| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

За тысячу километров от дома, но с синевой в сердце. Наш Африканский корпус поздравляет с Днём ВДВ! Работаем, братья! ⚡️🐘🇷🇺 Если копируете видео и тексты, просим указывать источник. Спасибо!

❤️егодня второе августа. Солнце жжёт плечи, на столе лежит потёртый голубой берет, а полосы на тельняшке будто въелись прямо под кожу. Вокруг шум, гулянья, кто-то бьёт фонтаны и кричит знакомое «За ВДВ!». А у меня внутри — звенящая, тяжелая тишина. В этот день радость всегда замешана на горечи, а гордость — на злом, застрявшем в горле коме. Февраль двадцать второго. Гостомель. Это слово у каждого из нас выжжено где-то на ребре, прямо над сердцем. Я до сих пор чувствую тот ледяной, пронизывающий ветер. Помню гул вертушек над самой водой, когда мы шли на пределе, впритирку к деревьям, и запах авиационного керосина, который перебивал любой страх. Шум «Аллигаторов», рев «восьмёрок», огненный ад, встретивший нас прямо на взлётке, и бетонная крошка, впивавшаяся в лицо вместе с копотью. Нас бросили в самую пасть. Ни шагу назад, потому что за спиной — пустота, а перед нами — глухая стена огня и свинца. Мы зарывались в этот гостомельский бетон, цеплялись зубами за каждый метр, за каждую стеновую панель разрушенного ангара. Там не было времени размышлять о вечном. Был только твой автомат, хриплый голос командира в радиостанции и плечо брата, к которому ты прижимался спиной, чтобы перераспределить сектора обстрела. «Никто, кроме нас» — до той весны для многих это была красивая десантная чеканка. В Гостомеле эти слова стали нашим единственным кислородом. Мы держали этот аэродром так, как могут держать только крылатые — насмерть. И сегодня, подставляя лицо тёплому августовскому солнцу, я смотрю в синее небо и вижу их. Тех, кто остался там, в холодном феврале. Пашку с его вечной ухмылкой, который успел накрыть собой двоих молодых пацанов... Серёгу, который так и застыл с автоматом в руках, не выпустив рукоятку даже после того, как сердце остановилось... Ребят, чьи имена теперь высечены на граните, но для меня они всё ещё живые — смеются, курят одну сигарету на двоих в окопе, катят десантные байки. Они ушли в своё последнее, бессмертное десантирование. В вечный патруль, откуда не возвращаются. Боль не уходит. Она просто застывает тяжелым свинцом на дне души. Но рядом с этой болью горит гордость — дикая, злая, чистая гордость за то, что мне выпала честь ходить по одной земле и стоять в одном строю с настоящими титанами. С теми, кто не сдрогнул, когда рвалось само небо. Сегодня я налью гранёный стакан. Молча. Не цокаясь. Третий тост — за тех, кто десантировался в небеса. За тех, кто держал Гостомель. С праздником, братишки. Вы всегда с нами. До последнего вздоха.

С вашим Днём, братики! 🫡

Говорят, 2 августа даже фонтаны в тылу начинали нервно сжиматься от предвкушения... Но мы-то с вами знаем: самый лучший праздник — это когда рядом надёжная спина брата, в руках верный «ствол», а в небе — наше родное знамя. Разбить кирпич об голову — это, конечно, красиво и классика. Но разнести укрепрайон врага с улыбкой, легким матерком и невозмутимым видом — вот это настоящий стиль! Ваша тельняшка — это не просто полоски, это наглядное доказательство того, что любой темной полосе вы готовы накилять так, чтобы осталась только белая. Желаем вам от всей души: Чтобы купол всегда раскрывался безотказно, а жизнь укладывалась так же четко, как парашют. Чтобы патронов всегда хватало с запасом, ноги оставались сухими, а тушёнка в сухпайке попадалась исключительно высшего сорта и с крупными кусками мяса! Чтобы ангел-хранитель не просто летал за вами, а имел десантную подготовку и успевал за всеми вашими манёврами. И главное — чтобы «Никто, кроме нас» грело душу, но на поле боя рядом всегда были те, кто вовремя прикроет и поднесёт «карандаши». Крепкого вам десантного здоровья, стальных нервов, бодрости духа и скорейшей нашей общей Победы! Пусть дома ждут, верят и накрывают самые вкусные столы, а мы тут, плечом к плечу, сделаем всё, чтобы вернуть мир. Берегите себя, мужики! Обнимаем по-братски! За ВДВ! Никто, кроме нас! 🪂🇷🇺

❤️орогие друзья, земляки, родные! От себя лично и от всех пацанов с «передка», с самой «ленточки», хочу поздравить вас с Днем тыла Вооруженных Сил Российской Федерации! Здесь, на фронте, очень быстро осознаешь простую и мудрую истину: без надежного тыла не бывает побед на передовой. Можно быть самым храбрым воином, но если у тебя нет снарядов, если молчит связь, если техника встала без запчастей, а в окопе нет сухой одежды и горячей еды — удержать рубежи невозможно. Поэтому сегодня — ваш день. День тех, кто ковке нашей общей Победы отдаёт не меньше сил, чем те, кто стоит с оружием в руках. Я хочу сказать огромное человеческое спасибо: Военным тыловикам: Водителям «Уралов» и «Камазов», которые под обстрелами и дронами везут нам БК, топливо и воду. Механикам и рембатам, которые за ночь умудряются восстановить разбитую броню. Поварам, врачам и санитарам, вытаскивающим пацанов с того света и дающим нам силы идти дальше. Ваш труд часто незаметен, но вы — артерии нашей армии. Рабочим оборонных заводов: Всем, кто стоит у станков в три смены, кто собирает снаряды, делает бронежилеты, технику, коптеры и средства РЭБ. Ваш металл и ваши технологии каждый день спасают нам жизни. Нашим волонтерам и неравнодушным людям: Всем, кто плетет маскировочные сети, льет окопные свечи, вяжет теплые носки, собирает «гуманитарку» и покупает дроны на последние сбережения. Вы не представляете, что чувствует боец, когда открывает коробку, а там — банка домашнего варенья, детские рисунки и теплая записка. Письма детей мы носим под бронежилетами у самого сердца. Они греют лучше любого обогревателя. Нашим семьям — женам, матерям, детям: Вы — наш самый главный тыл. Ваша вера, любовь и молитвы удерживают нас на ногах в самые тяжелые минуты. Тыл — это не просто снабжение. Тыл — это вся наша огромная страна, которая встала за плечами своих солдат. Когда мы знаем, что за нами миллионы крепких, верных и любящих сердец, у нас нет права подвести. Желаю всем, кто копает, строит, везет, шьет, готовит, лечит и ждет: крепкого здоровья, стальных нервов, сил и терпения. Низкий вам поклон от всех нас из зоны СВО! Победа будет за нами! 🇷🇺

Если не долить — деталям будет больно работать насухую. Берем маслёнку с нейтральным маслом. Капаем каплю на пальчик и лёгкими, любящими движениями покрываем тончайшей масляной плёнкой затворную раму, затвор, направляющие и пружину. Металл должен слегка сиять, как кожа после хорошей сыворотки с гиалуронкой, но с него не должно капать! Шаг 4. Собираем всё обратно и проверяем любовью Собираем всё в обратном порядке: Газовая трубка ➡️ Затвор в раму ➡️ Раму в коробку ➡️ Возвратно-боевую пружину ➡️ Крышку на место. Делаем контрольный спуск: Тр-р-рах! Ставим на предохранитель. Слышите этот чёткий, сочный, благородный оружейный клик? Всё, автомат поёт от счастья! Он чистый, смазанный, пахнет благородным оружейным маслом (между прочим, лучший мужской парфюм на свете) и снова готов защищать, спасать и не подводить. Вот так вот, девчата! Ничего сложного. Главное — делать это с душой, регулярностью и любовью. Техника всё чувствует. Обнимаю из окопа, и пусть эта информация никогда вам не пригодится!

❤️ривет, девчата! Да-да, сегодня по просьбе прекрасных дам. Вы там дома, небось, думаете, что чистить автомат — это какая-то суровая мужицкая магия, где надо сурово сопеть, пачкать руки мазутом и ругаться матом? Э-э, нет, девчата. Чистка Калаша — это настоящий СПА-салон, медитация и кулинария в одном флаконе. Автомат — он ведь как мужик: простой, верный, неприхотливый, но если за ним не ухаживать, не кормить и не умывать — начнёт капризничать в самый неудобный момент. Сейчас расскажу вам, как мы тут доводим наши АК до идеала. Усаживайтесь поудобнее, доставайте мысленный блокнотик! Шаг 0. Раздеваем с умом (Безопасность) Девочки, запомните первое правило: перед тем как делать маски для лица, мы смываем макияж. А перед чисткой автомата — вынимаем магазин! Отстёгиваем магазин, отводим затвор назад, заглядываем в патронник. Смотрим туда так же внимательно, как в глаза мужу, когда он говорит, что «задержался на работе». Пусто? Отлично. Направляем ствол в safe-зону (в безопасное место) и делаем контрольный спуск: Клик! Всё, наш мальчик безопасен, можно ласкать. Шаг 1. Снимаем «вечерний наряд» (Неполная разборка) Тут всё как после хорошей вечеринки — снимаем всё лишнее аккуратно и по порядку: 1. Пенал из приклада. Нажимаем пальчиком на крышку на затыльнике — вылетает волшебный бочонок. Это наша сумочка с косметикой: там протирка, ёршик, отвёртка. 2. Шомпол. Вытаскиваем эту длинную стальную спицу. Считайте, что это наша шпатель-кисточка. 3. Крышка ствольной коробки. Нажали на кнопочку сзади — чпок! — крышка в руках. 4. Возвратная пружина. Вынимаем её. Это сердцевина, пружинистая, как ваша любимая резинка для волос. 5. Затворная рама с затвором. Потягиваем на себя и вынимаем. Вот она — главная рабочая лошадка. Затвор из рамы выкручиваем с лёгким поворотом, как помаду из тюбика. 6. Газовая трубка. Поднимаем флажок фиксатора и снимаем. Всё, деталюшки разложены на чистой тряпочке (мы её ветошью зовём). Красота! Шаг 2. Глубокое очищение и пилинг (Сама чистка) После боя автомат выглядит так, будто он всю ночь зажигал на дискотеке в клубе из нагара и пыли. Начинаем чистку! Ствол (Зона Т). Берем шомпол, накручиваем протирку, заворачиваем в ветошь. Накапаем маслица. И начинаем движения «туда-сюда» по каналу ствола. Тут важна нежность и настойчивость. Первые салфетки выходят чёрные, как ваша лучшая тушь для ресниц. Чистим до тех пор, пока тряпочка не станет выходить чистой и белой, как свадебное платье! Газовый поршень и трубка (Самое скрабирование). Вот там собирается самый въедливый пороховой нагар — твёрдый, как мысля о бывшем в три часа ночи. Берем специальный скребок из пенала или латунную щеточку, капаем масло или «нейтралочку» и счищаем этот нагар. Когда поршень снова блестит, как новенький серебряный прибор — душа поёт! Затвор и затворная рама. Протираем тряпочкой с маслом каждый пазик, каждый уголок. Зубной щёткой (да-да, у каждого бойца, ну или почти у каждого, есть дежурная щётка не для зубов!) вычищаем бронзовую и пороховую пыль из зеркала затвора. Шаг 3. Увлажнение и питание (Смазка) Вот тут главное — не переборщить! Меру надо знать, как с ночным кремом для лица. Если налить слишком много масла — на него в бою налипнет пыль и песок, и получится «скраб», который сожрёт металл.

❤️дорово, родные! Глянул сегодня с утра на телефон — ба, да у нас же первое августа! Последний месяц лета вкатился на наши позиции, как тёплый, немного запылённый «Урал» — уверенно, громко и с запахом сухой степной травы. Август на передке — это вообще отдельный шик. Во-первых, загар. Если вы думали, что знаете, что такое тактический загар, вы просто не видели наших пацанов. Лицо загорелое до цвета прожаренного кофейного зерна, на лбу — ровная белая полоса от шлема, а на плечах — светлые следы от лямок бронежилета. Мы тут все к августу выглядим как гибрид спецназовца и зебры. Но держимся фасонно, хоть сейчас на обложку журнала «Жара и Мужество». Во-вторых, погода начинает миловать. Июль-то нас жарил будь здоров — в блиндаже было, как на верхней полке в бане, только без веников. А сейчас утром выходишь — туманчик лёгкий, трава в росе холодная. Достаёшь из термоса кружку, завариваешь чаёк с чабрецом, который сам же вчера нарвал, делаешь первый глоток... И прямо чувствуешь, как жизнь хороша, даже когда вокруг периодически гремит наш «оркестр». Август — это вообще вечер воскресенья всего лета. Время спелых арбузов, густого вечернего неба и падающих звёзд. Звёзды тут за городом, кстати, валятся с неба так, будто их кто-то сверху веником сбивает. Пацаны смеются: главное — не перепутать падающую звезду с «Градом» и успеть загадать желание. А желание у нас тут у всех, если честно, одно на всех. Одно большое, крепкое и очень домашнее. Скоро пойдёт местная картоха, зелёнка начнёт потихоньку желтеть, ночи станут совсем свежими... А пока — ловим этот последний летний месяц за хвост. Жарим тушёнку с местными сладкими помидорами (какие тут помидоры, это песня, это отвал кабинки!), чистим снарягу, подшучиваем друг над другом и просто радуемся целому новому дню. Так что, дорогие мои, не грустите, что лето на исходе. Оно просто делает свою работу и приближает нас к осени, а там — и к нашей общей Победе. Наслаждайтесь августом! Ешьте арбузы так, чтобы сок по усам да по локтям тёк, обнимайте любимых, дышите этим тёплым воздухом... ну и за нас пару долек сжуйте. Держим строй, греем чай, верим в лучшее! Всё будет Россия!

…Хочу поделиться своей историей… ❤️ока на выпускном в меде девочки обсуждали красивые халаты и работу в косметологии, я стояла в стороне и чувствовала, как внутри рвется последняя нить с той, прежней жизнью. Я видела новости. Видела, как гибли ребята — не от смертельных ранений, а оттого, что в первые кричащие минуты некому было правильно наложить жгут. Я забрала диплом и уехала на край земли — в крошечную сельскую больницу. Год. Длинный, звенящий от напряжения год. Деньги не тратила вообще. Никаких кофе, встреч с друзьями или новой одежды. С зарплаты и суточных дежурств откладывала каждую копейку. Я знала цену хорошей снаряге: дешевый турникет лопнет в руках, паршивая броня отвалит поясницу, плохие берцы сгниют за неделю в мокрых окопах. Я по крупицам собирала свой комплект: тяжелый, надежный плитник, шлем, медицину на много тысяч рублей — гемостатики, окклюзионки, капельницы, противошоковые. Параллельно я ломала свое тело. Каждое утро — бег с тяжелым рюкзаком, подтягивания, отжимания. Я прошла адские курсы тактической медицины и КМБ. Нас загоняли в холодные затопленные подвалы, оглушали взрывпакетами, заставляли накладывать жгуты в абсолютной темноте, когда руки сводит судорогой от холода, а в ушах стоит сплошной ультразвук. Я училась не чувствовать страх. Училась превращаться в машину, для которой существует только одна задача — заставить сердце биться дальше. И вот — подпись. И вот я здесь. Полгода в самом жерле. Война оказалась безжалостной. В ней нет милосердия. Она перемалывает людей, оставляя только хруст костей и сожженные души. Здесь ты постоянно дышишь смертью. Она везде: в воздухе, пахнущем горелым мясом и соляркой, на твоей одежде, которая пропиталась чужим потом и черной запекшейся кровью так, что стала жесткой, как кость. Я перестала различать дни недели. Есть только смены, прилеты, вопль рации: «У нас тяжелый! Встречайте!» — и дикий, животный багровый шум в ушах. Самое страшное — это не взрывы. Самое страшное — это глаза. Я помню молодого парня, совсем ребенка, с измочаленной осколками грудью. Я пыталась затампонировать рану, а пальцы проваливались в месиво. Он смотрел на меня огромными, невинными голубыми глазами, в которых застыл нечеловеческий ужас, и глухо хрипел через собственную кровь: «Мне больно... Пожалуйста, сделай, чтобы не болело...» Я вкалывала обезболивающее, зажимала дыру своими руками, молилась всем богам, которых знала, но почувствовала, как его тело обмякло, а взгляд стал пустым и стеклянным. Я сидела над ним на коленях в грязи, скользя в его крови, и не могла дышать от давящей, разрывающей грудь боли. В такие моменты хочется выть на луну, хочется содрать с себя кожу. За эти полгода я повзрослела на вечность. Я видела оторванные руки, выбитые глаза, сгоревшие лица. Я видела, как сильные, взрослые мужики плачут от бессилия и зовут маму. Но при всем этом аду... я ни о чем не жалею. Потому что среди этой дикой жестокости выкристаллизовывается нечто священное. Это любовь к делу, превратившаяся в религию. Это момент, когда ты вытаскиваешь бойца из-под завала, когда ты хрипишь вместе с ним, когда ты накладываешь последний шов в трясущейся «буханке» под огнем — и его пульс, слабенький, нитевидный, вдруг становится ровным и четким. И когда этот мужик, весь в саже и копоти, сжимает твою окровавленную ладонь своими шершавыми пальцами и едва слышно шепчет: «Живой... Сестренка, спасибо...» В этот миг ты понимаешь, что прошла весь этот путь, отдала все свои силы, терпела лишения и шла в этот ад не зря. Каждая капля пота, каждый синяк, каждая слеза были нужны ради этого одного вздоха. Это жесткая, суровая, но самая искренняя любовь в моей жизни. Я не уйду отсюда. Я буду бороться за каждого из них до последнего патрона, до последнего удара собственного сердца. Калина, июль 2026, где-то в донбасских степях

В сети попался ролик, где слова президента вырваны из контекста так, чтобы создать нужную кому-то картинку. Фраза: «Вот СВО закончится, чем мы будем заниматься?» — и видео обрывается. Смотрю на это и думаю: как легко сегодня можно манипулировать людьми, просто отрезав лишние секунды. Кто-то явно хотел создать впечатление, что наверху нет понимания ситуации или есть какая-то неуверенность. А ведь любой из нас, кто реально здесь находится и общается с волонтёрами, знает, как было на самом деле. Разговор шёл про ребят, которые сейчас помогают фронту — возят гуманитарку, плетут сети, закрывают наши нужды. И это они сами спрашивают: «Когда всё закончится, куда нам деть этот опыт и энергию?» Президент просто ответил на этот их вопрос, цитируя их же слова. Но честность сейчас не в моде. Показать полную запись — значит лишить людей повода для истерики и хайпа. Собрать миллионы просмотров на «сенсации» гораздо важнее, чем донести правду. Люди привыкли судить по вырванным из контекста кускам, даже не пытаясь узнать, что было до них. Я скажу так: прежде чем делать выводы и впадать в гнев от очередной «сенсации», включите голову. Остановитесь на секунду и спросите себя: а что осталось за кадром? Что было сказано до этих 10 секунд? Там, в начале записи, всегда кроется реальный смысл. Прежде чем верить картинке, ищите полную версию разговора. Это элементарная гигиена ума, которая не дает превратить вас в инструмент для чужой игры. Пы. Сы: Друзья, соблюдайте информационную гигиену. Мойте руки перед едой, а мозги — после чтения подобных «разоблачителей». Видео в посте 🫂🇷🇺

Это люди. Мои парни. Мои братья. Красота на войне есть только в их душах. Она там такая, что слепит глаза. В обычной жизни вы никогда не увидите, на что способен человек, когда с него содрали всю фальшь. Я помню штурмовика, сгоревшего наполовину, с обугленными руками. Когда я пыталась вколоть ему промедол, он удерживал меня локтем и шептал через сожженные, спекшиеся губы: «Не переводи на меня, сестренка... Я всё. Отдай... отдай Кольке, он молодой, выживет...». Я помню, как парни, сами израненные, ползли по простреливаемому полю, закрывая меня своими телами, потому что «Сестра — одна, её беречь надо». Они звали меня «Сестрёнкой», «Ангелом», «Дочкой», леденящими от боли губами, и в их грязных, заплывших от пороховой гари и слез глазах была такая нечеловеческая любовь, такая верность друг другу и мне, перед которой рушится всё величие этого мира. Они делят последнюю глоток тухлой воды из лужи. Они умирают друг за друга без единого пафосного слова — просто закрывая собой амбразуру или сброс с коптера. Война — это дерьмо, гниль, вонь и смерть. В ней нет ничего святого. Святое есть только в парнях, которые идут сквозь этот ад, сохраняя в себе Бога, когда вокруг остался только дьявол. И эти души, эти братья — единственное, ради чего я всё ещё дышу, и единственное, что связывает меня с тем, что когда-то называлось человеком.

❤️ри года. Три длинных, черных, бесконечных года. Если вы думаете, что женщина на войне — это красивая медсестричка из советского кино, которая в чистой пилотке аккуратно перевязывает голову улыбающемуся раненому, — выкопайте себе яму, залезьте туда и молчите. Война не имеет пола, но от женщины она жрёт душу с особым аппетитом. За эти три года я забыла, как пахнет парфюм. Зато запах войны впитался мне под кожу, в поры, под ногти, в самые кости. Война пахнет парным, сладковато-металлическим чадом свежей человеческой крови, смешанным с дерьмом и мочой — потому что когда парня разрывает осколком, его кишечник и пузырь опоражниваются моментально. Она пахнет палёным человеческим жиром, сгоревшей синтетикой формы, гниющими в июле трупами на подступах к подвалу и прокисшим, многомесячным потом взрослых мужчин, которые забыли, что такое горячая вода. Война для меня стала мясной лавкой. Безфильтровой, беспощадной бойней. Я — медик. Мои руки за три года перетрогали столько вывалившихся наружу внутренностей, сколько не видит ни один патологоанатом за всю жизнь. Человек, раненный тяжело, умирает ужасно. Это не тихий уход. Это агония. Он сучит ногами, он исходит пеной, он блюёт кровью тебе на руки, он вцепляется в твой бронежилет так, что пальцы приходится разжимать с треском. Я помню пацана с позывным «Лис». Ему было двадцать один. Ему прилетело в окоп. Я ползла к нему по грязи, по перемешанным с землей чьим-то пальцам и обрывкам мышц. У него не было нижней челюсти и правой ноги, держится только на соплях из кожи. Он смотрел на меня одним оставшимся глазом — в нем был такой животный, дикий, раздирающий изнутри ужас, что я едва не захлебнулась собственной рвотой. Я пыталась наложить жгут на то, что осталось от бедра, а пальцы соскальзывали. Кровь брызгала мне прямо в лицо, в рот, горячая, соленая, с крупой из костных крошек. Я затягивала турникет и орала матом, орала на него, на небо, на Бога, а он хрипел через оскаленный оборванный пищевод и пытался руками удержать вываливающиеся на землю кишки. Он умер у меня на руках за две минуты. И эти две минуты длились вечность. Здесь нет красоты. Нет романтики. Есть грязь, в которой ты спишь, съедаемый вшами и крысами. Есть подвалы, где пол застелен окровавленными одеялами, и ты шагаешь по ним, а из-под пяток брызжет бурая, уже забродившая жижа. Есть ярость. Боже, какая во мне выросла ярость. Не святая, а сухая, черная, звериная злость. Злость на то, что пальцы ломит от холода и ты не можешь попасть иглой в спавшуюся вену. Злость на то, что обезбол закончился, а парень у тебя на коленях воет так, что у самого перепонки рвутся. Злость на каждый проклятый дрон, который висит над головой и не дает вытащить «трёхсотых». Ты превращаешься в кусок оголенного нерва. Ты кричишь на раненых, ты бьешь их по щекам, чтобы они не отключались, ты материшься так, как не матерится ни один грузчик, потому что только мат удерживает сознание от падения в безумие. Для меня война не закончилась. И, наверное, уже не закончится никогда. Она продолжается ежедневно. В мирной жизни я — калека с целыми руками и ногами. Я не могу ходить в магазины: в тишине супермаркета у меня начинается паника, мне кажется, что сейчас гулом накроет крышу. Я не могу смотреть на молодых парней на улице — я автоматически под формой выискиваю место для жгута, оцениваю, сколько минут он проживет при разрыве бедренной артерии. Я отмывала руки спиртом и щеткой сотни раз, но я до сих пор чувствую на пальцах эту липкую, въевшуюся пленку чужой крови. Заходишь в душ, идет пар — и мне кажется, что пар пахнет не мылом, а вскрытой брюшной полостью. Я подрываюсь по ночам с диким криком, сжимая кулаки, потому что во сне я снова пытаюсь заткнуть пальцами дыру в груди 19-летнего мальчишки, а из нее со свистом вылетает кровавая пена, и я не успеваю. Не успеваю. Но среди этого ада, среди этой вони, грязи и мерзости была одна-единственная вещь, ради которой я не пустила себе пулю в подбородок на второй год.

Хто домой, хто домой, а я домой не хочу, А я домой не хочу, с кем гуляю — не скажу!

❤️ривет, мои родные… Хочется так много вам написать, рассказать всё, что на душе накопилось, но то времени нет — тут минуты иногда летят быстрее пуль, а то буква снова ну никак не ложится. Сидишь, смотришь в экран или на клочок бумаги, а слова получаются какими-то мелкими, не передают главного. Да и, чего греха таить, накрывает иногда апатия. Наверное, просто немного устал. Не столько от бронежилета и бесконечного гула, сколько головой устаешь. Сидишь в блиндаже, смотришь на кружку с чаем, в которой почему-то всегда плавает полложки местной пыли для вкуса, и думаешь о домe. Но ничего, это всё пройдет. Мужская усталость — штука временная. Она отлично лечится крепким чаем, доброй подколкой от сослуживца и мыслью о вас. Мы тут, знаете ли, все постепенно в философов превращаемся. Начинаешь остро понимать, что счастье — это не какие-то сложные вещи, а сухие носки, тихий вечер и осознание, что тебя где-то очень ждут. Все живы — и слава Богу! А остальное: грязь обсохнет, усталость выветрится, тучи рассеются. Вы там главное берегите себя, улыбайтесь чаще и не грустите. Я про вас каждую минуту помню, и это греет лучше любого буржуйки. Обнимаю вас крепко-крепко. Все будет хорошо!

Мы ворвались туда не людьми. Мы ворвались туда зверем. Там было трое всушников. Один лежал оглушённый, второй пытался поднять автомат. Я всадил в него полмагазина в упор. Разрывные пули превращали их в месиво. Я стрелял, пока затвор не встал на задержку. Снап добивал третьего прикладыванием, методично, с диким рыком, превращая чужое лицо в кровавое месиво. Вокруг стоял плотный туман из пороховых газов, пыли и мелкой взвеси человеческой крови. Когда всё смолкло, остался только шум в ушах и тяжёлое, рваное дыхание. Дом был наш. Восьмой и девятый этажи оказались пустыми — они сбежали по крыше. Я вышел на балкон шестого этажа. Серый, истерзанный Бахмут лежал внизу. Где-то вдалеке всё так же ухала артиллерия, горели дома, катился дым. Солнце пробивалось сквозь гарь красным, больным пятном. Я сел на корточки прямо у разрушенной парапетной стены. Руки тряслись. Я попытался вытереть лицо рукавом, но лишь размазал подсохшую кровь Шустрого по щекам. Она пахла железом и смертью. Снап сидел в коридоре у тела Шустрого, закрыв лицо руками. Его плечи дёргались, но плакать он не мог — слез не было, организм был полностью обезвожен. В этой войне нет красоты. Нет красивых смертей, как в кино. Есть только хруст костей, запах мочи и говна подстреленного товарища, липкая кровь, которая потом день вымывается из-под ногтей, и тупая, сводящая с ума боль в груди. Ты смотришь на свои окровавленные руки и понимаешь: ты выжил. Сегодня ты переиграл смерть. Но ты оставил здесь кусок собственной души. И этот девятиэтажный бетонный короб навсегда останется местом, где умер не только Шустрый, но и часть каждого из нас.

❤️ахмут не умирал тихими слёзами. Он издыхал с грохотом, хрустом ломаемого железобетона и вонью пороха, выжженной сухой травы и гниющего мяса. Город превратился в серую крошку. Здесь всё пропиталось пылью — сухой, белёсой, оседающей на зубах тяжелым известковым вкусом. Нам поставили задачу — зачистить панельную девятиэтажку. Серый остов с зияющими вместо окон глазницами. Враг засел на верхних этажах, перекрывая пулемётом весь перекрёсток. Какая-то сотня метров до подъезда, а ощущение — будто переплываешь реку из расплавленного свинца. — Пошли, пошли! Быстро! — прохрипел я в рацию, хотя голосовые связки давно были сожжены дымом. Мы влетели в подъезд. Внутри — кромешный ад. Вонь стояла такая, что выворачивало желудок: смесь гари, испражнений, сгоревшего пластика и сладковатого, липкого запаха трупов, лежавших тут ещё с прошлой недели. Каждое дыхание жгло лёгкие. Справа — взрыв. Уши заложило, мгновенно пришла тупая, пульсирующая боль в висках. Звон стоял такой, будто в череп забили раскалённый гвоздь. Картонные стены квартир от очереди пулемёта превращались в труху. В группе нас было четверо. Я, Демон, Снап и Шустрый. Шустрому было всего двадцать два. Совсем пацан, с веснушками и вечно чумазым носом, но с хваткой клеща. В бою он не божился и не скулил — просто делал своё дело. — Третий чист! — крикнул Демон, выбивая сапогом дверь в очередную квартиру. — На пятый! Подъём по лестнице в многоэтажке — это конвейер смерти. За каждым поворотом может быть растяжка, СВУ или тупо очередный ствол, ждущий, когда твоя голова покажется в пролёте. Надежды на артподдержку больше нет. На птичек — тоже. В этих узких бетонных мешках ты остаёшься один на один со своей судьбой. Нет ни Бога, ни штаба, ни соседей. Есть только твои пальцы на спуске, твои лёгкие, глотающие пыль, и твой автомат. Мы поднимались этаж за этажом. Вход — граната — вспышка — вопль — очередь. Без душевных терзаний. Без мыслей. Чистый инстинкт, выжженный до автоматизма. Глаза застилал пот, пополам с бетонной крошкой он превращался в грязь, которая жгла веки. Шестой этаж. Площадка перед тамбуром. Шустрый шёл первым. Он только успел шагнуть за угол, как из полуоткрытой двери квартиры шквалом ударил крупнокалиберный. Звук был не как от обычного автомата. Это был сухой, ломающий кости треск. Шустрого отбросило назад. Я увидел это как в замедленной съёмке: пули прошлись по нему наискось. Первая разворотила бронежилет, вторая вошла в горло. Кровь... Я никогда не думал, что в человеке её столько. Артериальная, ярко-алая, горячая, она брызнула мне прямо в лицо, на визор, попала в губы. Солёный, железный вкус. Шустрый рухнул на бетон. Он не кричал — он хрипел. Из пробитой шеи с жутким свистом и кровавой пеной выходил воздух. Его глаза — огромные, дикие от ужаса — смотрели прямо на меня. В них не было геройства. Там был запредельный, животный страх смерти. — Шустрый! Сука! — завыл Снап. Я упал рядом с ним на колени, прямо в лужу его крови. Бетон под нами был липким и скользким. Пальцы соскальзывали, пока я пытался нащупать турникет, чтобы зажать рану на шее. Но зажимать было нечего. Пуля вырвала кусок плоти вместе с артерией. Шустрый заколотился в конвульсиях. Его пальцы в сбитых в кровь тактических перчатках мёртвой хваткой вцепились в мою разгрузку. Он пытался что-то сказать, но из рта толчками шла густая, тёмная кровь. Он просто судорожно глотал её и задыхался. Пять секунд. Десять. Его зрачки расширились, став полностью чёрными, и свет в них просто погас. Рука слабела и тяжело обрушилась на залитый кровью кафель. Всё. Пацана больше нет. Внутри меня что-то оборвалось. Исчез страх. Исчезла усталость. Осталась только звенящая, сжигающая изнутри лютая, зверская ярость. Лицо горело от его ещё горячей крови. — Гранаты! — завал я так, что сорвал остатки голоса. — Выжигай там всё, сука! Я не помню, как мы выдергивали чеки. Помню только два глухих разрыва внутри квартиры, визг осколков по бетону и наш рывок через дым.

Он не смог сидеть на диване, когда где-то там рвалось и горело. Он пошел закрывать собой то, что ему дорого. В тот вечер я вернулась домой совсем другой. Я подошла к зеркалу, вытерла слезы и впервые за эти месяцы улыбнулась. Я открыла его шкаф, уткнулась лицом в его свитер… Я стала ходить в волонтёрский центр каждый день как на работу. Мы собирали аптечки, паковали медикаменты, искали генераторы, покупали тепловизоры, закручивали банки с домашним тушёным мясом. Каждая ленточка в сети, каждый шов на носилках — это была моя молитва. Мой способ быть с ним рядом. Вплетать свою любовь в эту сетку, чтобы она берегла его там, под огнем. А потом он позвонил. Это было среди ночи. Связь хрипела, шуршала, прерывалась. — Алло, родная… Спишь? — раздался в динамике его уставший, глухой голос. — Не сплю, Мулат мой… Не спится без тебя, — выдохнула я, и слезы сами брызнули из глаз, горячие, очищающие. — Прости меня, — тихо сказал он сквозь помехи. — За тот разговор… — Замолчи, — перебила я его, и губы мои задрожали. — Замолчи, слышишь? Это ты меня прости. Я всё поняла. Слышишь меня? Я всё поняла! Я плету тебе сети. Я собираю ребят. Я жду тебя. Боже мой, как же я тебя жду… На том конце провода наступила тишина. А потом он тяжело, со всхлипом вздохнул — мой сильный, молчаливый боец — и тихо произнес: — Спасибо тебе. Теперь мне здесь ничего не страшно. В ту ночь я влюбилась в него заново. Не той девчоночьей, легкой любовью, которая живет только радостью и праздниками. А любовью взрослой, глубокой, обожженной страхом и выжженной ожиданием. Любовью, которая умеет гордиться. Я горжусь им до боли в суставах, до дрожи в каждом нерве. Когда меня спрашивают знающие люди: «Как ты держишься?», я только качаю головой. Я не держусь. Я просто люблю. Я люблю его за то, что он — мой воин, мой мужчина с чистым и бесстрашным сердцем. Человек, который научил меня по-настоящему ценить жизнь, верность и каждый сделанный вместе вдох. И если нужно будет выплести миллион километров этих сетей, обойти тысячу дорог и вымолить у неба каждый его день — я сделаю это. Потому что за его спиной — наш дом. А за моей спиной — его тишина. И я буду ждать его. Столько, сколько потребуется. До победы. До шагов в коридоре. До того самого момента, когда он сбросит на пол тяжелый рюкзак, обнимет меня и тихо скажет: «Я вернулся, родная. Я дома».