Взгляд на вещи

У Sotheby’s недавно появился печатный журнал — об искусстве и тех, кто его создает и покупает. В дебютном номере меня зацепила рубрика Collector’s Item: в ней Энтони Пенроуз, сын Ли Миллер, показывает ее личные вещи и делится историями про них. В материале можно увидеть ту самую камеру Rolleiflex и, например, стопку паспортов с горькой цитатой Ли (“the most important book in your life”). Предметы в целом хранят в себе очень много фактуры: с одной стороны, у них есть сильная связь с автором; с другой, это такие безмолвные свидетели эпохи. В музеях я чаще всего останавливаюсь именно у личных вещей. В списке запомнившихся мне лотов — кожаные тапочки Маяковского, украшения Марлен Дитрих и галстук Пастернака, который тот отправил Бродскому, чтобы поздравить с Нобелевской премией.

После того, как пересмотрела «Суспирию», открыла интервью с художником-постановщиком фильма: в этом тексте Инбал Вайнберг очень подробно описывает, из чего состояла ее работа. Ожидаемо, все начинается с исследования и поиска фактуры, но самое интересное происходит уже после, когда большое количество первоисточников соединяется в одно — и получается новый цельный мир. Например, команде Вайнберг удалось превратить заброшенный итальянский отель в школу танцев в Берлине 70-х. В разности контекстов, эпох и даже стилей (здание — жемчужина ар-нуво) не возникло никакого конфликта. Напротив, устройство школы рифмуется с красной линией фильма: память — и человека, и страны — очень выборочна. Пока я читала текст, думала, как профессия художника-постановщика соединяет в себе сразу несколько ролей: от историка и художника к архитектору и дизайнеру. Меня очень вдохновляет такое «соседство»: главное, что ты хочешь сказать, а медиум может быть любым.

В выходные пересмотрела «Суспирию» — фильм, с которого начался мой интерес к современному танцу. Когда ремейк Гуаданьино только вышел, я еще не знала о хореографе Дамьене Жале, но тогда впервые появилась мысль «хочу так». Балет Volk, который становится кульминацией сюжета, Жале изначально ставил для Лувра. Он был вдохновлен оригинальной «Суспирией» и назывался Les Méduses. Три танцовщицы исполняли его в зале, полном скульптур, и у каждой была своя «музыка», точнее, звук. Эти гипнотизирующие шесть минут увидел Лука Гуаданьино и пригласил хореографа для работы над фильмом — круг замкнулся. И в самой постановке, и в фильме заложена идея о танце как заклинании, а женщины, которые им владеют, наделены особой силой, — чистое колдовство.

Днем я была на танцевальном классе, который вел Евгений Калачев из труппы musicAeterna: мы учились слушать музыку телом, импровизировать под скрипку, быть то солистом, то партнером. Я не занимаюсь регулярно или системно, но каждый раз, переводя дыхание после класса, вспоминаю, за что я люблю танец: свободный ум начинается со свободного тела. В движении нет мыслей или страха сделать что-то неправильно, поэтому после занятия я всегда выхожу окрыленная. В этом состоянии легко вершить дела, замахиваться на масштабное и амбициозное. У musicAeterna нет постоянных классов, но есть публичная программа, приуроченная к концертам: следить за ней можно здесь, и я очень рекомендую попробовать.

Задумалась о феномене актерского портрета — почему-то они всегда живее и объемнее. Позже поняла разницу: фотографируясь, мы хотим получить изображение, на котором увидим себя в лучшем свете. Это про фиксацию момента, тот редкий миг, когда два человека создали магию. Она завораживает, но в ней мало правды. Актерский портрет больше заточен под динамику: показать диапазон эмоций, возможные амплуа или типажи. В нем нет желания понравиться и больше смелости, оттого он честнее.

За утренним кофе посмотрела короткий метр, который сняли в Доме радио перед закрытием на реставрацию. Шесть минут как путешествие по временам и эпохам. В кадре — труппа musicAeterna, за ним — режиссер и художница Анна Гусева. Вместе с десятилетиями меняются хореография и одежда героев, а их истории отпечатываются на стенах. Такое красивое сочетание танца, архитектуры, музыки — и все понятно без слов, и здание будто дышит. Еще работая в бюро, я мечтала сделать там съемку, чтобы запечатлеть пространство до того, как оно изменится. Съемка так и не сложилась, и утром я решила, что не зря: так показать Дом может только тот, кто в нем живет.

Бывают открытия, когда встречаешь автора, который тебя зацепил, но информации о нем очень мало: краткая справка, пара работ в каталогах музеев и ничего больше. И оттого находка становится более ценной. Одно из таких имен — Александр Качинский. Он родился в Харькове в конце 1880-х, учился в Петрограде и Париже, а в 30-е переехал в Нью-Йорк. Оформлял балеты Дягилева и интерьеры, любил акварель и графику. Я нашла на аукционе его лампу со скульптурным основанием. Он придумал ее уже в Америке, и в этой форме безошибочно угадываются первые небоскребы. У меня вызывают трепет две вещи: карьера длиной в полвека, от которой мало что осталось, и смелость делать разное, не ограничивая свой путь чем-то одним. На 29-й день рождения загадываю себе такую же свободу.

Летом я работала над проектом реконструкции павильона, который когда-то был частью большой выставки. Я начала с исследования и стала искать, как живет наследие всемирных Expo: что сохранилось и есть ли у таких зданий новые функции? Сразу вспомнилась выставка 1925 года в Париже, с которой началось движение ар-деко. Все конструкции были временными, и их разобрали вскоре после завершения. Оттого решения были смелее и эффектнее — архитекторам хотелось запомниться и произвести впечатление. Сам формат всемирной выставки фактически исчез: если раньше страны представляли изысканные павильоны, сейчас достижения демонстрируют на крупных событиях вроде Олимпиады или Superbowl. В них уже больше коммерции и меньше художественного поиска. После проекта у меня остался архив материалов, которым я пользуюсь и для других задач. На первом фото — фантастический павильон туризма по проекту Малле-Стивенса.

Летом я работала над проектом реконструкции павильона, который когда-то был частью большой выставки. Я начала с исследования и стала искать, как живет наследие больших Expo: что сохранилось и есть ли у таких зданий новые функции? Сразу вспомнилась выставка 1925 года в Париже, с которой началось движение ар-деко. Все конструкции были временными, и их разобрали вскоре после завершения. Оттого решения были смелее и эффектнее — архитекторам хотелось запомниться и произвести впечатление. Сам формат всемирной выставки фактически исчез: если раньше страны представляли изысканные павильоны, сейчас достижения демонстрируют на крупных событиях вроде Олимпиады или Superbowl. В них уже больше коммерции и меньше художественного поиска. После проекта у меня остался архив материалов, которым я пользуюсь и для других задач. На первом фото — фантастический павильон туризма по проекту Малле-Стивенса.

В сентябре открыла для себя Полину Рукавичкину — на ярмарке blazar показывали ее фотографии, сделанные в деревне в Ленинградской области. На черно-белых кадрах — немногие оставшиеся жители и руины храмов. Кадр из заброшенной церкви, где под сводами кто-то оставил сердце, напомнил мне «Холодную войну» — финальную сцену фильма. У Полины очень интересная манера съемки, одновременно документальная и в чем-то глянцевая. Художница училась у Игоря Мухина, и в ее интервью меня зацепил один фрагмент — про смелость не отводить взгляд: «Как-то мы с группой поехали снимать концерт, и у меня была только пленочная Olympus Mju с собой, снимала на нее и телефон. И я начала фотографировать какую-то пару, очень интересную, фактурную, влюбленную. Я сделала кадр, и вдруг у меня поднялась тревожность: «Все, один кадр только могу сделать» — не умела тогда выдерживать напряжения в таком контакте. И меня Мухин берет за плечо, тащит обратно и орет мне на ухо: «А теперь вернись и сними нормально!». Он почувствовал мое малодушие, мою тревогу, почувствовал, что я недожала. Я его очень уважала и до этого, но вот этот момент в обучении является одним из самых ценных для меня — то, что он видит, как ты смотришь».

Два года назад моя подруга Аня, куратор и арт-директор, переехала в Швецию: сначала в Лунд, теперь в Мальмё. Исследование среды вокруг стало одним из способов адаптироваться в эмиграции: Аня начала изучать местные музеи и библиотеки и разбирать культурный код на составляющие. Раньше мы делали что-то похожее в Москве и Петербурге, а теперь шлем друг другу карточки с находками. Результаты своего рисерча Аня постепенно публикует в канале. Моя любимая рубрика — про ювелирный модернизм и скандинавских авторов, которые по-своему работали с металлом и камнем. Вивианна Торун перенесла в свои украшения любовь к фигурному катанию. Анна Грета Экер соединила мифологию и брутализм. Элис Кауппи сформулировал идею о «равенстве» материалов. Вне музейных находок Аня пишет об искусстве, архитектуре и художественном поиске. На полях — туманные пейзажи и заметки о жизни в Скандинавии.

Пару недель читаю мемуары Вертинского, «Дорогой длинною». Фактически это хроника его эмиграции: быстрая зарисовка из родного Киева, немного шумной Москвы, а за ними революция и бесконечные гастроли; Берлин, Париж, Шанхай — и так двадцать пять лет. Вертинский возмутительно хорошо пишет: цитируя автора, слова били «как пощечины», которых он не жалел ни для себя, ни для других. Его талант был загадкой для него самого: он картавил и не особенно умел петь, но мог пропустить через себя эпоху и предложить слушателям выжимку последних лет. В книге описан интересный момент, связанный с его сценическим образом, — Пьеро. Образ появился как попытка скрыть волнение, сохранить дистанцию между собой и аудиторией, когда размеры зрительных залов стали расти пропорционально его популярности. Костюм и грим вместе с приглушенным светом на сцене помогали не волноваться и заглушали страх провала. Я люблю такие книги, потому что они разрушают миф о чьем-то гении. Со временем любой автор обрастает интерпретациями, и бывает полезно увидеть, что иногда Пьеро — это просто Пьеро, а искусство делается вот так, из собственной жизни.

Спонтанная находка: утром увидела портрет Анны-Мэй Вонг, подписанный ее рукой, — карточка предназначалась в подарок актеру Францу Ледереру. Текст на китайском, по-видимому, дублирует ее подпись, но издалека возникает интересный эффект, словно буквы расположены на спине актрисы. Никогда не видела, чтобы автограф так красиво преображал кадр.

Провела прошлую неделю на ярмарке blazar — дебют в роли галериста и куратора. За пять дней на стенде можно хорошо узнать рынок: как продается искусство, кто его покупает, как коллекционеры принимают решения. Где-то между рассказами о русском модерне и упаковкой скульптур у меня было много разговоров. С художниками о том, как они видят свое творчество («главное делать и отдавать в мир»), и покупателями, которые признавались в чувствах их работам. Все вместе навело меня на мысль, что идея (или чей-то взгляд) — все еще самый ценный товар. Когда часть чужого видения хочется унести домой, цифры на карточках перестают иметь значение. И в этом много вдохновения: искреннее всегда находит отклик, неважно, в чем его измерять, — внимании или деньгах.

Кадр, за которым я вернулась на выставку второй раз, — при беглом просмотре пропустила его среди других работ. Это Александр Хлебников и реклама духов, которую он снял в 1931 году. Подумала, какой современной выглядит съемка, а после прочитала, что Хлебников долгое время снимал предметы для музеев. Отсюда чистота и лаконичность картинки, внимательный взгляд и безупречный свет. Стиль, в котором работал Хлебников, пришел из Германии 20-х. В фотографии «новая вещественность» призывала снимать просто и чисто, не отвлекая внимание от объекта. Фактически это предметная съемка, к которой мы привыкли, но сто лет назад отказ от декоративности и «спецэффектов» был решением, для которого требовалась смелость. Здесь интересно провести параллель с современностью: что считается смелым сегодня?

В начале весны, размышляя о работе, я составила список вещей, которые хочу сделать. Там был пункт — придумать концепцию отеля. Вчера я закончила первый такой проект: как арт-директор работала над концепцией здания. Сделала историческое исследование, бенчмаркинг, сформулировала концепцию и визуальное направление. Я очень люблю здания с историей, потому что в них есть дух времени. А когда в пространстве можно ощутить время (что-то неуловимое), это всегда особенный опыт. Несколько раз в жизни мне удавалось поймать время за хвост, и с тех пор я гоняюсь за этим чувством в разных проектах. Первая точка отсчета — старый бальный зал в Берлине, на Аугустштрассе. У него есть два зала, и один из них оставили в том же виде, в каком открыли после войны: не меняли ничего в интерьере и сохранили зеркала со следами от пуль. Помню, я замерла там от того, как необычно ощущалось место. Следом был дом Волошина в Коктебеле, с нежно-голубыми ставнями и террасой. На экскурсии нам показали зеркало, в которое смотрелся весь Серебряный век, и у меня что-то щелкнуло внутри. Спустя время мне повезло побывать в уже закрытом гранд-отеле на Лидо, в Венеции. Здание 1900 года помнило среди постояльцев Дягилева и Висконти, а стрелка часов на главном фасаде давно замерла на 11 утра. На время кинофестиваля открыли первый этаж, чтобы устроить там выставку, и я гуляла по залам, в которых сохранились панели из темного дерева, розовый мрамор и снова зеркала, уже покрытые патиной. После случились «Художественный», Фонарные бани, особняк Истоминых в Москве — и теперь еще одно особенное место. Впереди еще много работы, но я уже мысленно расставляю предметы в том пространстве.

Замечаю, как смещается фокус интересов: раньше хотелось внимательно рассматривать фотографии, сейчас — понимать, какие решения за ними стоят. Пару месяцев я читаю отличную рассылку про fashion и hospitality c точки зрения инвестора. Каждую пятницу приходит объемное письмо — дайджест новостей и анонсы больших материалов, доступных платным подписчикам. Круг тем — от вложений LVMH в Олимпийские игры до нового интервью Бернара Арно. Если решите подписаться, можно воспользоваться моей ссылкой; там же — найти архив предыдущих выпусков.

Увидела обложку нидерландского Numéro и поняла, как соскучилась по таким историям, где чуть больше фантазии и меньше стиля. За день до этого мне попался текст с заголовком The Death of Art Direction — в нем рассматривают очень узкую нишу модных кампейнов, но делают справедливые замечания: в какой-то момент сложные истории остались в архивах, а на их место пришли кадры на белом фоне, мало отличимые от e-commerce. В другой колонке пишут про парадокс креативной индустрии, когда бюджеты на привлечение талантов становятся все больше, а результат их работы — все скучнее. Причины простые — вещи нужно продавать, и их должно быть хорошо видно. Другая реалия, вряд ли заметная на российском рынке, — рост влияния креативных директоров: в таких условиях арт-директор становится скорее исполнителем, чем тем, кто предлагает свое видение. В съемке Numéro меня зацепил прежний «дух», когда в фотографиях есть сюжет, — актриса Филлипин Леруа-Больё изображает музу художника в его мастерской.

Редко пишу в последнее время, потому что с головой ушла в новую работу; поделюсь, когда будет можно. Но между делами находится время на спонтанные проекты — в июне я увидела фотографию Аси и поняла, что мне очень хочется сделать с ней съемку. Решили снимать вместе с Ветой Фельдман, моей подругой и фотографом. Я направляла и была «второй камерой» — сделала несколько кадров на пленку. В этих фотографиях сошлись все приемы, которые я так люблю: вытянутый силуэт, лаконичные вещи с четко очерченной формой. В первом портрете мерещатся героини Хичкока — образ, который я сама «носила» много лет. Отбирая кадры, я вспомнила мысль, зацепившую меня недавно: один фотограф писал, что снимая других, он на самом деле фотографирует себя, рассказывает свою историю. Так же получилось и здесь.

Очень особенная для меня съемка — снимала подругу в жакете, который придумала другая подруга. Бонусом — первый опыт цифры, ретуши и прочего. Заметила, что хорошие вещи часто придумываются налегке: локация была найдена случайно, во время прогулки с собакой, а вся съемка заняла полчаса. Мне раньше не хватало такой спонтанности: не собирать мудборд, а просто выйти на улицу с камерой. Экспериментировать вместо того, чтобы строить планы.