λόγος φάλλοςα

То, что мы называем «нормальным», является продуктом вытеснения, отрицания, расщепления, проекции, интроекции и других форм разрушительного воздействия на опыт. Оно радикально отчуждено от самой структуры существования. Чем яснее это становится, тем более бессмысленным оказывается продолжать оперировать обобщёнными описаниями якобы специфически шизоидных, шизофренических, истерических «механизмов». Существуют формы отчуждения, которые относительно непривычны по сравнению со статистически «нормальными» формами отчуждения. «Нормально» отчуждённый человек, именно потому что он ведёт себя более или менее так же, как и все остальные, считается психически здоровым. Другие формы отчуждения, которые не совпадают с господствующим состоянием отчуждения, обозначаются «формальным» большинством как плохие или безумные.

"Реза жаловался в твиттере на то, что ему написал Дугин." ("Андеграунд", Евгений Сычев)

"Форма этого сопротивления — и здесь это снова полностью согласуется с позицией Рорти — это отказ от любых ограничений философии. Философский дискурс, защищаемый путем исключения его действия, иными словами, философский дискурс, для которого истина перестает быть данностью, в некотором смысле представляет собой дискурсивность без границ; он распространяется или расширяется таким образом, что его границы больше не могут быть тематизированы. Вот отрывок из работы Рорти, характерный для этой точки зрения: «Я считаю, что всю силу труда Витгенштейна придает перспектива момента, когда „мы перестаем философствовать, когда захотим“». Аналогично, книги Мердока и Гудмана направляют нас к моральной добродетели и искусству, как нам позволено их понимать с того момента, как мы перестаем спрашивать себя, какие вопросы, среди связанных с ними, являются „чисто философскими“, а какие нет»".

"— Первое утверждение: общим для Ницше и Витгенштейна элементом истины является антифилософия. Именно этот элемент истины признавал Витгенштейн в Кракове, будучи читателем позднего Ницше. — Второе утверждение: В отличие от ницшеанского генеалогического разрушения или генеалогической деконструкции философских утверждений, Витгенштейн стремится продемонстрировать их абсурдность. Если Ницше генеалогически раскрывает тип силы или мощи, действующей в философских утверждениях, то Витгенштейн сосредотачивается на демонстрации их бессмысленности. Для Ницше, в конечном счете, философия — это воля к небытию, то есть она реализуется как нигилизм. Для Витгенштейна философия — это бессмысленность или просто болтовня. Но во всех случаях, будь то, как для Ницше, воля к небытию, или, как для Витгенштейна, небытие смысла или болтовни, для обоих это разрушение мысли: ее силы, для Ницше — жизненная потеря, нигилизм, для Витгенштейна — утверждение в не-мышлении, разрушающее мысль. — Третье утверждение: Для Ницше обыденный, то есть предосудительный, философский акт по существу является проявлением власти священника. В конечном счете, именно это стоит на кону при характеристике метафизического акта, который следует понимать и осмысливать как фигуру проявления власти священника. Для Витгенштейна философский акт, как абсурдная дискурсивность, представляет собой смешение мысли и немыслия. Мы увидим, что это смешение — это неосознанное игнорирование силы языка. Мы мало говорили об этом, но все довольно просто: чтобы принять бессмысленное утверждение за осмысленное — постоянная философская операция, по мнению Витгенштейна, — необходимо игнорировать логику языка и это игнорирование. Поэтому мы вполне можем сказать, что для Витгенштейна философия в своем акте — это безудержное проявление силы языка. Возьмем слово «освобожденный» в строгом смысле, то есть освобожденный от всех ограничений и всякого контроля истинной логики языка. Таким образом, философия — это безудержное проявление чистой силы языка. — Четвёртое утверждение: Для Ницше подлинный акт, который должен быть совершён, тот, который должен заменить нигилистический философский акт, имеет архетипическую природу, с максимой: «разделить историю мира на две части», чтобы установить новую эру для человечества. И мы будем утверждать, что для Витгенштейна этот акт имеет архетипическую природу, цель которого не в разделении истории мира на две части, а в том, чтобы сделать невыразимое видимым в прояснении высказанного и посредством него. Это, как мы увидим, является достаточно обоснованным определением произведения искусства в целом. Мы увидим, что это означало для самого Витгенштейна, но важно знать, например, что Витгенштейн представлял «Логико-философский трактат» как философское и литературное произведение. Он всегда принимал отчетливо художественное измерение проекта «Логико-философский трактат» в целом ряде особенно точных форм. Поэтому наше первое направление исследования самого Витгенштейна будет следующим: определить и рассмотреть антифилософскую природу его акта. Вот к чему мы пришли, изучив текст дневника Витгенштейна, исходя из наблюдения, что он разделял определенную долю истины с Ницше".

"Я думаю, что все трое [Ницше, Витгенштейн, Лакан] – но случай Ницше, несомненно, самый драматичный – в конечном итоге пожертвовали собой ради философии. В антифилософии существует движение, направленное на самоуничтожение или замалчивание, чтобы некое императивное наследие могло быть передано философии. Антифилософия – это всегда то, что в своих крайних проявлениях формулирует новый долг философии или ее новую возможность в образе нового долга. Я думаю о безумии Ницше, о странном лабиринте Витгенштейна, о заключительном молчании Лакана. Во всех трех случаях антифилософия принимает форму наследия. Она передает нечто за пределами себя тому, против чего борется. Философия всегда является наследником антифилософии".