Вершина злодейства

«Правоохранители задержали 11 человек, в том числе организатора из Москвы. В числе участников мероприятия был помощник депутата Самарской губернской думы от КПРФ».

Милостивый государь, Пишу вам из нашей провинциальной волжской тишины, где, уверяю вас, нынче вовсе не так тихо, как принято думать в столицах. У нас приключился казус до того изящный, что о нем уже шепчутся за чаем, пересказывают после карт и, кажется, скоро начнут спорить даже в тех гостиных, где обыкновенно говорят только о погоде, артистах и ценах на шустовский коньяк. Вы, конечно, знаете, что генерал-губернатор наш человек не здешний, присланный, как водится, для оживления края и укрепления нравов. Край же у нас торговый, речной, упрямый: купцы торгуют лесом, зерном, раками и пивом, профессора читают лекции, студенты ленятся, а обыватели делают вид, что все понимают, хотя в действительности понимают куда больше, чем им полагалось бы. Недавно статс-секретарь при имперском Генеральном штабе изволил объявить газетам, дипломатам и прочей беспокойной публике, что слухи о наборе нерадивых студентов в особые войска воздушных змеев и самодвижущихся птиц суть злонамеренные выдумки. Никаких подобных распоряжений, дескать, нет, не было и быть не может; кто же утверждает обратное, тот либо смутьян, либо человек, слишком доверяющий кухонным разговорам. После этого в обществе сделалось спокойнее. Маменьки перестали хвататься за соли, папеньки - пересчитывать сыновние зачётные книжки, а профессора на обедах у госпожи N. только многозначительно кашляли в салфетки и говорили, что в наше время дым иногда официально признают паром. Но едва столица успела уверить всех, что огня нет, как по здешним учебным заведениям пошел такой жар, что хоть самовар ставь без углей. Ректоры университетов, директоры институтов, начальники ветеринарных, фельдшерских, музыкальных и педагогических училищ стали получать гневные депеши, вызовы, наставления и даже, прости Господи, созвоны. От них требовали объяснить, отчего они недостаточно строго исключают юношей за леность, неуспеваемость и прочие удобные обстоятельства, а главное - отчего не содействуют пополнению курсов по управлению воздушными змеями и механическими птицами военного образца. И тут, милостивый государь, выяснилась прелестная подробность. Наш генерал-губернатор, желая, вероятно, показать особенную ревность к престолу, разослал в столицу персональные письма на каждого ректора - кому министру, кому директору департамента, кому ещё какому высокому попечителю. В письмах этих он жаловался, что местные учебные начальники действуют вяло, молодых людей из списков вычёркивают неохотно, военным присутствиям помогают без огонька и вообще не проявляют того патриотического усердия, какого требует нынешнее положение империи. Теперь в столичных канцеляриях, говорят, царит восхитительное замешательство. С одной стороны, всем уже объявлено, что никакой такой практики не существует. С другой - лежат бумаги с гербами, подписями и должным почтением, в которых один весьма усердный начальник требует эту несуществующую практику улучшить, углубить и распространить. Особенно живописно выглядят, говорят, оправдания тех училищ, где готовят ветеринаров, фельдшеров, музыкантов и учителей. Представьте себе бедного директора музыкального института, который должен объяснять, почему его скрипачи недостаточно полезны для воздушных змеев. Или ректора ветеринарной академии, доказывающего, что между коровой и механической птицей все же существует некоторая учебная разница. Главное же тут, дорогой мой, не в змеях и не в птицах, а в самой прелести управления. Столица говорит: «Ничего нет». Губерния отвечает: «Как же нет, когда мы уже недовыполнили?» Имперский министр хмурится, провинциальный ректор бледнеет, профессор кряхтит, студент внезапно начинает ценить образование, а всякий приличный человек понимает, что бумага, однажды отправленная по начальству, бывает убедительнее любого опровержения. На сим обнимаю вас мысленно, желаю здравия и покорнейше прошу, буде окажетесь в наших краях, непременно заехать на чай. Обещаю показать город, университеты и тех самых профессоров, которые теперь кашляют уже не в салфетки, а в официальные объяснения. Ваш неизменно преданный, N.