Арен и книги

​​Возможно, вы заметили, что в российских медиа — неважно, оппозиционных или кремлевских — о книгах пишут все реже, а о сериалах, например, все чаще. Некоторые российские литературные критики и вовсе превратились в обозревателей американских сериалов. Сейчас мне хочется сказать об одной особенности немецкоязычной прессы. Не знаю, с чем это связано, но здесь очень много пишут о книгах. Причем пишут как о мейнстримной беллетристике, так и об интеллектуальной литературе. Вот пример: в этом году исполняется 100 лет со дня рождения австрийской писательницы и поэтессы Ингеборг Бахман (1926–1973), и сразу несколько крупных немецких изданий — скажем, Die Zeit и taz — вынесли ее портрет на первые полосы и посвятили ей несколько больших текстов. Я пришел к стихам Бахман несколько лет назад, когда прочитал ее переписку с Паулем Целаном, а потом начал переводить ее стихи — для себя и в стол, примерно раз в месяц, не спеша и ни к чему себя не обязывая. Надеюсь, однажды я прочитаю в оригинале ее великий роман «Малина». На всякий случай подчеркну, что тексты Бахман — смесь сложных метафизических тем (все-таки она писала диссертацию о Хайдеггере) и феминистской проблематики (из-за сложных отношений с Целаном, а потом с Максом Фришем). И вот представьте мое удивление, когда я увидел портрет Бахман на первой полосе газеты Die Zeit. Поймите: Бахман совсем не мейнстримная писательница — скажем, сравнивать ее с Томасом Манном, чей юбилей в Германии недавно отмечали с размахом, нет смысла. Но сам факт, что о Бахман написали, что ее портреты вынесли на первые полосы, — это меня поражает. И, конечно, все это не мешает им писать о поп-культуре и т.д. Хотя об американских сериалах немецкоязычные медиа пишут все-таки реже, чем российские литературные критики. Но тут я замолкаю и возвращаюсь к чтению бумажной газеты.

В немецком медиа ThePioneer вышел мой лонгрид об итогах армянских выборов и их политических последствиях для Южного Кавказа. Так как статья вышла на немецком, тезисно перескажу здесь самое важное: 1. Главная интрига армянских выборов заключалась не в победе правящей партии Никола Пашиняна (это было ожидаемо), а в том, получит ли его партия конституционное большинство. 2. Конституционное большинство нужно было Пашиняну для реформы Конституции, из которой могут убрать упоминания об Арцахе / Нагорном Карабахе. Такое изменение Конституции фактически связано с требованием Азербайджана, который называет армянскую Конституцию единственным препятствием для мирного договора. 3. После выборов пророссийская оппозиция получила достаточно мандатов, чтобы блокировать конституционную реформу партии Пашиняна, а значит — поставить под угрозу подписание мирного договора. 4. Короче говоря, главная проблема Армении как до, так и после выборов — не выбор между Западом и Россией (это репрезентация западных и российских медиа, зацикленных на собственной бинарной политической картине мира), а вот этот самый иллюзорный мир на максималистских условиях с Азербайджаном. 5. Я почему-то не сомневаюсь, что правящая партия Пашиняна использует все свои ресурсы, чтобы провести конституционную реформу и затем подписать этот мирный договор. Вполне вероятно, что ради этого она начнет с зачистки пророссийской оппозиции. 6. Есть ли риск, что Армения из-за этого регрессирует до очередного автократического режима на Южном Кавказе? Айо. 7. Таким образом, мир с Азербайджаном может стоить Армении демократии. 8. Что еще тут добавить? Южный Кавказ — регион сложных политических, экономических, военных и символических связей между Арменией, Грузией, Азербайджаном, Турцией, Россией, Ираном, Францией, Грецией, США, Израилем, Индией, Пакистаном и другими региональными и внешними игроками. Атмосферу в этом регионе я бы сравнил с геополитическим маскарадом, где союзники и противники легко меняются ролями ради сиюминутных интересов. Но длинная тень прошлого региона неустанно напоминает, что маскарад может в любой миг перерасти в резню. 9. В аннотации к статье меня назвали социологом, хотя я только учился на социолога, с треском провалил защиту диплома и в течение примерно 15 лет успел поработать страховщиком жизни, кредитным специалистом, сотрудником колл-центра, продавцом в книжном магазине, менеджером по контекстной рекламе, ресерчером, подкастером, гострайтером, литературным критиком, а с недавних пор — то есть с 2023 года — называю себя писателем и даже зарегистрировался в немецком иммиграционном офисе как «писатель». 10. Думаю, я больше не буду часто писать статьи такого рода, потому что любая «политология» медленно и незаметно деформирует мои мыслительные шестеренки. Статья вышла на немецком и за пейволом, но если кому-то интересен оригинал или перевод на русский, я могу прислать пдфку; пишите на почту: vanyanaren@gmail.com. И самое важное: спасибо большое Мэри Мелконян за эту возможность, Анне Марголис — за комментарии к русскому тексту, а Инге Штихлинг — за перевод и редактуру немецкой версии.

​​Я люблю «Персеполис» Маржан Сатрапи — хотя бы по той причине, что это лучший комикс — а может, даже фильм — о конфликте «западной» и «восточной» культур. Например, Сатрапи росла в вестернизированной иранской семье. Затем, еще подростком, она уехала на Запад — сначала в Австрию — и вдруг осознала, что в западной культуре есть вещи, которые ей никогда не понять. Например, альпийские пастухи, поющме йодлем. Как человеку, выросшему в ближневосточной культуре, даже в прозападной вариации этой культуры, понять взрослых мужиков в обтягивающих шортах и гетрах, которые распевают йодль где-то в Альпах? К слову, это одна из самых смешных сцен в «Персеполисе». Мне это очень знакомо. Я тоже рос в вестернизированной семье. Моя мама любит романы Теодора Драйзера, отец — музыку Pink Floyd, а сестра и вовсе задала мне эстетические ориентиры, которым я следую до сих пор. Проще говоря, я сначала прочитал романы Фолкнера и Пруста, а затем Толстого и Битова. Но вот что поразительно: сколько бы я ни оказывался на Западе — а я ездил раз пять в Штаты и вот уже больше трех лет живу в Германии — я все равно сталкиваюсь с вещами, которые никогда не пойму. Скажем, в выходные я пошел хайкать по ближайшему лесу в Дрездене. Спустя час или полтора я случайно набрел на статую кентавра. Да, кому-то пришло на ум в 1908 году установить статую мускулистого кентавра посреди леса. Но это еще не все. Рядом с ним была табличка с нуднейшим описанием истории, размеров, пропорций и прочих характеристик статуи. Кто мог соединить турборомантизм с турборационализмом? Только немцы. И я этого никогда не пойму. Непонимание не означает осуждения. Скорее, оно смешит меня — исключительно по-доброму. Смеяться, чтобы примириться с чуждым, — вот еще один урок Сатрапи, которым она поделилась со мной — с нами — в «Персеполисе». Великая книга, великий фильм — о том, что есть люди, которые всегда и везде будет чувствовать себя чужими.

Я думал, что после Данилкина хуже уже не будет, но мне пришлось прочитать новый роман Водолазкина. Он написал детективный роман о силовике, который философствует о душе в эпоху ИИ. В этом романе плохо все. Начиная с того, что так называемый большой русский писатель выпустил роман о хорошем силовике в 2026 году — и заканчивая тем, что его силовик почти 400 страниц внушает всем, что небесная жизнь, то есть душа, важнее земной жизни, то есть искусственного интеллекта. При этом литературная проповедь Водолазкина о душе и загробной жизни ничуть не мешает ему зарабатывать большие гонорары в жизни земной. В общем, привычное лицемерие больших русских писателей. Чтобы хоть как-то скрасить чтение этого романа, в котором слово «душа» используется тыщу раз и без всякой постиронии, я решил везде заменить душу на «пролетарскую гордость». Вот главный герой Водолазкина — тот самый хороший русский силовик — говорит:

«Душа — важнейшая составляющая человека, а мы ее, между тем, никогда не видели». Но я читал это так: «Пролетарская гордость — важнейшая составляющая человека, а мы ее, между тем, никогда не видели». Или снова говорит силовик: «Мы поняли, что душа этого человека была сложнее, чем нам казалось». А я читал это так: «Мы поняли, что пролетарская гордость этого человека была сложнее, чем нам казалось».

Чувствуете разницу? Нет? В этом и дело. Популистское христианство Водолазкина работает по тем же законам, что и дубовый советский соцреализм. Советские догматики подчиняли любой материал XX века доказательству существования классовой борьбы, неизбежности октябрьской революции или пролетарской гордости. Водолазкин воспроизводит тот же механизм на материале XXI века, только использует сентиментальный православный дискурс. Ну а литература — так, случайно под руку попалась. Проблема не только в Водолазкине. Он всего лишь частный случай консервативного поворота русской прозы в XXI веке. И, разумеется, я не первый, кто пишет об этом. Еще в 2009 году писательница Ольга Мартынова опубликовала эссе «Загробная победа соцреализма», где указала на деградацию мейнстримной русской прозы нулевых — на ее советский эстетический поворот. Дмитрий Волчек позже назвал этот процесс прилепинизацией русской литературы. Кажется, на Мартынову тогда обрушилось российское литературное сообщество — включая тогдашнюю интеллигенцию. Но время показало, что она была права во всем. Вот и вам советую прочитать ее эссе — как минимум вместо Водолазкина.

​​Аргентинская литература 21 века и Андрес Неуман Саманта Швеблин, Андрес Неуман, Мариана Энрикес, Габриэла Кабезон Камара — лишь неполный список представителей новой волны аргентинской литературы, обретших известность далеко за пределами родины. Они родились в 1960-е или 1970-е годы, живут в разных уголках мира и пишут книги, выходящие на многих языках и попадающие в списки престижных премий.  Взять, например, Международную Букеровскую премию — одну из самых влиятельных литературных премий наших дней. С 2016 года, когда Букер обрел новый формат, на премию были номинированы восемь аргентинских писателей. Для сравнения: за те же десять лет на нее номинировался только один российский писатель. Более того, у Саманты Швеблин — самой заметной представительницы новой волны аргентинской литературы — столько же номинаций (три), сколько у всех российских писателей за двадцать лет. Вот и думайте. Что тоже важно: новая аргентинская литература вышла на мировой уровень вопреки политическим и экономическим потрясениям, которые страна переживает десятилетиями. Но дело не только в международном успехе. В книгах этих писателей нет зацикленности на иерархии «высокой» и «низкой» литературы или тоски по Великой Аргентинской Литературе. Вместо этого они затрагивают важнейшие темы современности: социальное неравенство, политику памяти, феминизм, а также работают с актуальными жанрами — от политического романа до мистического хоррора.  В России уже вышли два романа Швеблин в издательстве Corpus. «Иностранная литература» подготовила специальный номер, посвященный Буэнос‑Айресу, куда вошла графическая адаптация сборника рассказов Энрикес. Они же первыми опубликовали переводы из «Странника века» Неумана, который затем отдельной книгой выпустило Издательство Ивана Лимбаха.   А теперь на русском вышла ранняя книга Неумана — «Однажды Аргентина» (2003). Ее можно описать как семейный роман о па... ...какой это роман — можно узнать в продолжении.

Аргентинская литература 21 века и Андрес Неуман Саманта Швеблин, Андрес Неуман, Мариана Энрикес, Габриэла Кабезон Камара — лишь неполный список представителей новой волны аргентинской литературы, обретших известность далеко за пределами родины. Они родились в 1960-е или 1970-е годы, живут в разных уголках мира и пишут книги, выходящие на многих языках и попадающие в списки престижных премий.  Взять, например, Международную Букеровскую премию — одну из самых влиятельных литературных премий наших дней. С 2016 года, когда Букер обрел новый формат, на премию были номинированы восемь аргентинских писателей. Для сравнения: за те же десять лет на нее номинировался только один российский писатель. Более того, у Саманты Швеблин — самой заметной представительницы новой волны аргентинской литературы — столько же номинаций (три), сколько у всех российских писателей за двадцать лет. Вот и думайте. Что тоже важно: новая аргентинская литература вышла на мировой уровень вопреки политическим и экономическим потрясениям, которые страна переживает десятилетиями. Но дело не только в международном успехе. В книгах этих писателей нет зацикленности на иерархии «высокой» и «низкой» литературы или тоски по Великой Аргентинской Литературе. Вместо этого они затрагивают важнейшие темы современности: социальное неравенство, политику памяти, феминизм, а также работают с актуальными жанрами — от политического романа до мистического хоррора.  В России уже вышли два романа Швеблин в издательстве Corpus. «Иностранная литература» подготовила специальный номер, посвященный Буэнос‑Айресу, куда вошла графическая адаптация сборника рассказов Энрикес. Они же первыми опубликовали переводы из «Странника века» Неумана, который затем отдельной книгой выпустило Издательство Ивана Лимбаха.   А теперь на русском вышла ранняя книга Неумана — «Однажды Аргентина» (2003). Ее можно описать как семейный роман о па... ...какой это роман — можно узнать в продолжении.

​​Посмотрел фильм, который уже давно планировал, да все откладывал, — «Пианистку» (2001) Михаэля Ханеке. Мне добавить, в сущности, нечего: это великий, красивый, жестокий, страшный, фрустрирующий, полный любви и насилия, романтики и садизма фильм, во время которого вас часто тошнит, но после которого вам хочется слушать только поздние сонаты Шуберта. Рассказать хочется о другом. Как известно, этот фильм — экранизация одноименного и не менее великого феминистского романа Эльфриды Елинек 1983 года. Ханеке прочитал его в год выхода — и сразу же захотел экранизировать. Но оказалось, что Елинек уже согласилась на экранизацию режиссерки Вали Экспорт — и даже написала для нее сценарий. Однако до съемок дело так и не дошло: продюсеры не были готовы финансировать радикальный феминистский проект. Из-за этого Елинек больше не хотела связываться с киношниками — и отказала в том числе Ханеке. Несколько лет спустя выяснилось, что у друга Ханеке есть права на экранизацию «Пианистки», и он предложил ему написать сценарий. Что Ханеке и сделал, но теперь даже он не смог найти деньги на этот фильм. И только с третьей попытки — в 2001 году — все получилось. Изабель Юппер сказала, что хочет сыграть в «Пианистке», а когда такая актриса, как Юппер, дает согласие на съемки, все остальное складывается само собой: тут же нашлись деньги, и Елинек была не против, и Ханеке был, конечно же, готов. Но вот что меня позабавило. По воспоминаниям Ханеке, к 2001 году Елинек было уже все равно, снимут фильм или нет, каким он получится и так далее. Ей предлагали принять участие во всех этапах подготовки к съемкам, но ее интересовало только одно — костюмы. Так что однажды Елинек, Юппер, Ханеке и художница по костюмам отправились по лучшим магазинам Вены, чтобы купить наряды для главной героини — например, классический плащ Burberry, в котором пианистка в исполнении Юппер посещает злачные места австрийской столицы. Ханеке потом говорил, что это был самый веселый день работы над фильмом. В молодости писатели вкладывают очень много сил в свои книги — носятся с ними, как родители с детьми. Только со временем они понимают, что книги — как и дети — готовы сами о себе позаботиться. Осталось только подобрать им хороший костюм. История «Пианистки» Елинек — лучший тому пример.

​​Новая биография Ханны Арендт. Часть 2 По мнению Майера, «практическая деятельность» в Париже стала решающим «личным опытом» Арендт и повлияла на ее самые известные книги — «Истоки тоталитаризма», «Эйхман в Иерусалиме», «Vita activa» и др. На этой мысли держится вся биография. С ней уже поспорили другие исследователи Арендт (в частности, указывая на то, что Майер отодвинул влияние философии на второй план). Но, на мой взгляд, у этой мысли Майера есть еще и предпосылки, связанные с немецким историческим контекстом. Майер — представитель того немецкого поколения, для которого интеллектуальный поворот в Германии 1980-х и 1990-х годов стал личным опытом. В этот период в немецкой культуре памяти — после длительных и драматичных публичных споров — сложился консенсус о беспрецедентности Холокоста (нем. die Singularität der Shoah) и, как следствие, об исторической ответственности Германии перед Израилем. Этот консенсус можно разделять, а можно оспаривать, но он стал фундаментальной нормой для немецких интеллектуалов рубежа XX–XXI веков. У этого есть необычные последствия. Я знаю, например, как минимум троих образованных либеральных немцев в возрасте от 30 до 50 лет, работающих в области культуры памяти, которые изучали иврит не по служебной необходимости, а по личному выбору. С Майером я лично не знаком, но, посмотрев его библиографию и послушав интервью (до Арендт он занимался историей еврейской философии в довоенной Германни), я пришел к выводу, что он относится к той же среде немецких интеллектуалов. С учетом этого контекста я предполагаю, что Майер сознательно акцентирует внимание на парижском периоде Арендт, когда она занималась активизмом и спасала еврейских детей и подростков. Тем самым он показывает ее как человека, чья жизнь и работа были неразрывно связаны с еврейской идентичностью и Холокостом. Из-за этого Арендт в его изложении не совпадает, например, с тем образом, который сегодня востребован в западных либеральных медиа или в левом академическом дискурсе — то есть с актуальностью. Хороший пример — недавняя история с Машей Гессен: в 2023 году она получила премию имени Арендт от немецкой организации, но затем в «Нью-Йоркере» провела параллель между гетто времен национал-социализма и положением палестинцев в Газе. В Германии из-за этого разразился медийный скандал; ее чуть не лишили премии; такие сравнения в публичном поле здесь табуированы. И Майер — один из главных экспертов по Арендт в Германии, — был среди тех, кто выступил с жесткой критикой в адрес Гессен. Повторюсь: именно в этом стремлении защитить Арендт от «актуальности», от небрежного обращения с ее идеями, от банализации ее наследия — стремлении, обусловленном специфическим немецким отношением к Израилю и Холокосту, — заключается самая интересная и самая уязвимая сторона этой биографии. Напоследок добавлю, что с 2023 года мне попались еще три или четыре новых книг об Арендт, и это только на немецком, но большинство из них, по правде говоря, — беллетристический мусор. На этом фоне биография, написанная Томасом Майером, — держа в уме весь сложный контекст — однозначно стоит внимания.

Новая биография Ханны Арендт. Часть 1 В 2023 году на всех книжных витринах Германии красовалась новая биография Ханны Арендт, написанная Томасом Майером. Я обратил внимание на солидный том и записал себе имя автора (он, оказывается, составитель нового собрания сочинений Арендт). А теперь я узнал, что она вышла на русском в издательстве Corpus. Разумеется, я быстренько ее прочитал. Арендт — самый популярный философ XX века в XXI-м. Выставок, фильмов, книг, публикаций в медиа о ней — с избытком. Однако у этой популярности есть и обратная сторона. Скажем, упоминание «банальности зла» давно стало банальностью. Не говоря уже о том, как часто ее цитируют с ошибками или грубо интерпретируют в публичном поле и т.д. Книга Майера — попытка вернуть Арендт из профанной актуальности в исторический контекст ее жизни — с 1906 по 1975 год. Это решение Майер подкрепляет словами самой Арендт: «Я не думаю, что какие-либо процессы мышления возможны без личного опыта». Говоря иначе, между жизнью Арендт и ее книгами лежит «личный опыт». И реконструкция этого опыта становится главной задачей биографа. Мы много знаем об Арендт в довоенные немецкие годы, когда она училась у Хайдеггера и Ясперса, или в послевоенные нью-йоркие годы, когда она стала поп-звездой политической теории. А вот в парижские годы — с 1933-го по 1940-й — почти ничего. Именно их Майер исследует подробнее всего: им посвящена пятая часть почти 600-страничной книги. Что тогда произошло? Когда в 1933-м в Германии к власти пришли национал-социалисты, Арендт сразу решила уехать — она не питала иллюзий относительно нацистского режима и понимала, что евреям грозит катастрофа. Она эмигрировала в Париж, забила на философию и сосредоточилась на «практической деятельности»: работала в организациях по спасению еврейских детей и подростков. Не менее семи лет она помогала им бежать из Германии, а затем из восточноевропейских стран, оккупированных Германией, чтобы в конце концов перебраться в Палестину. К чему привел этот опыт? Например, в анкете 1937 года, которую Арендт заполняла для получения паспорта беженца во Франции, ей надо было ответить на вопрос: «Имеете ли вы еврейское происхождение в трактовке немецкого законодательства? В какой степени?» Она написала: «Je suis juive 100%» (фр. «Я еврейка на 100%»).

В XXI веке произошли как минимум два важнейших события в истории литературы. Мы еще не поняли, какими великими были 2000-е. Одни писатели подытожили наследие XX века, другие задали траектории XXI веку — и все это произошло одновременно. Вышли последние или самые важные книги Роберто Боланьо, Анни Эрно, Петера Хандке, Джоан Дидион, Хавьера Мариаса и Винфрида Зебальда. И в эти же десять лет были опубликованы дебютные или прорывные книги Карла Уве Кнаусгора, Ольги Токарчук, Тома Маккарти, Дидье Эрибона, Андреса Неумана, Персиваля Эверетта, Николь Краусс, Чайны Мьевиля, Тристана Гарсии, Июнь Ли и Резы Негарестани. Постмодернизм отправился на свалку истории, ему на смену пришли формы письма, которые легитимировались в 2000-е: автофикшн, theory fiction, weird fiction, queer fiction, документальный фикшн, фрагментарная проза, эссеистическая проза, всевозможные гибриды фикшна и нон-фикшна. Я перечисляю все это — и сам не верю. Повторюсь: мы еще не осознали, каким уникальными были 2000-е для мировой литературы. В 2010-е ничего революционного с формальной точки зрения не произошло. Это было консервативное десятилетие. Наступало практическое, активистское время — катастрофы 2020-х уже надвигались. Может быть, из-за этого писатели копировали либо то, что было создано в 2000-е, либо совсем старые формы письма. Но в 2010-е произошло другое важное событие, которое спасает его репутацию, — глобальное возвращение писательниц XX века: Лусии Берлин, Сьюзен Таубес, Тове Дитлевсен, Клариси Лиспектор, Наталии Гинзбург, Лидии Дэвис, Симоны Вейль. Их наконец-то прочитали, оценили, перевели на десятки языков. Антивоенное письмо, трансгрессивное письмо, траурное письмо — все это можно найти у них. Еще раз: возвращение писательниц XX века было главным литературным событием 2010-х. К чему все это? К тому, что я искренне люблю литературу XXI века — хотя бы за то, что было создано в 2000-х, и за то, что было возвращено в 2010-е.

Все, кто живет в России и хочет написать смелый нон-фикшн, который по понятным причинам невозможно опубликовать в стране, — подавайте заявки на опен-колл фонда StraightForward. Если повезет, то получите невероятную поддержку: хороший гонорар (даже по европейским меркам), внимательных редакторов, публикацию за пределами РФ и возможность перевода на другие языки. Под своим именем или под псевдонимом — решать вам. Отправить описание будущей книги можно через защищенную форму. Дедлайн — 6 мая 2026 года. Таких возможностей в наши дни — единицы. Даже если не уверены в себе, пробуйте. Хорошие книги сами себя не напишут.

​​Когда я закрываю глаза и слышу имя Наталии Гинзбург, то представляю себе летний ужин на юге Европы, накрытый стол в саду и большую шумную семью, которая перебирает веселые и печальные воспоминания. Среди собравшихся за столом — женщина с короткой стрижкой, в руке — сигарета, взгляд — внимательный и умный. Она молчит и с улыбкой наблюдает за всеми, словно собирая впечатления для новой книги. Эту женщину зовут Наталия Гинзбург, и я ей доверяю. На русском вышел еще один ее выдающийся роман — «Все наши вчера» (1952). Он посвящен двум семьям — одной бедной, другой богатой, — чья жизнь проходит в годы диктатуры Муссолини и Второй мировой. Роман — бесконечно грустный и бесконечно смешной. Казалось бы, очередная семейная хроника на фоне большой истории — но герои такие искренние, такие наивные, что я все время переживал за них как дитя. Выдающиеся книги — те, что пробиваются через толщу читательского недоверия, цинизма, равнодушия — и возвращают нас в детское, ранимое состояние. Гинзбург мастерски с этим справляется. Возможно, дело в ее стиле. «Все наши вчера» написан языком обычной средиземноморской семьи — с ее повседневными колкостями, шутками, обидами, признаниями в любви и ненависти. Но ничего случайного в выборе такого языка нет: противостоять лозунгам фашистской диктатуры и военной пропаганды можно только языком простым, обыденным, ироничным — проще говоря, лишенным фальшивого государственного пафоса. Вся большая антивоенная литература пишется именно таким языком. Да, Гинзбург чаще всего рассказывала о безрадостных вещах, но ее книги не оставляют ощущения безнадежности. Я бы сказал, что они расширяют экзистенциальный опыт читателей — говоря проще, делают нас более зрелыми личностями. На примере ее персонажей, обычных людей, оказавшихся внутри трагического времени, ты узнаешь, что именно помогает человеку примириться с жизнью, когда она складывается совсем не так, как хотелось бы. А ведь она почти всегда складывается не так, как нам хотелось бы. Читайте настоящую, а не фальшивую литературу — читайте Наталию Гинзбург.

​​Не могу не рассказать закулисную историю о том, как я прочитал самый оригинальный роман на русском языке за последнее время. В феврале, работая над некрологом о Дмитрии Бавильском, я получил письмо от Евгения Когана, издателя книжного магазина «Бабель» в Тель-Авиве. Он прислал мне роман Михаила Калужского «Легенда о Карагай» и предложил написать рецензию. Я открыл книгу — и улыбнулся: оказалось, она почти полностью состоит из вымышленных некрологов. Таким образом, в течение одной недели я писал некролог и читал роман, состоящий из некрологов. А теперь о романе Калужского. Да, он состоит из сорока вымышленных некрологов, которые посвящены вымышленному советскому композитору Михаилу Арнаутову (1918–2010) или его близким. Читая их, ты как бы реконструируешь советское прошлое: противоречивую биографию известного композитора, сложность отношений советского художника с государством и маленькие трагедии маленьких людей, связанных с композитором или с его оперой «Легенда о Карагай» о коренном сибирском народе, которая была запрещена накануне премьеры из-за доноса. Главная оригинальность книги — ее язык, а точнее, множество языков, на которых эти сорок некрологов написаны. В них отражено все многообразие политических идеологий России в 21 веке: нытье почвенников, радикализм деколониалистов, дискурсивные понты левых интеллектуалов, фейсбучный нарциссизм либералов. Одни защищают Арнаутова как патриота земли русской, другие отменяют его как имперца, третьи вопрошают о его гендерной идентичности, а четвертые вспоминают, как они пили водку с Арнаутовым, и так далее. Этот хор голосов — людей, не слышащих друг друга, — и есть постсоветское российское общество. Хотя это даже нельзя назвать обществом. Скорее, вынужденное сосуществование людей, которые не слышали друг друга вчера и не слышат сегодня. Потому что на примере биографии одного советского композитора ты видишь: большинству на самом деле все равно, какая трагедия произошла из-за его запрещенной оперы. Большинству на самом деле хочется другого — навязать остальным свою правду о советском прошлом. Прошлое, которое, как известно, даже не прошлое. Повторюсь, что этот роман — самое оригинальное, что я читал на русском языке по крайней мере в 2026 году.

​​​​Не могу не рассказать закулисную историю о том, как я прочитал самый оригинальный роман на русском языке за последнее время. В феврале, работая над некрологом о Дмитрии Бавильском, я получил письмо от Евгения Когана, издателя книжного магазина «Бабель» в Тель-Авиве. Он прислал мне роман Михаила Калужского «Легенда о Карагай» и предложил написать рецензию. Я открыл книгу — и улыбнулся: оказалось, она почти полностью состоит из вымышленных некрологов. Таким образом, в течение одной недели я писал некролог и читал роман, состоящий из некрологов. А теперь о романе Калужского. Да, он состоит из сорока вымышленных некрологов, которые посвящены вымышленному советскому композитору Михаилу Арнаутову (1918–2010) или его близким. Читая их, ты как бы реконструируешь советское прошлое: противоречивую биографию известного композитора, сложность отношений советского художника с государством и маленькие трагедии маленьких людей, связанных с композитором или с его оперой «Легенда о Карагай» о коренном сибирском народе, которая была запрещена накануне премьеры из-за доноса. Главная оригинальность книги — ее язык, а точнее, множество языков, на которых эти сорок некрологов написаны. В них отражено все многообразие политических идеологий России в 21 веке: нытье почвенников, радикализм деколониалистов, дискурсивные понты левых интеллектуалов, фейсбучный нарциссизм либералов. Одни защищают Арнаутова как патриота земли русской, другие отменяют его как имперского художника, третьи вопрошают о его гендерной идентичности, а четвертые вспоминают, как они пили водку с Арнаутовым, и так далее. Этот хор голосов — людей, не слышащих друг друга, — и есть постсоветское российское общество. Хотя это даже нельзя назвать обществом. Скорее, вынужденное сосуществование людей, которые не слышали друг друга вчера и не слышат сегодня. Потому что на примере биографии одного советского композитора ты видишь: большинству на самом деле все равно, какая трагедия произошла из-за его запрещенной оперы. Большинству на самом деле хочется другого — навязать остальным свою правду о советском прошлом. Прошлое, которое, как известно, даже не прошлое. Повторюсь, что этот роман — самое лучшее и оригинальное, что я читал на русском языке по крайней мере в 2026 году.

​​В 2024 году международную Букеровскую премию присудили роману «Кайрос» Дженни Эрпенбек — писательнице, которая в каждом интервью напоминает всему миру, что она восточная немка. Роман посвящен отношениям студентки Катарины и женатого интеллектуала Ханса. 1986 год, Восточный Берлин, они влюбляются друг в друга, но отношения эти токсичны, и конец у них может быть только плохим. Все это происходит на фоне перестройки в СССР — то есть история ГДР вот-вот схлопнется. Тем самым Эрпенбек пытается рифмовать личное с историческим, но делает это, мягко говоря, неубедительно. Талантливые писатели — те, кто не расстается с мягкой иронией по отношению к своим героям и к самим себе. У Эрпенбек самоиронии нет. Она с трагическим пафосом описывает, как герои в первый же день знакомства занимаются сексом под «Реквием» Моцарта. Сколько раз вы занимались сексом под Моцарта — не говоря уже о «Реквиеме», да еще и на первом свидании? Если ирония и появляется, то только в адрес «чужих» — западных немцев или американцев. В романе есть сцена, где американцы заблудились и случайно попали в Восточный Берлин, и автор свысока их высмеивает. Но спросите любого, кто жил в коммунистической половине Берлина, и он скажет, что случайно заблудиться в городе, поделенном на две половины стеной, было невозможно. О том, как кондово Эрпенбек показала перестроечную Москву, куда ее герои едут в отпуск, я и вовсе молчу. Отсутствие самоиронии и фактические ошибки — следствие отсутствия рефлексии. В сюжете, в идее романа — никакой самокритики. Скажем, после расставания с токсичным Хансом и 30 лет жизни в демократическом обществе Катарина — да и сама писательница, судя по интервью, — воспринимает себя пассивной жертвой истории, которая не могла ничего изменить ни тогда, ни сейчас. 30 лет прошло, а она по-прежнему считает исчезновение ГДР исторической несправедливостью, романтизирует коммунистическое прошлое, в том числе эти токсичные отношения. Сердечный дилетантизм, никакого критического мышления и слепой ресентимент, подменяемый разговорами о несправедливости, — вот и все, что я увидел в этой книге, которой почему-то дали Букера. Если же хотите прочитать действительно классного восточно-немецкого автора, не мейнстримного, умного, уважающего прошлое, то обратите внимание на Инго Шульце — его роман «Праведные убийцы» недавно вышел на русском. А еще лучше — выкинуть из головы это идиотское деление на «западных» и «восточных» писателей.

«Здесь я родился, и у этого есть серьезные последствия», — писал Франц Кафка, и смысл его слов раскрылся мне прошлой ночью. Мне приснилось, что Армения и Турция открыли сухопутные границы, и в первый же день я пересек эту границу, чтобы увидеть город Ван (ведь моя фамилия — Ванян, и я почему-то уверен, что мои дальние предки родом из Вана). Но на турецкой земле меня сразу арестовал колоритный османский жандарм и запер в своем кабинете. Там он показал мне стопку чужих семейных фотографий и спросил, почему я ношу их с собой, если это не моя семья. Я не знал, откуда взялись эти фотографии, но понял, что меня подозревают в шпионаже. Затем меня разбудил будильник, и я расстроился. С другой стороны, теперь я могу сочинить продолжение этого сна — в форме рассказа или пьесы. В конце концов, как часто снятся нам кафкианские сны? Но пока что я ограничился интервью, смысл которого можно свести к следующему: здесь мы родились, и у этого есть серьезные последствия.

​​Отправился в небольшое путешествие по Испании, от Севильи до Мадрида, и снова убедился, что религиозность очень по-разному проявляется в Европе. В Германии протестантская церковь превратилась в секулярный дом культуры. Недавно я ходил в церковь на окраине Дрездена на показ ч/б фильма Фридриха Мурнау под аккомпанемент электронной музыки в исполнении небинарного музыканта. Мне все очень понравилось. Но чем дольше я живу в Германии, тем чаще замечаю, что немцы — такие же упрямые моралисты, как и во времена Реформации. Достаточно открыть их газеты, полные всевозможных политических, терапевтических, экологических, медицинских, урбанистических и бог знает каких еще нравоучений о том, как должен жить современный человек. Протестантская этика покинула стены церкви, но ее морализаторский дух по-прежнему жив в сознании горожан. В Испании все наоборот. В Севилье я не поверил своим глазами: в обычную католическую церковь стояла длинная очередь: старики, молодые, родители с младенцами шли на воскресную службу — и все нарядно одетые. Такая приятная ненавязчивая старомодность, когда поход в церковь в преддверии пасхи все еще приравнивается к празднику. При этом испанцы, несмотря на любовь к церкви, совершенно не морализаторствуют. Дух инквизиции остался лишь в пределах церковных стен, потому что на улице андалусцы или мадридцы пьют пиво с тапасами уже в будний полдень и гуляют до поздней ночи. Ну а я? А я впервые за много лет решил не держать великий пост и потому отправился навстречу неизвестности в Испанию — точь-в-точь как Дон Кихот и Санчо Панса, с которыми я случайно встретился в центре Мадрида в этот беззаботный мартовский вечер.

​​Помните шамана, который шел из Якутии в Москву в 2019 году, чтобы «изгнать демона» из Кремля? Я прочитал о нем книгу и остался в полном восторге. Врать не буду, в 2019 году я махнул рукой на новость о шамане — ну, очередной юродивый где-то в России. Разве мало я их видел? Затем шамана задержали, началась пандемия, и о нем, вероятно, уже все забыли, не только я. Но ровно для этого и нужен первоклассный нон-фикшен — чтобы за внешней абсурдностью увидеть трагедию маленького, но волевого и доброго человека. Именно этому посвящена книга антрополога и документалиста Михаила Башкирова «Озарения молнии» о якутском шамане Александре Габышеве. У этой книги много достоинств, но главная — драматургия. Башкиров блестяще проработал рассказ о шамане. Сначала тебе кажется, что это развлекательное роуд-муви с социальным портретом регионов. Потом — что это анализ современной карательной психиатрии. Затем, когда узнаешь о снисходительном отношении к шаману государственных и оппозиционных политиков, медиа и даже академического сообщества, — что это история о колониальной стигматизации якутов, их традиций, в том числе шаманизма. И вот тогда драматургия книги выходит на новый уровень. Автор восстанавливает биографию Александра Габышева до того, как он решил стать шаманом и диссидентом: историю маленького человека из якутской деревни, который прошел через семейную трагедию, столкнулся с социальным осуждением, пережил религиозное откровение, остался неравнодушным к социальным проблемам страны — и предпринял отчаянную попытку пройти пешком через всю Россию. Он пошел на такой шаг, чтобы проповедовать милосердие по всей стране и в то же время положить конец тирании: «Это грех — со зверем договариваться, его только уничтожать, изгонять надо». У шамана ничего не получилось; его репрессировали. Но осталась его история, блестяще изложенная Башкировым. Читая ее, ты с удивлением осознаешь, что ничего не знаешь о современной Якутии, восточной Сибири в целом, что за общество там живет, какие у него проблемы, на что оно надеется, как выживает, и почему такие люди, как шаман-воин Александр Габышев, там появляются и совершают такие отчаянные поступки. И да, я совершенно не сомневаюсь, что шаман — идеальный герой киновселенной Вернера Херцога: маленький человек в большой империи, который совершил доблестный, но иррациональный поступок навстречу верной гибели. За что его и будут помнить.

И картинки, куда без них — а еще лучше сразу перейти по ссылке.

Я ввязался в небольшую авантюру. В Германии я путешествую чаще обычного — в основном, по мемориальным комплексам на месте бывших лагерей третьего рейха. Благодаря этому я подружился со множеством невероятно интересных людей. Например, в Заксенхаузене я встретил Веру Ярилину — куратора детских и семейных программ в этом мемориальном комплексе. А также автора такой вот замечательной детской книжки о музеях. Недавно Вера написала мне с предложением: почему бы, говорит, тебе не рассказать другим людям, как писать истории? А я, говорит Вера, подскажу этим людям, как разобраться в семейных архивах. А художница Саша Ворожко поможет им проиллюстрировать эти истории — и не где-нибудь, а в арт-резиденции в Сербии. Мне так понравилась, как Вера рассказывала мне, как я буду рассказывать другим людям, как надо рассказывать истории, что я немедленно выпил согласился. Так родилась идея создать небольшую, но уютную художественную мастерскую. В мае и июне я проведу четыре онлайн-семинара о том, как писать истории на основе семейных архивов и легенд. Этот метод я использовал, когда писал «Демонтаж». Затем, если кому-то будет мало, устроим еще индивидуальные консультации. И наконец — семь дней в Сербии, где в наших планах собрать зин-книжку со всеми историями и иллюстрациями участников и участниц. Вера говорит, что участие в мастерской только для взрослых — никаких детей. Участие платное, но плата там небольшая, да еще и с выбором удобной программы. Все это — и оналйн-встречи, и арт-резиденцию — мы хотим провернуть с мая по июль 2026 года. Записаться можно тут.