Взгляд на вещи

Два летних месяца вместили в себя переезд в Петербург, недели интенсивной работы и сезонные впечатления. Новая среда всегда способствует перезагрузке, и канал возвращается с каникул, отдохнувшим и обновленным. Несколько дней назад я записала в заметки две фразы — «красота для значимого» и «живой опыт». Так сейчас формулирую свой профессиональный и личный интерес: работая в поле культурных проектов, находить для них выразительный язык и делать важное — заметным. В канале также появятся заметки из Петербурга — о культурной жизни города и близких сердцу находках. На фото — ярмарка искусства, прошедшая в Доме радио: нравится диалог старых стен и современных холстов.

Ищу этот сильный, свободный дух в разных искусствах. Очень близкий образ — скульптура Томаса Андреаса Воса, нидерландского автора, который часто изображал танцовщиц.

Еще весной прочитала «Абсолютный танец» Мэри Вигман, танцовщицы и хореографа, идеолога экспрессионистского танца. Вигман одной из первых увидела в танце возможность сделать высказывание. Ее хореография никогда не стремилась развлечь зрителя, напротив, это публике следовало приложить усилия, чтобы разгадать посыл. Как явление танец модерн интересен тем, что привлекал мыслителей, людей с собственными манифестами и философскими программами, которые для выражения своих идей решили выбрать танец. Это было время, когда в хореографии появились «интеллектуалы». В России это движение подхватил Серебряный век: князь Сергей Волконский привез в Петербург Институт ритмики Далькроза. В воспоминаниях тех лет можно найти фрагменты о том, как Анна Ахматова исполняла танец змеи. В серьезности медиума не было никаких сомнений: пока балет оставался преимущественно светским развлечением, модерн выбирали те, кто искал сложности и свободы мысли.

Переехала в Петербург. Гуляя по этим стройным улицам, думаю о том, как сильно на нас влияет среда и как искусство выдает происхождение своего автора, место, которое определило его оптику и почерк. Случайный факт в подтверждение: Георгий Гойнинген-Гюне, классик модной фотографии, родился в Петербурге в 1900 году. Он учился в Александровском лицее и провел здесь юность, пока революция не вынудила семью уехать в Англию. Глядя на его фотографии, понимаешь, откуда взялась эта стать и «порода». В своих снимках Гюне воссоздавал утраченный мир высшего общества. Он всегда сохранял дистанцию между героем и зрителем — его модели смотрели свысока, демонстрируя превосходство. Неслучайно, что своим успехом он обязан моде и Голливуду — двум индустриям, где умение конструировать миф о человеке ценят до сих пор.

В процессе подготовки ювелирной съемки смотрю архивы Van Cleef & Arpels — все сделано с таким изяществом, которое редко встретишь сегодня. На фото — Хелен Арпельс и три броши Flame, 1951 год.

Много читаю сейчас про немецкий экспрессионизм: если исследовать эмоции в фотографии, стоит внимательно посмотреть на авторов тех лет. Экспрессионизм как направление взялся за темы, о которых в обществе почти не говорили, и выкрутил тональность этих чувств на максимум. Это было особенно заметно в танце модерн — хореография тех лет была сделана на надломе чувств. Женщины-танцовщицы так описывали начало своей карьеры: “We dance death, pregnancy, syphilis, madness, dying, infirmity, suicide, and no one takes us seriously. They merely gawk at our veils to see if they can discern what is beneath them.” Энергия, вложенная в работы той эпохи, сбивает с ног и сегодня. Важно, что она не сводится к набору стилистических приемов (хотя они, конечно, есть: высокий контраст, глубокие тени, острая геометрия линий). Фотографы и художники, относившиеся себя к этому течению, вкладывали в свои работы энергию, в которой жили, а жили они свободно и смело, где-то на границе между дозволенным и выходящим за его рамки. Невозможно воспроизвести в кадре энергию, которой нет в жизни автора. И это приводит к интересному выводу, что иногда для того, чтобы создать желаемое, нужно сначала научиться чувствовать по-другому.

Студия в Ганновере, где он работал. Мечтаю о таком же фотоателье, тихом и светлом, где без суеты и лишних бронирований можно сделать портрет на память.

В фотографии мне сейчас интересно чувство — как выразить неосязаемое и сделать его видимым? В поисках ответов я смотрю работы разных авторов, подмечая их приемы. Из недавно увиденного меня очень тронули фотографии Уилла Бургдорфа. Он снимал портреты в довоенной Германии и делал это так просто и тонко, как редко кому удается. Один из постоянных приемов автора — попросить модель закрыть глаза. Жест одновременно простой и многозначный: он создает в кадре новый контекст, гораздо более интимный. Мы видим человека с ракурса, доступного только близким: как будто спящего рядом или просто расслабленного. Закрыть глаза перед камерой значит довериться человеку за ней, сократить дистанцию, и именно эта связь делает работы Бургдорфа такими чувственными.

Paul L. Anderson — Pear Blossoms, 1946

Парижский адрес, который добавила в закладки до следующего приезда: в 16-м округе до сих пор работает фотостудия Harcourt, основанная в 30-е и известная своими портретами кинозвезд. Здесь снимали Марлен Дитрих и Алена Делона, а портрет с заветным логотипом в углу считался знаком признания и билетом в высшее общество. Именно в Harcourt появился узнаваемый кинематографичный стиль съемки: актеры на снимках должны были походить на небожителей, по которым сходила с ума публика. Взгляд часто уводили от камеры, улыбаться было нельзя, а свет выставляли так, чтобы создать особенное свечение. И хотя сейчас цифра пришла на замену пленке, магия не ушла: десять фотографов работают в команде студии и поддерживают когда-то заведенный канон. 6 Rue de Lota, 75116 Paris

Уже какое-то время собираю съемки разных лет, в которых небанально показаны украшения. Эти два кадра — работа Ивы, немецкого фотографа, снимавшей в Веймарской республике. Мягкий фокус и световой акцент меняют местами героя и предмет, и так на первый план выходит то, ради чего и затевалась съемка. Под псевдонимом «Ива» работала Эльза Нойлендер. Она любила театральный свет и мультиэкспозицию, много экспериментировала и стилистически была близка к сюрреалистам. В начале 30-х в ее берлинском фотоателье работал ассистентом Хельмут Нойштедтер — после он сменит фамилию на Ньютон.

В последние недели много читала о московских фотоателье, а спустя пару дней оказалась в таком же — на один вечер под крышей Noodome открылась импровизированная студия, где фотограф и режиссер Андрей Натоцинский снимал гостей вечера, которых собрала команда Lobby. Представляли новый проект pl(art)form, который позволяет покупать и продавать искусство, а еще систематизировать имеющиеся предметы. В каталоге среди прочего можно найти образцы искусства ювелирного, которое на российском рынке никто толком не представлял. Портреты задумывали как идеальные карточки для кабинета коллекционера — сделанные налегке, между разговорами и бокалом шампанского, они так точно уловили суть, что использовать их хочется не только по назначению.

Это движение находит отражение в фотографии: полуобнаженные танцовщицы позируют лучшим фотографам того времени, отдельным жанром выделяются пластические этюды, демонстрирующие возможности танцовщиков. К концу 20-х все свободомыслящее терпит крах: танец в такой форме не будет развиваться в России еще много десятилетий, а томные портреты останутся в архивах (а для отдельных авторов станут причиной репрессий).

Это движение находит отражение в фотографии: полуобнаженные танцовщицы позируют лучшим фотографам того времени, отдельным жанром выделяются пластические этюды, демонстрирующие возможности танцовщиков. К концу 20-х все свободомыслящее терпит крах: танец в такой форме не будет развиваться в России еще много десятилетий, а томные портреты останутся в архивах (а для отдельных авторов станут причиной репрессий).

Около месяца кропотливо собираю рабочую библиотеку: редкие альбомы, еще советские книги по искусствоведению, исследовательские тексты о культуре начала века. Вот совершенно захватывающая книга об истории свободного танца в России — и свободном духе, который существовал так недолго. Хронологически все начинается с приезда Айседоры Дункан: билеты на ее концерты становятся частью образовательной программы, родители дарят их детям наравне с зарубежными поездками. Женщины и мужчины, зачарованные увиденным, массово скупают ткани, чтобы драпироваться в них дома и танцевать перед зеркалом. Открываются студии пластического танца, которые учат двигаться свободно, не разучивая движения. Все эти школы стремятся сократить разрыв между телом и разумом, дать человеку освобождение от сформировавшихся норм и вернуть к чему-то почти ритуальному и древнему.

Кадры весенних дней в Москве: для меня не только про новый сезон, но и свежесть взгляда. Фотопленка отмеряет увиденное за месяц: древние храмы, еще не сошедший лед, старое кладбище с усыпальницей по проекту Шехтеля. Разные вещи, которые не попадали в поле зрения, хотя всегда были рядом.

На последних выставках отмечаю для себя одну и ту же вещь: куда-то ушел жанр этнографического альбома или цикла фотографий, фиксирующих время и место. «Виды Москвы», «Типы России» и другие серии часто являются единственным свидетельством другой эпохи, ее духа и фактуры. Традиция ушла вместе с прежней бизнес-моделью. Владельцы старых фотоателье держали собственный штат фотографов: пока одни делали портреты в студии, другие колесили по стране, снимая серии для будущих альбомов и почтовых открыток. Доход от них составлял значительную часть прибыли «фотографических фирм». Сейчас эти снимки — ценные документы, по которым можно проследить, как менялся город и настроения его жителей. Усатые дворники, трамваи с рекламой шампанского на крыше — я столько лет смотрю на Москву, а настоящую вижу только сейчас.

Тонкий и чуткий Александр Гринберг — в МАММ сейчас показывают его работы в окружении других пикториалистов. Выставка отражает тот пласт советской культуры, герои которого сохранили верность своим эстетическим принципам. Через несколько лет страну захватил соцреализм, и те же пластические этюды превратились в торжество духа и спорта. Издевка времени: большие художники, когда-то снимавшие призрачные пейзажи и портреты, ушли преподавать и фотографировать для Московского уголовного розыска. Кураторский текст размышляет о кризисе современной фотографии — и все же дает надежду: в противовес доступности жанра появляется стремление к усложнению, от художественного языка до техник печати.

С января читаю мемуары Лени Рифеншталь — том в 700 страниц пропорционален ее жизни, перемахнувшей за век. Книга распадается на три сюжетные линии: съемки фильмов, редкие заметки о личном и — фоном — политический вихрь, в котором ей суждено было работать. Рифеншталь обычно представляют как «певца режима», но реальные обстоятельства были сложнее. За ее талантом приходили Гитлер, Муссолини и представители Ватикана. Где могла, она вежливо отказывала (попутно наживая себе врагов), где не могла — старалась превратить заказ в художественно ценную работу. Для нее как режиссера не было границ — если в мире не существовало подходящей кинопленки, она писала компании Kodak, и они изготавливали новую специально для нее. Когда не хватало денег на первый фильм, она носила только брюки, чтобы не покупать чулок. Движущей силой ее карьеры была вовсе не политическая протекция, а собственное любопытство — чаще других на страницах мелькает фраза, что нужно «пуститься в авантюру».

В конце прошлого года я с партнером — и в первую очередь моим близким другом, Аней, — основала бюро, которое специализируется на работе с историческим наследием, от особенных зданий до брендов с вековой историей. Мы делаем концепции для проектов реставрации, спецпроекты о духе времени и местах, которые его хранят и продолжают. Последние заметки в канале во многом отражают контекст, с которым мы работаем: это архитектура, ювелирное искусство и дизайн. Сейчас мы хотим познакомиться с талантливыми авторами — фотографами и операторами, у которых есть свой взгляд на прошлое, скорее, художественный, чем коммерческий. В ближайшее время понадобится сделать несколько съемок, где нужно точно передать дух места, отразить артефакты выбранной эпохи и культуры. Если вам интересно это направление и вы бываете в Москве и Петербурге, напишите мне, пожалуйста, сообщение. Приложите портфолио и пару слов о себе. Вместо иллюстрации — референс, который я выбрала для айдентики: визитные карточки труппы «Русских сезонов».