдат во главе с капитаном двинулись следом, уходя в багровый закат, оставляя за собой поляну, полную остатков былой роскоши. Ворон, что вжимался все это время в собственные перья и наблюдал за новым союзом, дернулся, когда Нуада резко поднял взгляд к ветви, где притаилась птица. — Передай Морриган, что я скучал по ее холоду. Эхо последнего слова прокатилось по пустырю, заставляя ворона взметнуться ввысь, старательно взмахивая крыльями ускоряясь по направлению к своему изначальному месту прилета.

— Спрашиваешь имена, будто их можно сложить в кошелек, — тихо произнес король. — Эта земля помнит титулы старше твоих соборов, архиепископ. Ты гость в доме, который не строил. Не требуй от меня отчета, как от наместника. — Отнюдь, — парировал Валериус, не моргнув, делая шаг вперед, хрустнув сапогами по примороженной траве. — Я управляю, но титулы скорее для молитв. Мне нужны факты и понимание что нужно вам? Нуада изучал Валериуса, как явление, как силу, которую нужно измерить, прежде чем решать, ломать ее или использовать. — Мы — то, что остается, когда старые песни затихают, — сказал он наконец. — Мы питаемся тем, что люди выбрасывают: памятью, страхом, тишиной между ударами сердца. Мы здесь, потому что почва еще хранит отголоски того, что ваша церковь пытается стереть. Мы ищем, потому что голод не ведет переговоров. Валериус кивнул. Его разум уже работал, отсекая лишнее, выстраивая схему, и он заговорил снова, уже не спрашивая, а предлагая, но не сразу бросая главную карту, а проверяя почву: — Голод можно направить. Голод можно насытить. Ты действуешь в темноте, собирая крохи, рискуя каждым выходом на свет, а мои люди обучены выслеживать аномалии. Твой народ становится проблемой. Я могу это исправить. Нуада усмехнулся. — Мы не скот на выпасе. Я вижу тебя насквозь, первосвященник. Предлагаешь цепи, обернутые в бархат. И что ты получишь, священник? Зачем человек, который строит стены, отдает ключи тем, кто живет за ними? — Потому что стены трескаются, когда слишком много рук давит на них с обеих сторон, — ответил Валериус четко и сухо. — Ты хочешь пищи без охоты. Я хочу порядка без крови, которую оставляет твой народ. Она… не уместна. Я буду направлять к тебе ненужных: ведьм, еретиков, торгующих запрещенными ритуалами, тех, чья память засоряет умы верующих. Ты забираешь их, питаешься. Взамен ты убираешь своих из моих приходов. Ты помогаешь мне стирать старые истории из голов тех, кто еще шепчет их по углам. Никаких стычек. Никаких охотников, бегающих за тенями. Стабильный поток и тихая территория. Ты не выживаешь, а живешь, разделяя не крошки, сметенные со стола, а полноценную трапезу. Все просто. Туман вокруг Нуада рассеялся, оставляя поле чистым. — Послушание, замаскированное под партнерство. По сути… просишь меня стать уборщиком твоих политических ошибок. Если я соглашусь, я привяжу выживание моего народа к твоим капризам. Одно нарушенное слово, один сдвиг в твоих интересах и мы сдохнем в темноте, которую ты сам и создашь. Почему я должен доверять человеку, который сжигает древние книги и называет это спасением? — А ты не должен доверять. Ты должен считать. Если откажешься, я подниму каждого инквизитора, каждого охотника за ведьмами, каждый благословленный клинок в провинции. Тебя будут травить до последнего. Ты будешь питаться объедками, пока не начнешь рвать своих. Если согласишься, ты будешь сыт, накопишь силу, чтобы однажды, возможно, вообще не нуждаться во мне и лично занять достойное место среди настоящих и живущих королей этого мира. Но сегодня и сейчас ты голоден. Откажись и подавишься своей гордостью. Руны на маске лениво и медленно задрожали — Нуада взвешивал. Он видел риск зависимости, видел ловушку контроля, но видел и реальность: война истощит обоих, хаос сожрет его народ быстрее, чем любой инквизитор, а предложенный поток давал то, чего не давала охота, — предсказуемость и уверенность в контроле со своей стороны. В конце концов, маска медленно кивнула. — Условия ясны. Твоя честность освежает, даже для лжеца. Мы будем держать границы, которые ты нам нарисуешь. Но запомни, архиепископ… Если ты когда-нибудь попробуешь взять нас на поводок, если ты решишь, что поставка делает тебя нашим хозяином… я не пошлю за тобой охотников. Я приду сам и я заберу у тебя все без остатка. — Понимаю, — Валериус кивнул в ответ, разворачиваясь к коню. — Так как твое имя, король? — Нуада, архиепископ. Советую запомнить, ибо вспоминать потом будет тяжелее. — Следи за тенями, Нуада. Я буду нести свет.

А меня изгнали из ковена из-за нее, из-за ее связей, ее интриг. Я годами подбирала объедки, собирала осколки магии по глухим хуторам, чтобы заново выковать то, что она у меня отобрала. И теперь этот дар может служить вам. — Ты кормишь нас сказками своего больного разума…, — брезгливо отрезал Валериус. — Нет! Души, которых она касается, не блуждают, не гуляют между границами. Они… затихают навсегда. Даже если эта тварь мертва, кровь не врет. Одна из дочерей должна была унаследовать. Старшая или младшая… плевать. Найдите ее, используйте. Ваш порядок не потребует костров и железа, только тишины. А я… я проведу вас к ним, отдам их. Валериус медленно выдохнул. Его взгляд метнулся к Нуада, потом обратно к ведьме. В уголках его рта дрогнула тонкая, почти незаметная расчетливая усмешка. Он понял ценность, понял, что ересь может стать инструментом догмы. — Грязная кровь, — пробормотал он тихо, но так, чтобы слышали оба. — Если инструмент точен, церковь умеет очищать лезвия. Нуада не посмотрел в ответ на архиепископа. Его внимание было приковано к ведьме. Он медленно провел большим пальцем по ее пульсу, чувствуя бешеный, неровный ритм. — Ты предлагаешь мне кровь ради крови, — сказал он тихо. — Хочешь выторговать свое еще один вдох, продав тех, кого должна была защищать? Ты правда веришь, что это сделает тебя ценной? Или это просто последний вопль крысы, которая знает, что нора затоплена? Ведьма задрожала. Страх смешался с ненавистью — к сестрам, к их матери, к себе, к этому миру, который всегда оставлял ей жалкие крохи. — Я верю в выживание, — прошептала она. — Это единственная правда, которая не лжет. Нуада замер. На мгновение. Потом его губы дрогнули в едва заметной, ледяной улыбке. — Полезно, — ответил король. Ведьма выдохнула и плечи чуть расслабились, но Нуада не дал ей обрести свободу. — Ты так долго ждала тишины. Скажи мне, ведьма… как сильно ты хочешь перестать слышать церковные колокола? Забыть молитвенные песнопения, что въелись в кости, как ржавчина? Она подняла на него глаза, отвечая на его взгляд фанатичной и слепой надеждой, которая держала ее все эти годы. — Больше жизни, — выдохнула она. — Как пожелаешь... В момент из его пальцев, ладоней и из запястий хлынули почти незаметные, но ощутимые нити, тонкие, как паутина, и прочные, как сталь. Они проткнули ее кожу, проникаю вглубь и вплетаясь в ее тело, в мышцы, в нервы, обхватывая позвоночник и каждый сантиметр ее жизни. Ведьма ахнула, от того, как что-то теплое, живое, самое ценное начало покидать ее, вытягиваться наружу, оставляя пустоту. Крик постепенно, вырывался из глотки и разносился по округе. Женщина пыталась вырваться, дергалась, но хватка была абсолютной. Нити пульсировали, впитывая годы, воспоминания, магию, страх, ненависть, надежду, все, что делало ее живой, и когда последний вздох вырвался из ее груди, тело обмякло, став легкой и пустой оболочкой, которую Нуада безразлично отбросил в сторону, будто мусор. Сзади донесся хаотичный гул и остальные ведьмы попятились, но почти мгновенно туман сомкнулся за их спинами. Туата выступили из мглы, и уже проделанный их предводителем пир тихо и методично повторился с каждым, кто еще нес веру отвергнутой ведьмы. Шепот ветра и шелест нитей пронзительно впивался в слух, пока поляна не опустела, оставив лишь Валериуса, его двух уцелевших солдат вместе с капитаном и тишину, которая давила сильнее любого крика. Лоркан судорожно сжимал край своего плаща, не в силах оторвать взгляд от жертвоприношения, но сердце отказывалось выравнивать ритм, перечня годам вымуштрованной выдержки на полях боя. Валериус смотрел на происходящее без отвращения или страха, анализируя, как кто-то не задумываясь запачкал свои руки и даже бровью не повел. Когда Нуада наконец отвернулся от своего народа, стряхивая с пальцев невидимую пыль, архиепископ медленно расправил плечи. — Ты забрал моих людей без слова. Дай мне имя. Кто ты? Кто твой народ? Зачем вы топчетесь на границах моих земель, и что именно вы ищете? Нуада перевел взгляд с опустевшей поляны на Валериуса.

Иней покрыл металлические наплечники, проник под одежду, заставил лошадей фыркать и бить копытами, но Валериус лишь поднял руку в тормозящем жесте, останавливая нарастающую панику своих людей. Лицо оставалось каменным, расчетливым, но возле глаз углубились борозды прожитых годов, как только тени стали отделяться от общей массы. Из тумана бесшумно, словно вытекая из самой тьмы, появились одинокие фигуры. Высокие, неестественно пропорциональные, с лицами, скрытыми за масками из коры и кости. Первый шаг теней перерос в рывок, и солдат слева исчез, увлеченный в белую мглу вместе с лошадью. Только короткий и обрубленный крик эхом отразился от камней. Второй удар справа и еще двое исчезли, унесенные в небытие, где их память и новорожденный страх стали пищей. Лошадь Валериуса взвилась на дыбы, но он удержал ее, упираясь ногами в стремена и чувствуя как холод пробирает до костей, но не отступил, не дрогнул. Наконец из тумана с противоположной стороны вышла глава ковена, оставляя за спиной остатки ведьм и колдунов из своего ковена. На бледных лицах зияла улыбка превосходства, а глазах горело слепое торжество. — Ты пришел умирать, старик? — гулко и насыщенно, разрезая тишину, прокричала ведьма. — Старая вера живет в корнях, в камнях, в крови. Вы топчете нас сапогами, но мы прорастем сквозь ваши соборы. Ты сам выкопал себе могилу, архиепископ. Валериус медленно опустил поводья, исказив лицо от холодного и расчетливого презрения, которое он даже и не подумал скрывать. — Могилу ты выкопала сама, ведьма. Играла с огнем, думая, что контролируешь пламя. Сгоришь вместе со своими куклами, помяни мое слово! Туман дрогнул, выпуская из дымных и клубистых оков самого короля вечно голодающих демонов. Нуада стал частью пространства, будто всегда был в нем от начала этого бренного мира. Темные и бездонные глаза под маской скользнули по женщине, по Валериусу и по остаткам солдат. — Могилу…? Огонь тебе ближе, священнослужитель. Разве нет? Ведьма резко отшатнулась, словно все тело разом обожглось о раскаленную стену. Ее уверенность треснула, сменившись липким и животным страхом, который она яро пыталась скрыть за гордостью. — Ты… не должен был… Не сам… Нуада приблизился, медленно обходя женщину, останавливаясь в одном шаге от нее. Тяжелый взгляд вцепился в трясущиеся ресницы, а рука, не терпящая неповиновения, легла ей на горло, прижавшись всей ладонью и прощупывая кончиками пальцев лихорадочно бьющиеся вены под кожей. Король наклонился ближе, произнося тихо на ухо, но так, чтобы каждое слово долетело четко: — Зачем мне в свите те, кто не знает ничего о верности и чести? — почти прорычал Нуада. — Предатели удобны, пока служат. Но потом они становятся обузой. Так скажи, зачем мне оставлять тебе дыхание? Ведьма с трудом сглотнула, кровь из носа от хватки на шее потекла по подбородку, но взгляд не посмел отвестись в сторону. — Информация… всегда… дороже золота, — выдохнула она хрипло. — А иногда… и самой жизни. Нуада слегка наклонил голову, в провалах его глаз дрогнул холодный свет. — Какой же информацией ты владеешь, что стоит отменить мой приговор? — Я знаю чего ты жаждешь… И знаю что может помочь добиться этой цели…, — почти выплюнула слова ведьма, будто боялась, что воздух вот вот кончится. — Умертвить навечно тех, кто стоит на пути, кто мешает и кто отказывается подчиниться. Сила, способная стирать города по одному лишь взгляду. Валериус, стоявший в нескольких шагах, не шелохнулся, но пальцы его руки, лежавшей на эфесе меча, побелели. Губы беззвучно шевельнулись, складываясь в старую формулу отлучения, но взгляд остался цепким и хищным. Нуада не оторвал руки от горла, но давление усилилось, заставляя женщину закашляться. — Дар? — повторил он. — Какой дар может быть полезен королю Туата? — Упокоение, — выпалила ведьма, и в её голосе зазвенела отчаянная, почти истеричная нотка. — Забвение, окончательный покой без шанса на перерождения. Без отголоска эха в материи мироздания. Этим даром владеет одна ведьма. Высокомерная сука, которая считает себя выше крови и традиций. За свое тщеславие она и поплатилась.

— Кому ты передаешь письма? От кого приносишь ответы? Назови имя, местность. Монах замер, а капюшон дрогнул. Он медленно покачал головой, продолжая пытаться закрыть дверь, но Лоркан не отпустил хватку. — Говори правду, — прорычал он, наклоняясь ближе, чувствуя, как под пальцами бьется чужой и участившийся пульс. — Или я вырву ее с твоим языком. На чьей ты стороне? Монах не сопротивлялся, но посверлив взглядом капитана, медленно поднял голову, позволяя капюшону сползти и открыть лицо среднего возраста, бледное, как пергамент, с впалыми щеками и глазами, затянутыми мутной, молочной пеленой слепоты. Он приоткрыл рот, будто собираясь заговорить, но Лоркан увидел пустоту, зияющую черную дыру вместо языка, и его пальцы рефлекторно разжались, отступая на шаг. — Господь всемогущий… — выдохнул он с леденящим ужасом в голосе. — Кто лишил тебя голоса…? Монах молчал, покачав головой и медленно поднимая руку, показав тыльную сторону ладони, где чернел свежий, неровный шрам от раскаленного железа: символ Церкви, выжженный лишь для подсчета заклейменных. — Прочь, — тихо сказал Лоркан, отступая к порогу. — Перешагнешь черту и я найду тебя и мне будет плевать на значимость твоей фигуры среди остальных пешек. Дверь тихо щелкнула, закрываясь перед ним, и Лоркан остался стоять в полумраке, слушая, как за стеной стихают шаги, а затем развернулся, окликнув подходящую близ покоев охрану: — Вы двое! За мной. Сейчас же. Остальным — оставаться на постах, ни шагу в этот коридор. Когда сапоги стражи и капитана удалились за поворот, дверь кельи бесшумно отворилась вновь, и монах вышел к узкому балкону, выходящему на внутренний двор. Протянув руку вперед ладонью вверх, в жесте, который был одновременно мольбой и приказом, с его запястий, с шеи и с груди поползли темные и будто живые пульсирующие линии, отделившиеся от кожи. Они всколыхнулись черной, маслянистой дымкой, обвились вокруг тела, сжали, трансформируя кость и плоть за долю секунды, и там, где стоял человек, теперь взмахнул крыльями крупный, угольно-черный коршун. Он шагнул в пустоту, ловя восходящий поток воздуха, и устремился на запад, рассекая облака. Лоркан, спрятавшийся за массивной каменной колонной, выдохнул, прислонился плечом к холодному камню, провожая взглядом очертания в небе: — С кем ты связался, старик… Даже с дьяволом договорился, лишь бы не отпускать поводья. Коршун летел быстро, не чувствуя усталости. Крылья рассекали влажный воздух, ветер трепал перья, несущие запах далеких болот и гари. Когда каменный выступ, поросший лишайником, показался из-за гряды холмов, птица сложила крылья, камнем рухнув вниз, и в момент касания земли дымка вновь обвила силуэт, возвращая человеческую форму. Монах снял капюшон, достав из складок рясы свиток Валериуса, и положил его на плоский камень, отходя в тень раскидистого древа. Из-за ствола вышла женщина, безмолвно походя к клочку бумаги. Почти незримыми движениями она подняла письмо, вчитываясь в строки перед собой. — Скажи хозяину, — произнесла она, не глядя в сторону тени монаха, — что он может прибыть со своими убийцами к завтрашнему закату. Она провела ладонью над текстом, и чернила, послушные ее воле, поплыли, перестраиваясь и формируя новые слова. Монах шагнул вперед, забирая свиток, что вновь лег на каменистую поверхность, но прежде чем он успел отступить, женщина резко шагнула к нему, схватив за подбородок и заставив поднять слепое лицо: — И каково это, предатель… Нести яд своей же крови? Монах не проронил ни слова и она отпустила его с легким и брезгливым движением, будто коснулась гнили. Не оглядываясь, ведьма скрылась из виду, а дымка вновь обвила монаха, расправляя тяжелые перья крыльев. Коршун взмыл в небо, унося ответ обратно к каменным стенам. — Выходи, ведьма. Твой взгляд даже мертвый почует и встанет из могилы. — отрезал Валериус, поднимая взгляд. Ветер резко стих, сменившись тяжелым и влажным покоем. Туман, который начал подниматься от земли рывками, словно дыша, окружил солдат плотным и холодным кольцом.

Капище, стоящее посередине и сложенное из грубых камней, сразу бросалось в глаза. Три менгира, вкопанных в землю треугольником, а в центре — плоский жертвенник, потемневший от времени и, возможно, от того, что на него проливалось не единожды. Остановившись перед капищем, Валериус брезгливо провел пальцами в кожаных перчатках по шершавой поверхности. — Брать силу от земли и благословение от неба... Наивно. Истинная сила и власть не делятся, требуют всего или ты ничего не получаешь взамен своим жертвам. Лоркан перевёл взгляд с капища на скалы, где в тени, невидимые для обычных глаз, уже стояли Туата. Он не видел их, не знал, но чувствовал так отчетливо, что волосы на затылке встали дыбом. Воздух стал плотнее, тяжелее, пахнущим озоном и пылью старинных и потерянных на века катакомб. — И что же с ними? — спросил он наконец. — То, что должно быть, — буднично ответил Валериус. — Крыс травят, дом очищают и восстанавливают порядок. Чтобы спасти лес, нужно позволить огню выжечь сухостой… Архиепископ не верил в случайности. Потому три дня назад, сидя за массивным дубовым столом, покрытым картой епархий, старательно выводил письмо. Не спеша, каждым росчерком гусиного пера выстраивая ловушку, замаскированную под руку помощи, приглашая главу ковена на «освящение новых пастбищ», обещая полную амнистию за прошлые грехи и доступ к закрытым архивам инквизиции, где хранились имена отступников, готовых продать старую веру за серебро. В конце, словно невзначай, упоминая, что для проведения ритуала потребуется личное присутствие верховной ведьмы в центре ослабленного защитного периметра, чтобы синхронизировать потоки благодати. Это было не приглашением, а координатой, завернутой в бархат. Печать Церкви, приложенная к пергаменту тяжелым сургучом и перетянутая золотой нитью, служила маяком, который должен был сработать, когда ковен решит, что наконец-то перехитрил систему. Тогда Лоркан вошел в кабинет без стука, привычно выпрямив спину, но холодные и цепкие глаза, мгновенно скользнули по свитку, лежащему на столе, и он не стал скрывать легкого, едва уловимого напряжения в области челюсти. — Кому несем слово, ваше преосвященство? Валериус не поднял головы, аккуратно сворачивая пергамент и завязывая золотую нить узлом. — Передать монаху из южного крыла, — тихо приказал архиепископ. — Церкви нужны не уши или языки, а глаза, Лоркан. — Понял, — кивнул капитан, забирая свиток, но чувствуя странную, липкую тяжесть от пергамента, будто он был пропитан не чернилами, а кровью еще не принесенных во славу святого порядка жертв. — Передам лично. — Скажи, чтобы не тянул, — добавил Валериус, наконец откладывая перо. — Время работает против нас. Лоркан вышел, закрывая за собой тяжёлую дубовую дверь, которая отсекла свет кабинета, погрузив коридор в полумрак, и направился в жилую часть собора, где воздух был спертым, пропитанным запахом старого воска, сырого камня и дешевого ладана. Смола не могла перебить запах затхлости и долгого одиночества в пустынных коридорах, где узкие окна-бойницы пропускали лишь бледные и холодные полосы света, ложащиеся на выщербленные плиты полов. Стены оставались голыми, лишенными фресок, и только ниши с распятиями да тяжелые железные засовы на дверях келий напоминали, что это место покоя, а не тюрьмы, хотя разница была почти неуловима. Капитан остановился у третьей двери слева, где на косяке был выцарапан едва заметный знак, и постучал. Дверь приоткрылась без скрипа, и в проеме возникла фигура в грубой, серой рясе с натянутым глубоко капюшоном. Лица под ним не было видно, только тень под тканью и дрожащие, бледные пальцы, протянутые за свитком. — Письмо от архиепископа, — произнес Лоркан, не повышая голоса, но четко выговаривая каждое слово. Монах забрал письмо почти жадно, и кивнул, не издавая ни звука и медленно закрывая створку. Неожиданно даже для себя Лоркан вбил свой сапог в щель, рванув дверь на себя и шагнув внутрь. Он схватил монаха за грубую ткань на груди и с силой припечатал к холодной каменной стене, так что пыль посыпалась с потолка.

😊😊 Ворон вернулся на рассвете в ином, чем прежде, полете, незаметным рывком сквозь барьер и плавным скольжением вниз, как камень, брошенный с вершины, который знает свой путь к земле. Небо над горами еще хранило ночную синеву, но на востоке уже проступала бледная полоса, тонкая, как лезвие ножа, разрезающего тьму. Воздух был холодным, острым, пахнущим талым снегом с вершин, влажным мхом и далеким морем, которого не было видно за хребтами. Низкий полет, почти касаясь верхушек старых сосен, заставляя кончики иголок трепетать от поднявшегося с собой порыва ветра. Черные, как смола, с легким, едва заметным лазурным отливом на кончиках перьев крылья рассекали воздух без звука. Внизу простирался лес, просыпающийся медленно и неохотно. Туман цеплялся за низины, белесыми клочьями зависая между стволами и не желая уступать место свету. Роса лежала на папоротниках тяжелыми каплями, разбиваясь о землю, когда ветер шевелил листву. Здешние птицы еще молчали и лишь изредка вдалеке кричала сова, возвращаясь в дупло после ночной охоты. Ворон почувствовал движение раньше, чем увидел. Краем глаза, около устья реки, что сбегала с гор, пробиваясь через нагромождение камней и валунов, образуя узкое, извилистое русло, прежде чем расшириться в равнине. Снижаясь круг за кругом, описывая спирали в воздухе, пернатый посланник богини спустился на верхнюю ветку старого тиса, растущего на краю обрыва. Кора дерева потрескалась и покрылась мхом, но ветви держались крепко и ворон, не боясь, устроился на самой высокой из них, вжав когти в шершавую древесину и замерев в наблюдении. Темные, почти черные глаза, беспрерывно наблюдали и выискивали причины утреннего переполоха, пока не уловили отбоем металла у земли. У реки шли солдаты церкви в тяжелых доспехах, глухо позвякивающих при каждом шаге, и плащах цвета океанской бездны, пропитанных сыростью зари. От их поступи через каменистое русло так и веяло осторожностью, чтобы не поскользнуться на мокрых валунах. Впереди на своем коне ехал сам Валериус в простом темном плаще с откинутым капюшоном. Седые волосы, выбившиеся из-под ткани, развевались на ветру, а в спокойном лице читалась холодная решимость, не знающая сомнений. Рядом с ним, чуть поотстав, шел Лоркан, постоянно оглядываясь и прислушиваясь к каждому шелесту листвы, к тихому журчанию воды, к далеким звукам, которые обычный человек не услышал бы. Но ворон видел не только их. На краю горизонта птичьего зрения, в тени скал, куда свет еще не добрался, двигались сотканные из сумрака и тумана Туата. Очертания колебались, менялись, не застывая в едином и цельном контуре. Их короля ворон узнал сразу, поежившись и уходя глубже в тень ветвей. Валериус остановился у большого валуна, перегораживающего реку, и обернулся, оглядывая своих людей — десяток, не больше, но отборных, кто не задает лишних вопросов, а кто приказы верхушки выполняет молча. Лоркан подошел ближе, остановившись в шаге. — Ваше преосвященство, — кивнул он без тени подобострастия, но с призрачным намеком на уважение исключительно к рангу. — Что именно мы здесь делаем? И что за письмо вы отправили с гонцом три дня назад? Взгляд Валериуса застыл на потоке воды перед собой, но губы так и не шевельнулись, замуровав слова внутри. Река, обтекающая камни, находящая путь там, где, казалось, пути нет, на долю секунды заворожила архиепископа, но все же со вздохом ответ капитану вышел на волю. — Ловим крыс, капитан. Порой их нужно травить еще до того, как они расплодятся, до того, как они перегрызут веревки, сожрут запасы или принесут чуму в наши дома. Лоркан нахмурился. — Ковен, — подтвердил Валериус немые догадки Лоркана. — Этот сброд работает на две стороны. Играют в свою игру, думая, что я окончательно ослеп и не знаю об их кознях за моей спиной. Надеются, что можно служить и свету, и тьме, не выбирая верную сторону. Вот только нейтралитет — тоже выбор, за который часто платят больше. Архиепископ спустился с коня, приняв показательную помощь своего капитана, и сделал шаг вперед, обойдя валун, за которым открылась небольшая поляна, окруженная скалами.

🙃😌😄😀🥸 😍😗😊😌😌🥲🥰🧐 Совместно с моей любимой Icepin запускаем новый флешмоб. Уж что что, а почитать мы любим и это мягко сказано. Вот мы и решили, что было бы интересно представить любимых героев Клуба Романтики в образах персонажей из запомнившихся произведений ♦️ У вас несомненно есть романы или рассказы, воспоминания о которых греют душу и сердце ♥️ Ваша задача – поместить персонажей историй КР в книгу и показать как это будет. Не ограничивайте себя, мы уверенны, что это будет бесподобно ♥️ У меня, например, это роман «Благие знамения» английских писателей Терри Пратчетта и Нила Геймана. Один ангел и один демон за 6000 лет смогли сдружиться, полюбить жизнь среди людей и теперь саботируют наступление Конца Света 🖤 В голове сразу возникли именно эти персонажи из КР в тех самых образах демона Кроули и ангела Азирафеля 🌟 Предлагаю взять эстафету тем, кому это будет интересно и увлекательно воплотить в жизнь 🌟 Но не забывайте ставить хэштег #новаярукопись и помните, что рукописи не горят 🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩

#арт_ии #кр #клубромантики #РСА #Микаэль #Давид #новаярукопись #Cyrillic

Это чувство, когда персонаж пишет себя сам…🌟 Зейн именно таким и выходит. Планировала его комфортом с замашками на дарк атмосферу, а он все же требует быть саркастичным антигероем и тенью своей ведьмы, буквально и фигурально. Новое видео про него уже в TikTok. Визуал, атмосфера и капелька его личности. Заглядывайте: https://vt.tiktok.com/ZSxpYT4NB/ Интересно, какой кадр зацепил больше 🌟

КлубРаспиздеда запустили флешмоб по музыкальным пластинкам 🎼 Суть флешмоба:

Создать обложку к треку. На обложке может быть один или несколько персонажей из визуальных новелл. Трек может быть уже существующий, а создание своего еще лучше. Можно создать пластинку с треком (по желанию)

Приняла эстафету от дорогой Icepin 🦝 Новелла: “Кали. Пламя Сансары” Персонажи: Рам и Деви Трек: “Chammak Challo” — Akon & Hamsika Iyer 🎧 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩 Истории «Кали. Пламя Сансары» и «Кали. Зов тьмы» стали для меня по-настоящему особенными. Хотелось передать атмосферу древней Индии, где разворачивается их история любви, полная запретных чувств и испытаний. В переводе “Chammak Challo” означает «сияющая звезда» и для Рама именно ею и является Деви 🌟 Кто хочет создать свой лейбл с любимыми персонажами, принимайте участие, и обязательно ставьте хештег #ТрекиВН, чтобы создать единую коллекцию музыкальных шедевров 🎸 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩

#арт_ии #кр #клубромантики #КПС #КалиПламяСансары #Рам #Деви #ТрекиВН #Cyrillic

🔹🔹🔹🔹🔹 🔹🔹 🔹🔹🔹🔹🔹🔹🔹🔹🔹 Флешмоб #СлухИзХогвартса, который запустил канал Вечность с Микаэлем, быстро набирает обороты благодаря замечательными работам 🌟 Передала эстафету любимая Icepin 🌟 Распределяющая шляпа бы точно пошла по швам, пытаясь понять куда же определить героев, однако даже факультет не определяет суть дальнейшего пути, не так ли? 🎩

Микаэль — самый молодой и харизматичный профессор защиты от темных искусств. Студентки со всего факультета посещают его лекции еще и ради того, чтобы увидеть, как он поправляет волосы. Его строгий ассистент, снежная сова, лично следит, чтобы никто не списывал на экзаменах, и грозится выклевывать глаза тем, кто забыл домашку.

Старшекурсник-префект Амрит, который слишком серьезно относится к правилам и гаданиям на кофейной гуще на уроках Прорицания, поймал второкурсницу Амалу, пытающуюся пробраться в запретную секцию библиотеку под мантией-невидимкой. Она клянется, что просто вышла подышать воздухом, но мы-то знаем, что тайны проклятой секции не дают ей спать по ночам.

Мальбонте в глубинах подземелий Слизерина тайно отрабатывает заклинание Патронуса, пока никто не видит. Змея уже почти идеально призывается на заклинание. Почти… Кто знает какие планы лелеет внутри старшекурсник, пока внимание остальных студентов не заострено на нем.

Кого бы вы хотели видеть своим преподавателем или сокурсником? ❤️Профессора Микаэля 🤩Справедливого префекта Амрита 🤩Любопытную и упорную Амалу 🤩Загадочного слизеринца Мальбонте 〰️〰️〰️〰️ Передаю эстафету 〰️〰️〰️〰️прекрасному каналу 〰️〰️〰️〰️Leinar 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩

#арт_ии #кр #клубромантики #ГарриПоттер #РСА #КЗТ #СН #СН2 #СН3 #Микаэль #Амрит #Амала #Мальбонте #СлухиИзХогвартса