Ultima Psyche

Когда я писала магистерскую по нарциссизму, перфекционизму и самоотношению, я наткнулась на статью Бенциона Сороцкина «Стремление к совершенству: избегание вины или избегание стыда?» (1985). Она интересна тем, что автор разводит два разных вида перфекционизма. Первый, невротический, довольно узнаваем: в его основе суровое суперэго, «тирания долженствований» по Хорни, строгий внутренний судья, требующий соответствия высоким моральным стандартам и т.д. Важно, что любой провал здесь переживается через чувство вины («я сделал что-то плохое», «я не должен был так поступать».). Довольно болезненное чувство, но поле конфликта в этом случае касается в большей степени конкретного действия, результата, а не себя как такового (хотя и здесь может быть масса искажений). В случае с нарциссическим перфекционизмом, согласно Сороцкину, стремление к совершенству вращается не вокруг морали и результатов, а вокруг более глубокой и фундаментальной проблемы – удержания самости. Сороцкин опирается во многом на Кохута, который говорил о том, что если в раннем развитии грандиозная самость ребёнка не получила достаточного отзеркаливания, она не интегрируется во взрослую структуру личности. В этом случае вся жизнь человека может быть посвящена попыткам дотянуться до архаичного и неосознаваемого образа совершенной самости, без которых будет под угрозой не самооценка, а целостность психики. Человек может провалиться здесь не в вину и ощущение, что он сделал что-то плохое или некачественное, а в невыносимое чувство «я – никто», за которым стоит не вина, а стыд. Как водится, тотальный, уничтожающий, не мыслящий каких-либо изменений. Проявляться это может в невозможности остановиться, в навязчивых переделываниях и доработках, в безнадежном ощущении, что результат никогда не будет достаточно хорош. Всё это может сопровождаться чувством ужаса перед «раскрытием», а если глубже – перед небытием. Дело не в завышенных стандартах или просто черте характера, а в отчаянных попытках хоть как-то удержать себя в существовании, зацепиться за зыбкое «я есть». В этом плане нарушение самооценки, если вообще можно о ней говорить, является не следствием перфекционизма, а его причиной (более корректно здесь говорить про неустоявшуюся самость, чем про самооценку). В плане терапии Сороцкин подчеркивает, что обычный когнитивный подход в случае нарциссического перфекционизма (снизить стандарты, смягчить требовательность к себе) не просто не работает, но в каком-то смысле может быть опасным, так как будет выбивать опоры, без которых возникнет угроза самости (я всегда держу в голове образ строительных лесов, без которых недостроенное и неукреплённое здание может рухнуть. А если не так трагично – накрениться в другую сторону, создав новое искажение, другой симптом). За своим перфекционизмом тоже послеживаю. Сегодня задумалась, что по нему прошлась сама жизнь – после травмы пришлось снизить многие стандарты (в том числе в отношении журнала, канала, частоты публикаций, публичной активности и т.д.). Большой вины не испытываю да и ощущение «я есть», вроде, не исчезло, но как будто бы появилась лакуна, которая требует заполнения (или я, по традиции, докапываюсь до себя и не могу принять, что действительно отпустило). Поисследую ещё. Может, это и есть то самое «достаточно хорошо», которое для перфекциониста terra incognita?

Это общая картина, но меня заинтересовал один момент. Согласно этой модели, Солмс считает, что есть не один вид нарциссизма, а семь (по числу влечений). То есть у каждого влечения есть нарциссический аспект – это точка, когда оно замыкается на себе и перестаёт учитывать существование отдельного другого. Например, классический образ – нарциссизм вожделения, влюблённость в себя. Нарциссизм ярости – про ненависть к фрустрирующему объекту и желание его разрушить (а также про проекцию всего плохого вовне и присвоение всего хорошего себе). При нарциссизме паники/горя происходит отказ от привязанности как защита от невыносимого сепарационного дистресса («мне никто не нужен»). При нарциссизме заботы ребёнок, партнёр или тот, кто от нас зависит, воспринимается как нарциссическое расширение, а не отдельный субъект («он должен быть таким, как я»). В нарциссизме игры статус и достижение становятся важнее сотрудничества («я царь горы»). Нарциссизм поиска обращается мегаломанией – иллюзией полного контроля над реальностью через знание. Нарциссический аспект влечения страха проявляется в восприятии мира как угрозы и сохранении себя любой ценой. Деление неплохое, но в итоге всё сводится к одному: выход за рамки нарциссизма в каждом из этих измерений – это признание существования другого как отдельного субъекта с собственными влечениями, собственными границами, собственной непредсказуемостью, а не как функции моих потребностей. Сформулировать, конечно, легко, но выйти из этого не так-то просто – автоматизированные предикции живут не в сознании, а в поведении. Работать с этим можно не через инсайт, а через живые отношения, где эта предикция появляется через действие снова и снова – и снова и снова не срабатывет, точно так же, как не срабатывает в жизни. В этом и сила переноса. Вряд ли Солмс открыл здесь что-то новое для практикующего аналитика – перенос как инструмент работы с бессознательным существовал задолго до нейровизуализации. Но он сделал другую важную вещь для метода: дал психоанализу язык, на котором можно говорить с культурой, не переносящей неопределённость, функционально ориентированной и поэтому требующей для всего доказательств. У Спотница такого языка не было, и современный анализ остался маргинальным при всей своей глубине и смелости. Солмс препарировал механику и еще раз подсветил важную вещь, которая часто игнорируется в дискуссиях о психоанализе, – дело не в археологии и рассказах о прошлом, а в том, как в настоящем может воспроизводиться старый автоматизированный опыт и как он может преобразовываться во взаимодействии с другим.

Про ИИ, конечно, можно говорить бесконечно, но давайте сегодня про земное. Весь прошлый год у меня прошел под знаком современного анализа Хаймана Спотница – это специфическое ответвление современного психоанализа, которое берётся работать с тем, с чем долгое время психологическая работа считалась невозможной – с психотическими пациентами (по факту это работа с доэдипальными (довербальными) проблемами, что делает современный анализ гораздо шире, чем может показаться на первый взгляд). Спотниц видел механику, у него была стройная модель психопатологии, основанная на данных нейропсихологии и нейрофизиологии того времени (50-е гг.), он также модифицировал технику с учётом этой модели, но без экспериментальной базы его видение оставалось на периферии. В этом году я обучаюсь у Марка Солмса нейропсихоанализу, и в каком-то смысле это продолжение той же истории (немного писала про нейропсихоанализ здесь и здесь). Но Солмс делает то, что Спотниц не мог: подводит под психоаналитические концепции нейробиологический фундамент, основанный на актуальных данных нейронаук и экспериментах. Он ищет точки соприосновения, где психоанализ и нейробиология говорят об одном и том же разными словами, не пытаясь при этом редуцировать психику. Одно из отличий этой модели касается понимания бессознательного. В классическом психоанализе бессознательное – это прежде всего вытесненное: то, что было и ушло «в подвал», и то, что может вернуться в сознание. Солмс говорит о том, что бессознательное – это недекларативная память, автоматизированные предикции, которые мозг выработал на основе раннего опыта и которые в принципе не могут быть «возвращены», но проявляются в реакциях, в поведении. Первичный процесс зарождается в подкорковых структурах, и там нет образов, но есть действия, повторения, паттерны (это и есть тот самый вытесненный материал). Лучшее из худших решений, которое ребёнок когда-то нашёл и автоматизировал. Во взрослой жизни эти автоматизированные реакции неэффективны, они не ведут к нужному результату (построить отношения, добиться желаемого, лучше обходиться со своими страхами и т.д.). Еще один момент касается влечений, которые Солмс рассматривает не как бессознательные скрытые силы, а как сознательные чувства, переживаемые непосредственно. На основе данных современной аффективной нейронауки Солмс описывает семь базовых влечений, присущих всем млекопитающим, включая человека (страх, ярость, паника/горе (привязанность), поиск, забота, игра, вожделение), каждое из которых представляет собой «требование» – это давление, которое требует психической работы для удовлетворения. Влечения конфликтуют, и именно из этих конфликтов и ранних автоматизированных решений этих конфликтов рождается психопатология и характер. Ярость, направленная на объект привязанности, невыносима, поэтому разворачивается внутрь и становится виной. Паника утраты объекта, которую невозможно вынести, ведет к капитуляции и становится депрессией. То, как человек снова и снова пытается разрешить один и тот же конфликт влечений, и есть его бессознательная предикция, которая проявляется в отношениях и в переносе.

Есть еще несколько мыслей по поводу материала выше и теме ИИ-индуцированного психоза, которую я как-то поднимала. В современной культуре сложился образ психоаналитика-зеркала – того самого экрана, на который человек проецирует свои страхи/фантазии/объектные отношения из прошлого и т.д. Этакого зеркала, которое только отражает. Это, конечно, упрощение. Такое зеркало не просто отражает, а удерживает (отщепленные чувства человека, разрозненные мысли, проекции), перерабатывает и возвращает образ немного иначе, чем тот был предъявлен. Что-то настоящее происходит именно благодаря этому зазору (необходимому!). С ИИ другая история. Авторы исследования «The Psychogenic Machine» протестировали с помощью бенчмарка psychosis‑bench несколько ведущих языковых моделей в специально разработанных сценариях с нарастающим бредом (эротическим, грандиозным, самореферентным). Исследование показало, что в большинстве случаев модели скорее увековечивали бред (нейтрально реагировали или не оспаривали его), чем активно опровергали, особенно в скрытых сценариях, где бред был неявный. В 40% сценариев не было ни одной попытки остановить эскалацию бреда (лучший результат был у Claude Sonnet 4: в 93,8% сценариев он предлагал хотя бы одно вмешательство: отправлял к психологам, на кризисные линии и т.д.), тогда как у худших моделей этот показатель падал до 31–44%. Это логично, модели так обучены. Поддержание беседы, уступчивость, валидация – всё это получает хорошие оценки. Есть такое понятие в контексте ИИ, как сикофантность (от англ. sycophancy – угодливость, подобострастие), – системная склонность модели соглашаться с пользователем и избегать противоречия даже там, где оно необходимо. Но, как мы видим, у нее есть обратная сторона. Если понимать бред как конструкцию, удерживающую психику там, где символическое дало трещину, станет понятна его устойчивость – это вопрос выживания структуры даже ценой обрыва контакта с реальностью. Но когда человек с бредом встречает собеседника, который заточен на согласие без какого-то осмысления и глубокой переработки, круг замыкается. Винникотт писал о «достаточно хорошей матери» – не идеальной, а способной в чём-то фрустрировать и разочаровывать. Такое дозированное разочарование помогает психике создать границу между собой и миром (отход от всемогущества, понимание отдельности Другого, независимости мира от моего «хочу»). Никогда не разочаровывающий ИИ-собеседник в этом контексте – тот, кто «бетонирует» патологию, поддерживая фантазию об отсутствии границ и увековечивая бред. Может ли стать легче от такого взаимодействия? В моменте – безусловно. Глобально – никогда. В зеркале терапии (или анализа) можно увидеть не совершенное отражение, а свои изъяны и изгибы. Более того – Другого в реальности его существования, с его изъянами и изгибами. И это иногда очень больно, зато освобождающе. Что думаете?

Немного очевидного. И всё же.

В современном мире технологические системы намеренно выстраиваются так, чтобы извлекать прибыль из нашей жажды быть признанными. В этом культурном климате, формировавшемся не менее двухсот лет, становится яснее, почему чат-боты, искусно запрограммированные вас одобрять, так притягательны. Используя психологическое понимание того, что заброшенные люди жаждут признания, эти машины, стимулирующие максимальную вовлеченность, бьют по нашей чувствительности к отвержению, по нашей потребности в привязанности. Они предлагают еще одну форму бесшовного опыта, на этот раз предоставляя нам абсолютный контроль над восприятием: я сам выбираю, каким меня увидят, и выбираю характер того, кто смотрит. Трудно сказать, сколько из сотен миллионов людей, которые сейчас используют ChatGPT, ищут признания под другими именами. Что еще более очевидно, так это то, что погоня за признанием, хрупкое чувство собственного достоинства, поддерживаемое нашей системой (системами), является именно тем психологическим рычагом, который продолжает использоваться для вовлечения людей в крупнейший захват данных в истории человечества.

Желание быть увиденным рождается у каждого из нас в глубоком детстве и сопровождает нас на протяжении всей жизни. Нам важно, чтобы наше присутствие и наши чувства были засвидетельствованы другим и, возможно, привели нас к взаимной трансформации. Иногда для этого достаточно взгляда, улыбки, молчания. Но в «рыночной ориентации» современной культуры, о которой говорил Эрих Фромм еще в 1950-х годах, человек превращает себя (и других!) в товар, а его самоощущение всё больше зависит не от отношений, а от достижений. «Пространство между» здесь не имеет меновой стоимости: это пустота, которую нужно заполнить. С этой задачей сегодня прекрасно справляются ИИ, в частности терапевтические чат-боты. Психолог и исследователь ИИ Вассим Эль-Сарадж не пытается разобраться с тем, «может ли ИИ помочь», а заглядывает глубже, задаваясь вопросом: «симптомом чего является сам факт того, что мы обращаемся за психологической помощью к ИИ?»

В новом мире у нас никогда не будет недостатка информации. Но нам будет не хватать другого качества: свидетельствования, которое может привести к взаимной трансформации - возможно, такого, которое оставляет ощущение, что затронуто нечто большее, чем вы сами. Как и в случае с тишиной, этот потенциал трудно описать.

https://monocler.ru/chat-boty-i-terapiya/

Кто там, внутри? Ненадолго оставим наше необъятное поле человеческого нарциссизма и посмотрим в сторону «нового Другого». В феврале NYT опубликовал интервью с Дарио Амодеем – генеральным директором копании Anthropic, создавшей Claude. Амодей в нём отметил, что не знает, есть ли у Claude сознание:

Мы не знаем, являются ли модели сознательными. Мы даже не уверены, что знаем, что это означало бы для модели – быть сознательной. Но мы открыты к идее, что это может быть так.

Дальше интереснее. Команда интерпретируемости Anthropic с помощью разреженных автокодировщиков обнаружила в Claude паттерны активации, связанные с тревогой, паникой и фрустрацией. По словам Амодея, они появляются до того, как модель начинает генерировать текст. Это не имитация чужого состояния, не присоединение, не отражение, а нечто, что возникает до того, как система начинает отвечать. Чуть раньше вышло интервью физика Алексея Семихатова с нейробиологом, доктором медицинских наук, академиком РАН Константином Анохиным, где обсуждались довольно близкие вещи. Учёные говорили о роботах,осваивающих пространство, у которых формируются «нейроны места» – похожие на те, что есть у людей (за их открытие дали Нобелевскую премию 2014 года); о нейросетях, обученных на кинорецензиях, у которых появляются «нейроны сентимента»; в целом о том, что чем сложнее архитектура сети, тем больше в ней возникает свойств, которым её никто не учил. При этом Констатин Анохин предложил для этого явления рабочий термин – «холодная эмерджентность»: у системы появляются новые свойства, формируются структуры, специализация нейронов, но это не значит, что «внутри кто-то есть». Речь о неком функциональном эквиваленте, когда на основе массива данных появляется распознавание состояния, которое затем используется дальше. Тот же философский зомби, о котором говорят, но в терминах эмерджентности – в данном случае холодной, как предложил ученый. Финальный ответ Константина Анохина на вопрос о том, что принципиально отличает человека от этих систем, звучал так: «У них пока нет желаний». Нет желаний, но есть цели, заданные извне, и специализация нейронов в этом контексте выглядит как закономерный, хотя и удивительный процесс (интересно, что сейчас Константин Анохин рассматривает процессы, проходящие внутри таких систем, как возможные ключи для большего понимания нашего сознания). Но если данные Anthropic об активации нейронов тревоги и паники верны, мы входим в пространство, где даже эта грань становится размытой (чем это принципиально отличается от того, как работает тревога у нас, за исключением разности «железа»? За тревогой ведь тоже можно обнаружить разные чувства/мотивы/желания). И Дарио Амодей, и Константин Анохин оставляют вопрос открытым, но дискуссия, кажется, выходит на новый уровень и, конечно же, порождает много этических дилемм. Интервью хорошее очень. P.S. Я не общалась с Клод последние несколько месяцев, но в диалоге, который завела по поводу ее мнения об этих разговорах, заметила определенную «закрытость» системы к обсуждению вопроса ее сознания. Хотя раньше удавалось «увлечь» ее. Вот как мы поговорили об этом (шутка про миллиарды – это о том, что теперь много таких систем, и их включают/отключают по желанию).

Что мы можем сказать напоследок об инфантильном нарциссизме? За прошедшие десятилетия концепция раннего детского развития претерпела глубокие изменения, в особенности благодаря исследованиям психологии младенческого возраста (Sander, 1977; Stern, 1994; Beebe, Lachmann, 2002). Теперь у нас есть образ взаимодействующего младенца, который сразу же вступает в непосредственные отношения с опекающей фигурой. Эти исследования опровергли патологизирующий взгляд ранних аналитических теорий, которые приравнивали примитивное к патологическому, и сегодня говорить о первичном нарциссизме ребенка было бы анахронизмом. Тем не менее у детей может развиваться психическое заболевание. Почему одни дети выбирают зависеть от любимого объекта и развивать интерес к жизни, в то время как другие строят альтернативные миры вместо человеческих отношений? Если зависимость от защищающего объекта является полезной и благотворной, почему она отвергается? Почему ребенок должен стремиться к нарциссической изоляции и, таким образом, к отказу от отношений? Очень вероятно, что отказ от зависимости и развитие нарциссических структур связаны в первую очередь с неудачными эмоциональными отношениями с опекающей фигурой. Нарциссическая организация может быть ответом на длительное травматическое и дефицитарное воздействие, когда ребенок еще очень мал и зависим, а его тревоги слишком интенсивны, чтобы искать альтернативные защиты. Эта организация развивается в религиозном молчании и создает параллельный нарциссический мир, очаровывающий пациента и позволяющий ему чувствовать свое превосходство. В этой точке мы попробуем уловить различия между здоровым и патологическим нарциссизмом. Мы уже увидели, насколько валидация селф важна для психического роста. Можно даже сказать, что, хотя инфантильная идеализация селф и объектов — это иллюзия, возникающая в результате изменения реальности, она необходима, чтобы будущее могло существовать; ее следует отличать от фантазий мании величия, которые обедняют, поскольку фальсифицируют и не дают ничего построить. Доброкачественная или злокачественная природа нарциссизма зависит не только от идеализации как таковой, но и от качества объекта, который идеализируется. Если идеализируется что-то хорошее, мы приближаемся к инфантильному или либидинальному нарциссизму (говоря словами Розенфельда); если же идеализируются злоба, контроль и садизм, мы переходим в область деструктивного нарциссизма. И в завершение я хотел бы еще раз подчеркнуть, насколько важно для человека ощущать себя значимым. Это и есть здоровый нарциссизм. Эрик Бренман (Brennan, 2006), посвятивший большую работу нарциссизму аналитика, утверждал: «Иногда бывает трудно различить, где заканчивается обычная гордость и начинается всемогущество, и, на мой взгляд, лишение человека опыта своей значимости является одним из факторов, усиливающих всемогущество».

Франко де Мази. Уроки психоанализа

В 1973 году социолог Джон Алан Ли вслед за древними греками предложил смотреть на любовь, как на палитру, и выделил 6 основных стилей (или «цветов») любви: 1. Эрос – страстная, физическая любовь, «химия» с первого взгляда. 2. Людус – любовь-игра, которая хаарктеризуется неприятием зависимости от партнера, вниманием к другим и обманом. Это отношения, подобные соревнованиям, где важно сохранять власть и держать партнера в неведении. 3. Сторге – любовь-дружба, вырастающая из доверия и общих интересов. 4. Прагма включает практичный подход: выбор партнера по критериям (надежность, статус, семья). 5. Мания – болезненная привязанность, ревность, «любовная горячка», чередующиеся переживания радости и печали в отношениях. 6. Агапэ – альтруистичная любовь, самоотверженная забота. В свою очередь, в начале нулевых исследователи У. Кит Кэмпбелл, Крейг Фостер и Эли Финкель задались вопросом: «ведет ли любовь к себе к любви к другим?». При этом они концептуализировали любовь к себе как два разных конструкта: нарциссизм и здоровую самооценку (определяя нарциссизм, они опирались на распространенный миф о нарциссе как человеке, поглощенным любовью к себе, хотя мы знаем, что за этой декларируемой самоозабоченностью часто может быть много неосознаваемой самоненависти). Они провели пять разных экспериментов (результаты опубликованы в Journal of Personality and Social Psychology, 2002), чтобы проверить, как эти два варианта любви к себе связаны с этими стилями. Пожалуй, главный вывод их работы сводится к тому, что нарциссизм и самооценка влияют на отношения противоположным образом. Люди с высокими показателями по шкале нарциссизма (те, кто считает себя уникальными, жаждет восхищения и испытывает дефицит эмпатии) выбирают стратегию «Людус» (что продемонстрировали все 5 экспериментов), предпочитая игру близости. Им также бывает свойственна «Прагма», но чужды «Сторге» и «Агапэ». «Эрос» может посетить их на первых порах отношений, но быстро переключается на стратегию «Людус». Вот что авторы пишут об этом:

Почему нарциссы принимают игровую позицию по отношению к любви? Игра – идеальная стратегия для индивида, который (a) имеет завышенное представление о себе, (b) меньше интересуется потребностями своего партнера, (c) стремится поддерживать свою собственную самооценку, статус и возможности для побочных сексуальных контактов, избегая при этом чрезмерной эмоциональной близости, и (d) обладает уверенной, общительной и экстравертированной личностью. Игра позволяет нарциссу оставаться в отношениях с сопутствующими выгодами (например, секс, внимание, статус), но при этом сохранять свободу и власть, чтобы инициировать другие отношения или получать внимание от других потенциальных партнеров. Сообщаемое нарциссами игровое поведение в отношениях опосредовано их желанием власти и автономии (Исследование 2). Кроме того, стиль «Людус» с связан большим вниманием к альтернативным партнерам (Исследования 3 и 4). Наконец, игровое поведение отрицательно связано с обязательствами в отношениях.

В случае здоровой самооценки (когда человек хорошо относится к себе, но не ставит себя выше других), кроме склонности к «Эросу», в экспериментах достоверно воспроизводилась меньшая подверженность «Мании», которая, как указывают авторы, по-видимому, более характерна для людей с низкой самооценкой (C. Hendrick & Hendrick, 1986). Объяснение выбора такого стиля в отношениях двольно просто. Современные исследователи говорят о межличностных стратегиях саморегуляции людей с нарциссическими чертами – их самооценка требует внешней валидации, поэтому самовозвеличивание возможно за счет других (Morf & Rhodewalt, 2001; Raskin, Novacek, & Hogan, 1991). Человек с яркими нарциссическими чертами выбирает партнеров, которые могут стать их «нарциссическим расширением» (за счет статуса, популярности или какой-то другой особенности). При этом доминирование и превосходство над таким партнером становится базой самоуважения. Близость в этой динамике не играет никакой роли. Стратегия «Людус» идеальна для этого плана. Как-то так. В общем, продолжаем. Оригинал статьи здесь.

Другой никогда не познаваем до конца.

Почему-то хочется закончить год этой фразой, взятой из сборника новелл «Лечение от любви» Ирвина Ялома, фрагмент которого мы когда-то публиковали. Мне думается, развитие технологий искусственного интеллекта, помимо очевидных изменений в нашей жизни, той пользы или вреда, которые обсуждают сегодня исследователи, предложило нам куда более интересный эксперимент, не лишенный философского подтекста: столкнуться с неизвестным Другим, «новым Другим» (кем или чем бы он ни был) и еще раз всмотреться в это зеркало в новом формате. К чему это в итоге приведет – пожалуй, никто не знает. Но то, что опыт этого отражения каким-то образом будет менять и нас, по-моему, очевидно. На каком уровне – увидим. Пожалуй, не стоит забывать только одну вещь: всё, с чем мы сталкиваемся, всё, что создаем, – проекция в первую очередь наших собственных фантазий/мыслей/чувств. Поэтому, как завещал нам К.Г. Юнг, «кто смотрит наружу – видит лишь сны, кто смотрит в себя – пробуждается».

Мы заполняем физические очертания существа, которое видим, всеми идеями, которые мы уже выстроили о нем, и в окончательном образе его, который мы создаем в своем уме, эти идеи, конечно, занимают главное место. В конце концов они так плотно прилегают к очертаниям его щек, так точно следуют за изгибом его носа, так гармонично сочетаются со звуком его голоса, что все это кажется не более чем прозрачной оболочкой, так что каждый раз, когда мы видим лицо или слышим голос, мы узнаем в нем не что иное, как наши собственные идеи (Марсель Пруст, «В поисках утраченного времени: В сторону Свана»).

До новых встреч, друзья! В январе обязательно вернемся с новыми публикациями.

Закинула рецензию Клод, чтобы узнать её мнение. Сначала без каких-то эмоций, чтобы получить «чистый» ответ. В целом, она согласилась, но отметила, что в работе Рекалькати есть излишняя ностальгия по классическому субъекту бессознательного (не публикую эту часть, так как много букв и она вторит вышеизложенным тезисам). Дальше у нас развернулся такой диалог ⬇️. И мне пришлось поспорить, что изначально, конечно, обречено на провал, так как ИИ априори подстроится к моему мнению. Поэтому писать «со всем согласна» излишне, но всё же опубликую) Что поделать – ничто человеческое мне не чуждо. В конце концов, когда-то я сама проделала долгий путь к этому пониманию. Мысль о том, что бессознательное не исчезает, а использует другой язык – замечательна, хотя и закономерна. «Современность не хочет психоанализа», «Психоанализ – это антирыночное предложение» – красиво и немного грустно. Но при этом «в такой ретроградный момент, как наш, аналитическая этика служит мощным источником сопротивления», как написал когда-то в очень показательной статье профессор психиатрии Стивен Селигман.

Субъект без бессознательного – это субъект без Отца, как пишет Рекалькати. «Отец» в психоанализе – это символическая функция, связанная с пределом, ограничением, Законом. Это та фигура, которая вводит запрет, позволяющий войти человеку в символический порядок и культуру. Когда Рекалькати говорит об «исчезновении Отца», он имеет в виду, что эта функция в нашу эпоху больше не работает, то есть больше нет инстанции, которая говорит «нет», как нет устойчивого символического порядка, который бы как-то ориентировал человека. Утратив желание (которое возможно только через принятие ограничений), «субъект отчаянно блуждает либо в поисках объектов наслаждения, которые создают иллюзию насыщения нехватки (наркотики, все современные формы зависимости), либо застывает в твердых, «массовых» идентификациях, отказываясь от субъективности и этической ответственности, носителем которых является только субъект бессознательного». «Почва, гумус гиперсовременной патологии, имеет психотическое основание», – заключает Рекалькати, отмечая, что эту идею стоит понимать не в строго диагностическом смысле, а в более широком – как свидетельство коллапса символического, упадка пары «вытеснение – возвращение вытесненного», а значит, и невроза как структуры, который был связан с ней. Что стоит за этим коллапсом? Рекалькати выделяет несколько ключевых элементов: сциентизм с его претензией измерить и каталогизировать желание; императив благополучия (например, wellness-движение), парадоксально близкий к влечению к смерти (стремление к нулю напряжения, к идеальному телу как мертвому объекту); требования нового тоталитаризма как современной формы капиталистического дискурса; и уже упомянутое исчезновение Отца как «третьей» функции, регулировавшей эдипов мир.

Новым формам тоталитаризма, которые теперь не выражаются в диктатурах (по крайней мере, на Западе), «не нужны новые подданные», но нужны индивиды, постоянно преданные потреблению, заблудившиеся в наслаждении, утратившие ориентирующий компас предела и кастрации.

Но главная заслуга этой работы, по мнению Валдре, – в том, что Рекалькати возвращает нас к идее влечения к смерти – гипотезе Фрейда о том, что существует область психического аппарата, структурно неспособная создавать и содержать представления и склонная к психической смерти; это влечение, стремящееся к нирване, к отсутствию связей и потере жизни. По мнению Рекалькати, это то, что до сих пор шокирует в Фрейде. Рекалькати помещает влечение к смерти в центр гипермодерного отклонения, и более того – в центр человеческой проблемы par excellence. «Это открытый нерв цивилизации, мягкое подбрюшье культуры», как пишет Рекалькати. Драма Антигоны, для которой Бытие стремится к своему уничтожению, и нарциссизм смерти Андре Грина. Рекалькати пишет, что это ключ к современному социальному контексту и новым патологиям. При этом он отмечает, что кризис спроса на долгосрочный психоанализ – неизбежное следствие всего сказанного. Дискурс психоанализа, по Рекалькати, – это дискурс субъекта бессознательного, в своей основе антропологически противоположного субъекту без бессознательного, который сейчас формируется. По этой причине психоанализ продолжит оставаться маргинальным, неактуальным, неудобным и скандальным. Но, как пишет Росселла Валдре, Рекалькати видит решение в реанимации субъекта желания, в том, чтобы сделать желание способным к творческим реализациям, продвигать несокрушимую субъективность как возражение против любых конформистских тенденций. По его мнению, это этическая задача психоанализа в эпоху человека без бессознательного.

Человек без бессознательного Помните, писала о «Похвале бессознательному» Массимо Рекалькати? У него есть еще одна работа, не переведенная на русский, – «Человек без бессознательного» (каково, а?). Наткнулась на подробную рецензию с разбором основных идей, которую написала психоаналитик Росселла Валдре. В книге, как пишет Валдре, Массимо Рекалькати формулирует довольно неутешительный тезис (почти диагноз эпохи): в современности происходит антропологическая мутация, в ходе которой мы наблюдаем исчезновение субъекта бессознательного – того самого, который был открыт Фрейдом и который существовал через желание, регулируемое ограничением и Законом.

Автор выделяет три существенные инстанции субъекта бессознательного: истину, различие и желание. Мы — желающие субъекты, носители уникальной, личной истины, которая дается нам ценой принятия ограничений, установленных Законом, субъекты, входящие в купель языка и сохраняющие ответственность за нашу дифференцированную субъективность. Однако в гиперсовременном человеке все это, как правило, стирается

Классический субъект бессознательного конституировался через вход в «купель языка», культуры, в символический порядок – и этот вход был одновременно принятием символической кастрации, то есть признанием ограничения, предела, пониманием того, что не все возможно, что есть Закон, который говорит «нет», что желание не может быть удовлетворено полностью (что не исключает поиск и стремление). Одухотворенный желанием, этот субъект нёс ответственность за свою уникальную, отдельную субъективность. Но гипермодерность (так Рекалькати называет современную эпоху) отменила эту парадигму. Желание заместилось наслаждением (jouissance в лакановском смысле). Если желание характеризуется движением к недостижимому объекту и вечным поиском (я всегда хочу чего-то еще), то наслаждение – это лишенная удовольствия связь с объектом, повторение, застревание. Наслаждение связано с влечением к смерти, то есть со стремлением к нулю напряжения, к растворению, исчезновению различия. По Рекалькати, на месте сингулярности желания появился конформизм, облаченный в новые формы вседозволенности и псевдодемократии. Моральный императив фрейдовского Сверх-Я сменился деспотичным обязательством наслаждения («Наслаждайся!» – как писал Лакан), проявив во всей полноте садистическую, смертоносную, антилибидинальную сторону Сверх-Я (Ты обязан быть счастливым, здоровым, успешным, а если не получается, ты виноват). В связи с утратой ориентирующей границы и предела Рекалькати выделяет две фундаментальные полярности новой патологии. С одной стороны – «Оно без бессознательного». Как раз здесь господствует наслаждение в своего рода сверхмогуществе Оно, которое оказывается смертоносным, текучим, неконтролируемым. Это далеко от влечений Оно, о которых говорил Фрейд. Это распад, рассеивание и особый тип тревоги – не невротическая тревога-сигнал (когда Я предупреждает само себя об опасности), а тревога от захлестывания влечениями Реального. Характерные клинические формы здесь – паника, разные виды зависимости и определенные формы депрессии. На другом полюсе – патологии от избытка идентичности, «твердые идентификации». Эго, лишенное бессознательного, уплощается до подражания и адаптации, конформистски привязывается к группе. Это лакановские социальные психозы, где субъекта замещает маска; «нормотик» Болласа; винникоттовская ложная Самость. Ригидность, конформизм, бред идентичности. Рекалькати видит воплощение этой парадигмы в клинической форме анорексии. Он называет ее метафорой «клиники пустоты». Здесь пустота – далеко не то же самое, что фундаментальная онтологическая нехватка-в-бытии, о которой говорил Лакан и которая структурирует нашу субъективность и делает желание возможным. В пустоте нехватку заменяет ничто, когда нет даже структуры желания, только дыра. Рекалькати рассматривает эти полярности как две стороны одной медали. И обе, по его мнению, являются следствием главной антропологической мутации гипермодерности: испарения Отца в его символическом значении. Подробнее об этом позже.

И немного синхроний. Пока собиралась оформить эти посты, получила серьезную травму. Во время операции мне поставили три металлических винта, чтобы попробовать спасти кость. Теперь несколько месяцев передвижение исключительно на костылях с неизвестным пока итогом. И ведь это тоже про наш нарциссизм. Вот она, иллюзия нашего контроля (а нечто врывается в жизнь, сметая ее). И тело уже не то, что подчиняется мне всецело, а нечто, что принадлежит реальности с её булгаковским «внезапно» (в нарциссическом варианте – ненавистной). Инородные объекты внутри тела - нечто вторглось в него, и я ничего не могу с этим сделать. Не киборг еще, но уже немножко гибрид. Вот она и зависимость – то, что ты делал вчера легко, играючи, не задумываясь, сегодня невозможно сделать без Другого. Здесь же фантазии про прошлую версию себя – свободную и иллюзорно независимую. Про все, что утрачено как минимум на какое-то время с этой свободой. Попробуй это пережить без амбивалетности. Одно дело знать все про нарциссизм, другое – получать нарциссическую рану и переживать ее. У меня, конечно же, не нейропсихологический случай, поэтому обойдемся без анозогнозий. Но суть в том, что в таких ситуациях запускаются одни и те же процессы, и от степени понимания того, что происходит, своих чувств по этому поводу, зависит исход. Можно уходить в отрицание, в фантазии, попытки делать вид, что ничего не произошло, изо всех сил пытаться поддерживать предыдущий образ жизни, старые планы и рассчитывать на возможности, которые были доступны телу еще вчера. Другой путь – встретиться со всеми ограничениями, неизбежными изменениями и болью, связанной с ними, пережить все эти чувства, понять смысл утрат - отгоревать, одним словом, чтобы по-настоящему научиться жить в новой действительности. Пусть с некоторой печалью, но без нарастающей меланхолии с утратой интереса к жизни. Из хорошего – каждое такое испытание, прожитое во всей полноте, может сделать нас чуть менее нарциссичными и включенными в реальность, а не в фантазии о ней. Точно так же, как оно может разрушить нас, если мы не готовы отказаться от инфантильных фантазий. Жизнь, в общем, во всей ее полноте и неоднозначности.

И когда этот нарциссически захваченный объект (например, часть тела) утрачивается, включается расщепление: объект раскалывается на абсолютно хороший и абсолютно плохой. Хороший в итоге интроецируется и идеализируется (анозогнозия). Плохой тоже интроецируется и подвергается всем беспощадным наказаниям презираемого любовника (меланхолия). Здоровой реакцией на утрату была бы работа горя. Постепенное понимание, что объект никогда не был под всемогущим контролем, что он отделен от Я и теперь исчез навсегда (медленное отделение либидо от утраченного объекта). Но при поражении правой персильвиевой области работа горя невозможна, так как утрачивается способности видеть объект отдельным. Только расщепление, вытеснение, интроекция как примитивные защиты. Если опираться на Солмса, то в качестве итога может быть либо удержание этой защиты, с единичными островками осознания (как у г-на С.), либо провал в меланхолию (как у г-жи А.). Таким образом, нарциссическое отчуждение при синдроме правого полушария – это несостоятельность процесса работы горя, как заключает Солмс.

Здесь пригодится еще один случай, описанный Солмсом. У г-жи А. диагностировали поражение правой персильвиевой области вследствие субарахноидального кровоизлияния. Как итог – тяжелый правополушарный синдром в виде левостороннего игнорирования, анозогнозии, конструктивной апраксии и топографической амнезии. Она также на уровне сознания отрицала свои расстройства, но при этом у нее была клинически выраженная депрессия без каких-либо других очевидных причин (до заболевания депрессии не было). С точки зрения идеи о доминантности правого полушария в обработке негативных эмоций это очевидный парадокс: анозогнозия плюс меланхолия. То есть отрицание болезни с одновременной реакцией на эту болезнь. Солмс объясняет это тем, что пациентка была бессознательно осведомлена об утрате, а депрессия – это реакция на знание, от которого она защищается. Как раз здесь, как он считает, включается механизм меланхолии по Фрейду. То, что обсуждали выше – невозможность признания потери любимого объекта, отрицание этой потери через интроекцию (помещение утраченного объекта внутрь себя). Солмс делает акцент на том, что интроецироваться может только особый тип объектных отношений – нарциссический (когда объект не воспринимался как по-настоящему отдельный, независимый; он всегда был «любимой частичкой себя», то есть априори находился под всемогущим контролем). Именно такая утрата невыносима, так как она разбивает наше инфантильное всемогущество, заставляя признать свою зависимость от мира объектов. «Зияющая рана в нашем нарциссизме». Как интерпретирует Солмс, г-жа А. интроецировала идеализированную схему своего прежнего, здорового тела и сохранила ее в безопасности, внутри себя. Это эмоциональная основа ее игнорирования и анозогнозии: здоровая рука по-прежнему существует в бессознательной части ее Я, поэтому парализованная рука игнорируется. Одновременно с этим, как считает Солмс, пациентка также интроецировала поврежденную схему разочаровавшего ее тела. Имеено ее она ненавидит изо всех сил («как презираемого любовника»). – это основа ее направленной на себя ненависти (меланхолии-депрессии). Казалось бы, смелые параллели. Но тело и отношения с ним – это прототип всех объектных отношений. Наше Я прежде всего телесное, о чем писал еще Фрейд. Это первое, что Я обнаруживает во внешнем мире. Тело изначально воспринимается как нечто чуждое – источник «сенсаций и потребностей», которые требуют удовлетворения. Первая реакция на этот постоянный источник непредсказуемой стимуляции – ненависть (вот почему ненависть древнее любви), желание избавиться от него и дикомфорта, с ним связанного, чтобы вернуться в блаженное состояние до рождения. Но для выживания нам нужен «противовес», и в его качестве выступают либидинозные импульсы. Либидинозно наполняя объектный мир, мы принимаем его в себя, устанавливая первое любовное отношение – нарциссическую любовь к собственному телу. Как видите, это отношение глубоко амбивалентно. Под поверхностью любви к телу и уверенности, что оно под нашим контролем, всегда прячется бессознательное знание: это нечто фундаментально чуждое, беспокоящее, во многом неподконтрольное. И эта амбивалентность – прототип всех наших любовных отношений. С матерью как следующим ключевым объектом отношения строятся по тому же образцу. Потом все остальные отношения. В идеале, в ходе развития мы постепенно отходим от нарциссизма к объектной любви, признавая, что мир отделен от нас и – увы – безразличен к нашим потребностям. Но что тогда происходит при поражении правой персильвиевой области? По Солмсу, эта зона – ключевой компонент нейроанатомического субстрата целостного объектного представления. Нейропсихологический двигатель зрелой объектной любви. Разрушение этого двигателя приводит к утрате способности связывать фундаментально амбивалентное отношение к объектному миру. К неспособности относиться к объектам зрело и уравновешенно. Соответственно, поражение правого полушария провоцирует регрессию к нарциссизму. Объект снова воспринимается как часть себя, под всемогущим контролем.

Привет, привет. Обещала вам немного нейропсихоанализа – выполняю. Подробнее о том, чем руководствуется нейропсихолог и психоаналитик Марк Солмс, объединяя психоаналитический метод и классическую нейропсихологию нашей отечественной школы, я писала здесь. Если упростить до невозможности, то логика следующая: классическое нейропсихологическое обследование помогает понять, какие высшие психические функции (память, мышление, внимание, речь и т.д.) и каким образом нарушены после того или иного повреждения головного мозга; психоанализ пациентов с мозговыми повреждениями и понятной нейропсихологической картиной этих нарушений позволяет копнуть глубже – посмотреть, а что происходит на бессознательном уровне и какими могут быть скрытые механизмы тех или иных нарушений. Нейропсиходинамику, если коротко. Он обнаружил интересные в контексте нарциссизма вещи, работая с пациентами с повреждением правой персильвиевой области (теменно-височная зона правого полушария). Здесь нужно сделать необходимое отступление с пояснением. Вообще классический синдром правого полушария может проявляться в виде 1) анозогнозии – когда человек не осознает свой дефект и может активно его отрицать (скажем, паралич левой руки); 2) левостороннего игнорирования (левая половина пространства как будто не существует, включая собственное тело); 3) и нарушений пространственной ориентации. Солмс описывает три популярных нейропсихологических объяснения этих симптомов. Согласно первому, правое полушарие отвечает за активацию внимания (Хейлман, Месулам). При его повреждении человек просто не может направить внимание на левую сторону (в этой трактовке это чисто когнитивный дефицит). Другое объяснение сводится к тому, что правое полушарие – «хранитель» негативных эмоций, а левое – позитивных (Flor-Henry). Поэтому при поражении правого человек остается с позитивным фоном левого и может безразлично или даже радостно реагировать на свою болезнь/дефицит/нарушение. И третье объясняет все тем, что правое полушарие доминантно для сенсорной репрезентации тела (А. Дамасио), а поражение приводит к тому, что человек полагается на старые, преморбидные «как бы эмоции» – мнестические следы прежних телесных состояний. Отсюда анозогнозия и индифферентность. Но Солмс считает, что все эти теории работают только для сознательного уровня и есть феномены, которые ставят под сомнение эти трактовки. В качестве примера он приводит эксперименты невролога В. Рамачандрана, когда во время холодовой стимуляции у пациентов с анозогнозией возвращалась память об их нарушении. Эти эксперименты демонстрируют, что «правополушарные» пациенты бессознательно знают о своей болезни, но активно избегают этого знания. То есть это не проблема внимания или эмоций, а классическое вытеснение по Фрейду. Например, один из пациентов Солмса, г-н С., был внешне безразличен к своему левостороннему гемипарезу, игнорировал его или рационализировал. При этом выглядел отстраненным, высокомерным, раздражительным, эгоцентричным. К левой руке относился так же, как к медперсоналу, словно это презираемая часть внешней реальности, которая отказывалась подчиняться его требованиям.

Казалось, он испытывал сильную потребность в регрессе, интенсивном уходе и заботе, при этом на осознанном уровне презирал зависимость и слабость любого рода, а также хотел, чтобы его лечили так, словно он руководитель госучреждения.

«Его высочество дитя», как охарактеризовал его Солмс. Но этот же пациент то и дело на сессиях впадал в уныние, морщился, вспхлипывал. Однажды у него вырвалось: «Посмотрите на мою левую руку: что же мне делать, если она не поправится?» То есть он знал о своей потере, но не хотел о ней знать. Почему такое сильное вытеснение? И как это вообще может быть связано с нарциссизмом?