Bilal Kurbanow

У. Юри «Мы можем договориться» Юри был медиатором во время гражданских противостояний в Колумбии при президенте Сантосе, в Венесуэле при Уго Чавесе, напряженке во время первого срока Трампа с КНДР и др. Сквозь призму этого опыта он выводит некоторую систему разрешения конфликтов. Отдельные приемы хорошо известны: остановиться, чтоб не поддаться эмоциям («выйти на балкон»); уменьшить масштаб, чтоб напомнить себе, каковы у тебя цели; увеличить масштаб, то есть увидеть более широкую картину; понять, какие корневые потребности у той стороны и как могла бы выглядеть ее «победа»; использовать силу третьих лиц (сообщества) и т.д. Но дело тут даже не в конкретных техниках, а в самом способе мышления, нацеленном на разрешение конфликтов. Автор - сторонник так называемого «поссибилизма»: позиции, что даже самые острые конфликты между, казалось бы, непримиримыми оппонентами, могут содержать возможности. Даже если сам конфликт разрешить не удастся, его можно трансформировать, перевести от острой фазы насилия и войны к диалогу и небольшим улучшениям, которые со временем могут существенно преобразовать ситуацию. По ходу чтения, примеряя к своему опыту и наблюдениям, не мог отделаться от мысли, что в реальных конфликтных ситуациях, будь то семейные, бизнесовые и др., очень мало бывает людей рядом, которые могут конструктивно играть роль посредников. Обычно, наоборот, происходит форсирование эскалационного сценария ("подливание масла в огонь"), который приводит к разделению групп на свой/чужой, я/мы правы, а они нет, враг/оппонент должен быть умножен на ноль. В таких ситуациях важно, чтобы кто-то рассуждал с позиций «общего», и если надо, то использовал давление сообщества для разрешения ситуации в таком ключе. Под конец книга показалась затянутой, но важность самого ремесла переговорщика и медиатора с годами я стал ощущать все сильнее, хотя на юрфаке предмет «Медиация» казался неважным придатком к основным знаниям - судебному процессу. Да и ролевые модели практиков чаще строятся на «громких победах в судах», а не на умении провести преддоговорную или претензионную стадию так, чтобы дальнейший поход в суд становится бессмысленным.

В свежей статье Р. Михаэльс делает своего рода мета-анализ изданий по сравнительному правоведению последних лет. Мы немного травмированы рене-давидовским делением на "правовые семьи" и все еще сложно отойти от этой привычной и удобной рамки. Однако тут компаративисты уже не поспевают за историками, которые все больше отходят от понимания правовых систем как раздельных и поддающихся обособлению (separable). Их фокус смещается на переплетения и взаимосвязи (entantglements). От сравнения отдельных правовых систем они переходят к проектам в рамках мировой и глобальной истории. Похоже, Михаэльс считает, что сегодняшняя компаративистика уже не дает теоретической базы, которая соответствовала бы тенденциям и развитию в смежных гуманитарных дисциплинах. То, что с «теоретической частью» у компаративистики проблемы, он как раз показал в своем «мета-анализе». Занятны также мысли мэтра по поводу значения истории для компаративистики. Он считает, что нам нужны «альтернативные истории». Циммермановская работа о цивилистических элементах в традиции common law была такой альтернативной историей, значимой и для современного права, так же, как и демонстрация влияния исламского права на западные трасты и корпоративное право. О значении истории права для компаративистики я уже подмечал на канале. Остается понять, где и как готовить киборгов, которые сумеют садиться на методологические шпагаты смежных дисциплин. И здесь сомнения Михаэльса выглядят обоснованными: а сохранится ли вообще компаративистика в текущем виде и сможет ли предложить миру свои «world law approaches»?

Вчера был Всемирный день борьбы с раком крови. Это повод напомнить, что каждый может внести свой вклад в эту борьбу, вступив в Федеральный регистр доноров костного мозга. К сожалению, люди все еще мало информированы о важности донорства стволовых (гемопоэтических) клеток. Я сам узнал о проблемах в этой области только, когда принял участие в исследовании международного регулирования донорства костного мозга. На сегодняшний день лишь чуть больше 530 тысяч потенциальных доноров включено в Федеральный регистр. Это очень мало для такой большой страны (в ФРГ свыше 10 млн). Если вам до 35 лет (можно и до 45, но чем моложе, тем лучше) и нет противопоказаний, вы можете легко записаться на сдачу материала через Госуслуги (вбейте "регистр доноров костного мозга"). Вступление в регистр – это не значит, что у вас сразу же возьмут стволовые клетки. Нет, сначала вы только сдаете биоматериал на HLA-типирование, и вас вносят в Регистр как потенциального донора. Возможно, вам так никогда и не придется сдавать стволовые клетки/костный мозг. Но если однажды появится пациент, которому вы генетически подходите, то с вами свяжутся и предложат помочь. Поэтому вступайте в Регистр, быть может, вы спасете кому-то жизнь, и это будет самым значимым поступком.

Как хорошо: «Абсолютный скептик отличается от абсолютного догматика только по имени». О. Weininger

Жертвуй должник, кредиторам назло СКЭС продолжает свою ошибочную практику по оспариванию безвозмездных предоставлений при банкротстве дарителя (жертвователя). В деле Агентства ипотечного жилищного кредитования Татарстана управляющий пытался оспорить пожертвование принадлежащих должнику акций в пользу его мажоритарного акционера – Минимущества Татарстана. Коллегия указала:

В условия обычного оборота принятие пожертвования не может обусловливаться проверкой имущественного положения жертвователя... Осведомленность Министерства о цели совершения сделки отсутствует и этого обстоятельства достаточно для отклонения заявления конкурсного управляющего.

Не буду повторять то, что излагал ранее. Видимо требуется еще какое-то время, чтоб переоткрыть известную с античности мысль, что нельзя делать кому-то крупные пожертвования, когда ты сам сидишь в долгах или окажешься вследствие этого банкротом. Это, по сути, кража у одного (у кредитора), чтоб одарить другого. Конечно, в поддержку Коллегии можно привести довод: она ведь просто применила закон о банкротстве. В нем нет отдельного состава оспаривания безвозмездных сделок. Вопросы к законодателю! Это отчасти валидный довод, закон о банкротстве действительно дефектный в этой части. Но у нас есть еще ГК, который систематически понижает правовую устойчивость безвозмездного приобретателя, он защищается слабей, чем возмездный приобретатель, и именно сквозь эту оптику должны оцениваться безвозмездные сделки в банкротстве. СКЭС, которая в иных вопросах не прочь заниматься «судебным правотворчеством» и применяет несуществующие в законе конструкции, здесь в упор не хочет видеть ГК, да и свою же банкротную практику, где она с подозрением смотрела на безвозмездные сделки и сносила их. Но как будто этой ошибки для причинения боли юридическому чувству было мало, СКЭС, несмотря на то, что Минимущества Татарстана как мажоритарный акционер (на самом деле, его представитель) должника (96,6% акций) назначает исполнительные органы должника, с которым совещается, получает отчетность, с его одобрения совершаются какие-либо значимые сделки, в том числе, оспариваемая, заключает, что Министерство в чью пользу совершено пожертвование, не знало о причинении вреда кредиторам. Ну и это еще не все. Коллегия вдобивку выдает такой пассаж:

В отдельных случаях публично-правовые образования приобретают контрольные пакеты акций не столько в целях реализации имущественных прав акционера, а, как в данном случае, для выполнения публично-правовых функций контроля за социально значимыми отраслями.

А какая вообще разница для чего именно приобретают публично-правовые образования контрольные пакеты акций? Эти пакеты формально дают им право контроля, и если они вступают в гражданский оборот, то на них распространяется принцип равенства участников и к ним должны применяться те же стандарты, что и к «частникам». На основе какой нормы закона СКЭС дает публично-правовым образованиям послабление в виде возможности не контролировать должным образом своих хозяйствующих субъектов? Мы выше пытались оправдать СКЭС тем, что она лишь строго применяет закон. Ан нет - и это не получается.

Кальтенбруннер «Элиты. Воспитание на случай чрезвычайной ситуации» Автор отстаивает тезис: существование элит неизбежно, и они - как созидательное меньшинство - являются одним из важнейших активов нации. «Элита» имеет не только социологическое и политическое, но и религиозное и метафизическое значение (отсылка к грекам и средним векам). Элите должны быть свойственны такие добродетели как служение, самоотречение, скромность, дисциплинированность в выполнении повседневных обязанностей, а также самоконтроль и самосовершенствование во имя общего блага. Но разве нет напряжения между существованием элит и демократией? Здесь автор приводит известный сценарий, когда идеологи равенства использовали эгалитарные лозунги, чтоб снести старые элиты и в итоге создавали новое неравенство. Он пытается снять это напряжение так: демократия работает на конкуренции элит, которые легитимируются через выборы. Но при этом оставляет в стороне неудобные вопросы о том, как дорвавшиеся до власти группы цементируют свое господство на десятилетия и сужают доступ к отбору в элиты. Другая особенность дифференцированного в силу разделения труда индустриального демократического общества состоит в том, что элитных групп много, и каждая обладает правом вето на решения, которые могут противоречить ее интересам. Тогда как вместе двигаться к общим целям? Здесь автор, как порядочный немец, приходит к этатизму (а еще говорят это у нас в России тоска по железной руке):

Чего нам в значительной степени не хватает для достижения прорыва, так это «сверхэлиты», обладающей волей и силой, чтобы блюсти те общие интересы, которые не признаются ни одной из множества других ассоциаций. Это должна быть в высшем смысле государственная элита (Staats-Elite), способная подчинить принципу общего блага даже самые мощные партикуляристкие силы индустриального общества.

Интересно также замечание про смену образа жизни элит прошлого и настоящего: политические элиты до индустриализации мало задумывались об условиях материального производства, тогда как сегодня для них основная забота - это организация и повышение экономической эффективности. Социальное восхождение достигается за счет сокращения досуга, когда-то считавшегося привилегией элиты (leisure class of gentlemen). То есть у управленческих и технократических элит возможности для самообразования сокращаются. При этом у большинства рабочих или служащих, наоборот, намечается увеличение свободного времени для чтения, размышлений и обмена мнениями. В результате возникает отчуждение между культурной, политической и экономической элитой, бессвязное их сосуществование. Автор называет это фатальным процессом распада внутри цивилизации, устройство которой становится сложнее. Поэтому необходим баланс между неизбежной специализацией (и подъемом функциональных элит) и незаменимым общим видением, которое не может обойтись без ориентиров, сообщаемых философией, религией и этикой. Отдельно анализируются тайные общества как образцовые элиты (но не в смысле их одобрения). Автор указывает, что из них прямо или косвенно выросли почти все политические силы Германии, в США множество президентов и подписантов Декларации независимости были масонами, а большевики-конспираторы, свергнув власть, установили «орденское» государство. Работа писалась в 80-ые годы и автор подметил возрастающий в обществе интерес к оккультной, эзотерической или «бюндиш» тематике, связанной со всевозможными орденами, движениями и обществами прошлого. И это происходило на фоне запустения церковных приходов. Но из церквей люди не уходили вникуда, а шли за интеллектуальной и духовной опорой в другие места, где предлагались ответы на фундаментальные вопросы мироздания.

Как едко у Г. Спенсера:

Верование не одних социалистов, но и так называемых либералов, усердно расчищающих путь для первых, состоит в том, что при надлежащем умении худо функционирующее человечество может быть вогнано в формы отлично функционирующих учреждений. Но не это не более как иллюзия. Природные недостатки граждан неминуемо проявятся в дурном действии всякой социальной конструкции, в какой бы их ни устроили. Нет такой политической алхимии, посредством которой можно было бы получить золотое поведение из свинцовых инстинктов. "Грядущее рабство". 1884.

Взял как-то на Ст. Арбате эту книгу 1920 года по политэкономии некоего профессора Конрада. Периодически посматриваю в ней – а что люди думали тогда по тому или иному вопросу? Открываю про кредит, читаю:

Расширение кредита экономически неустойчивым слоям населения наверняка приведет к вреду, поскольку они будут использовать кредит не для продуктивного вложения, а для проедания. Злоупотребления имеют место и при производственном кредите, если он приводит к расширению предприятия на недостаточно прочной основе. Вообще кредит значительно поощряет спекуляцию. Недобросовестный тем более будет склонен к рискованным спекуляциям, чем больше риск перекладывается на плечи других. С помощью кредита неравенство имущих над неимущими может еще более усиливаться... Через проценты по выданным в кредит займам экономическое превосходство имущих постоянно усиливается. Основной вред от всеобщего применения кредита состоит в том, что вся экономика приобретает неустойчивый характер. Тесная связь экономических субъектов делает экономические кризисы более глубокими и широкими по масштабу.

При этом, эта позиция автора не считается-то какой-то радикальной, он признает пользу для производства от него. В общем, он воспроизводит и так хорошо известное о кредите, а наше время лишь усилило это знание. У нас вопрос не к нему, а к Верховному суду РФ и части юристов, которые ратуют за «расширение кредита» и решают юридические казусы, имея ввиду, что расширение кредита есть безусловное благо. Я уже писал об этом здесь , здесь., делал обзор книги на тему. Недавно также И. Стасюк поставил под сомнение тезис о том, что защита кредиторов делает кредит доступней. Я же хочу сказать, что вопрос даже не в этом. А в том, что в принципе расширение банковского кредита – это не та цель, на которую юристы должны ориентироваться. В дореволюционной литературе, как я помню, использовалась формулировка «укрепление кредита», в том смысле, что отдельный кредитор охотней выдаст кредит под обеспечение. Такая формулировка технически беспроблемна. Но когда современные юристы, которым вторит и Верховный суд, начинают говорить о «расширении кредита» в политэкономическом смысле и решают казусы исходя из этого, то они уже покидают домен юриспруденции и вступают в домен экономики, с точки зрения которой (даже мейнстримной, которая кредит-френдли) такие рассуждения однобоки и несостоятельны.

vom Haben zum Nutzen: куда уходит собственность? Во многих странах наблюдается тренд на увеличение так называемой пользовательской экономики, когда потребности удовлетворяются не путем приобретения активов в собственность, а путем приобретения обязательственных прав на чужую вещь (non-ownership consumption). Эти проявления отражены в терминах шеринговая или rental economy. Отчасти этот тренд объясним развитием новых рынков и цифровых технологий. Например, гораздо удобней иметь подписку на облачное хранилище, чем устраивать у себя дома серверную. Однако, смещение в сторону «пользования» наблюдается и в «традиционных» активах: недвижимости, транспортных средствах и пр. Меня всегда удивляли советы различных инфлюенсеров в стиле: «зачем вам покупать жилье? Лучше арендовать». Мол, если развить хорошо (зарегулировать) право аренды, то это позволит людям спокойно жить, не переживая за произвол арендодателя и даст надежную замену праву собственности, а еще это более гибко. Оставим в стороне такую незначительную деталь, что собственность – это во многом основа свободы, - о которой авторы таких советов почему-то забывают, хотя при этом зачастую сами-то имеют недвижимость. К счастью, коллективный россиянин по большей части предпочитает не прислушиваться к таким советам и старается все же покупать недвижимость (что, кстати, характерно для многих стран бывшего Советского блока). В то же время, по моим наблюдениям, возможности приобретения базовых активов неуклонно снижаются. Об этом же услышал от В. Радаева, проректора Вышки, который на примере зумеров говорит о том, что их образ как тех, которые постоянно шатаются по заведениям и много путешествуют, не учитывает того факта, что у них, в отличие от их родителей, уже нет таких возможностей приобретения базовых активов. Зумеры не то, чтобы не любят собственность, просто они сталкиваются со структурными ограничениями. За всеми этими разговорами о новом удобном лайфстайле, упускается из виду его во многом вынужденный характер и сужение возможностей молодого поколения.

В. Халляк «Невозможное государство» В этой книге примечательна фигура автора. Профессор Колумбийского университета (сильная критическая теория) из христианской среды Назарета, что дает ему необходимую для глубины исследования близость и в то же время отстраненность, в отличие от многих придурковатых «востоковедов», суждения которых основаны скорей на голливудских фильмах, чем на реальном знании предмета. Центральный тезис книги гласит, что государство Модерна (nation state) и то, что называется исламским правлением - несовместимы. В более широком смысле речь в книге идет о кризисе проекта Модерна, который ощущается как на Западе, так и на Востоке с его разочарованным и фрагментированным субъектом. Значительную роль в этом кризисе сыграло современное государство (европейское по происхождению), сломившее в период колонизации функционировавшие многие века традиционные формы существования и регуляции сообществ в разных частях света. Гоббсовское и позднее шмиттовское государство отличается от досовременных форм правления, в том числе исламской. Оно строится на совершенно иных основаниях, его суверенитет и легитимность исходят из него самого (а значит, в теории, его ничто не может ограничить), метафизика современного государства создает определенного субъекта, от которого ожидается, в том числе, готовность пожертвовать жизнью ради продолжения жизни государства. В этой связи политические проекты, нейминг которых использует «ислам» и «государство» в одном предложении, проблемны уже на теоретическом и терминологическом уровне. Критика Халляка строится, помимо прочего, на сломе формально провозглашаемых конституционных принципов таких как разделение властей, который сегодня имеет все меньше смысла, так как судебная и прежде всего исполнительная власть все в большей степени осуществляют функции законотворца, все глубже проникая в общество. В отличие от этого, исламское правление, каким оно было известно на протяжении двенадцати веков до колонизации, имело источником закона и суверенитета – Бога. Это означало, что никто не обладал правом законотворчества, а юристы могли лишь истолковывать божественный закон, адаптируя его к изменяющейся реальности. Исполнительная власть султанов ограничивалась административным правом, касавшимся прежде всего устройства армии, сбора налогов, организации администрации и т.п. Община (умма) была защищена от произвола султанов, так как кадии (судьи) применяли нормы шариата в том виде, как они истолковывались видными юристами, чья аргументация строилась на определенной традиции, которая рассматривала султанов не как суверенов, а как хранителей социального порядка. Эта повышенная, по сравнению с судьями, роль юристов как толкователей Закона напоминает мне поздний Рим, в котором мнения пяти видных юристов использовались как источник права. Данную работу сам автор относит скорей к моральной философии, и кризис современности он связывает именно с упадком традиционной морали после Просвещения, а именно разрывом «факта» и «ценности», и кантианским разумом как источником морали. Хотя шариат, каким он был известен до Модерна, институционально мертв, его моральные ресурсы, в том числе, «техники себя» (дисциплина молитвы, благотворительность, умеренный аскетизм и др.), по мнению автора, могут помочь сегодня преодолеть моральные проблемы современности, точно так же как на Западе люди пытаются найти эти ресурсы в Античности или Ренессансе. Мусульманским интеллектуалам, вместо того, чтобы строить очередного Левиафана, стоит прилагать усилия, в том числе, в дискурсе с западными коллегами (в частности, последователями А. Макинтайра и Ч. Тейлора), для возвращения морального как центральной области (Zentralgebiete в шмиттовской терминологии).

Работаю над одним договором проектного финансирования с участием банка и, читая длинный перечень ковенантов и прав банка, которые наделяют его, по сути, управленческими полномочиями, прихожу к следующему: здесь мы имеем дело с долговым финансированием. Банк в нем кредитор. Но набор прав банка таков, что он может определять судьбу компании, в том числе, одобряя или блокируя те или иные сделки. В итоге банк, с одной стороны, рискует как кредитор (причем обеспеченный), а с другой стороны – банк будет выше (договорно) субординированных бенефициаров заемщика, решения которых банк может блокировать и на которые может влиять. Такое расщепление риска и ответственности не может не вызывать вопросы. Можно, конечно, сказать, что бенефициары сами согласились на эту субординацию. Но должна ли эта договорная субординация оставаться непоколебимой в любом случае? Кажется возможным обсуждать отход от этой субординации, если, например, заемщик докажет, что именно из-за неразумных или недобросовестных действий банка – в рамках предоставленных ему прав - наступило банкротство. Другими решениями проблемы дисбаланса риска/ответственности видятся развитие концепта КДЛ в отношении банков (в т.ч. никак не аффилированных с заемщиком) или lender liability известного в англосаксонских странах. Все эти решения мне кажутся кривыми. Но исходно кривая и сама модель, когда банк пытается совмещать статусы и получать выгоды от обоих, а риски при этом нести только по тому статусу, где они ниже.

Каждый раз забирая книги из пункта выдачи заказов, думаю когда уже введут самозапрет на покупки на маркетплейсах? И чтобы снять этот самозапрет можно было только лично подав заявление в отделении МФЦ в Анадыре. Пожалуй, это единственное ограничение в череде последних, которое я бы поддержал.

Жульен, признавая преимущества китайского подхода к эффективности, заключает, оставаясь все же до конца европейцем: все имеет свою цену. Китайский мыслитель, возможно, даже не подозревает об этом: так как выступая против всего мира, люди становятся свободными от него, а преодолевая сопротивление, пробивают себе дорогу к свободе, и вовсе не только для того, чтобы дать материал для эпоса, рассказывающего о героях и прославляющего их мужество и храбрость. Китайская концепция эффективности отбрасывает субъективность, страсть, и удовольствие, трату сил и энергии. Автор представляет Геракла, который говорит стратегу: «А что, если не только самое большое счастье, но и самая большая «выгода», как вы говорите, – это проиграть, а не выиграть? Проиграть по-настоящему – навсегда, чтобы «почувствовать цену этого «всегда» как Сизиф или Прометей, – и вовсе не для того, чтобы этот проигрыш благодаря изменчивости судьбы превратился затем в выигрыш? Что, если лучший способ почувствовать себя живым – даже вне этого мира – не эффективность, а что-то совершенно противоположное?» От себя скажу, что я не знаю насколько древнекитайская философия влияет на сегодняшнюю политику Китая, существует ли преемственность стратегической мысли, но что видно – это как раз то, что мыслительная структура Запада, идущая из греческой мифологии, и сегодня определяет его привычку к стандартизации и унификации, путем активных действий преобразовывать мир в соответствии со своим понятием прекрасного, в то время как у Китая в международной политике имидж «мирного», который не вмешивается так явно в дела других государств. Но как видно из этой книги, эта политика не про хороший/плохой, она расчетлива и имеет стратегические корни и воплощает китайское понимание эффективности.

Ф. Жульен Трактат об эффективности В этой книге французский философ и синолог сравнивает две концепции эффективности: европейскую и китайскую. По сути, он сравнивает концептуально различные мыслительные структуры. Для начала задам вопрос: вы замечали, что мы знаем древнегреческий эпос, трагедию, театр, но не знаем китайских аналогов? С этого вопроса и начинается ключевое различие двух систем: европейская (наследующая древнегреческой) мыслительная структура предстает в виде идеального образца, модели (eidos), которая служит целью (telos) и действия, направленного на достижение этой цели. Здесь мы видим отражение идей Платона и его демиурга, который мастерит идеи, смотря на сущее и его первообраз. Отсюда же потом выйдет аристотелевское деление на теорию и практику: нашу практическую деятельность мы начинаем подчинять образцу как теоретической цели. Чем же отличается китайский подход? Он выражается в следующем: «суть дела не в том, чтобы прямо и непосредственно добиваться результата как заранее поставленной цели, а постепенно создать условия, как следствие каковых он не смог бы не появиться». Мир не состоит из идеальных форм (архетипов, чистых сущностей). Мир предстает как непрерывный процесс, обусловленный взаимодействием двух и противоположных, и взаимодополняющих: инь и ян. Китайский мудрец фокусируется на привычном ходе вещей, стараясь постичь их соразмерность и извлечь пользу из их развития. В то время как древнегреческая традиция строится вокруг «действия», акта сотворения мира, подвигов Геракла, (само)преодоления, китайская считает эффективной не вычурность поведения и героизм, а умение извлечь пользу из потенциала ситуации («ши»). Ведь тот, кто действует прямо (в лоб), становится заметным, а значит наталкивается на сопротивление. Стратег же использует образ воды: она текуча и аморфна, но при этом ее потенциал способен передвигать камни при течении по склону. Стратег должен создавать условия, при которых результат достигается сам собой как следствие этих условий: «Ситуация приводит к тому, что иначе быть не может». Итак, китайская мысль не знала культа действия, героического или трагического, она не стремилась объяснить реальность через действие. Эффективность там – это получение эффекта за счет адаптации к ситуации. Более того, китайский подход парадоксальным образом говорит об эффективности «не-деяния» (у-вэй) как эффективного деяния, пустоты, а не полноты, ведь избыток эффективности приводит к ее потере (оказывается эффективность бывает чрезмерной?). Посмотрите, как проявляются эти подходы в военной стратегии: по фон Клаузевицу «единственная цель борьбы – уничтожить врага. Уничтожение сил противника всегда является наилучшим средством, вершиной, самым эффективным действием, перед чем все остальное меркнет». В китайском трактате дается прямо противоположная рекомендация: «Вообще на войне лучше сохранить страну противника без разрушений, разгромить ее – это наихудший поворот событий»; «Сохранить нетронутой армию противника лучше, чем уничтожить ее». Китайский стратег избегает массового уничтожения противника не из-за душевной доброты, а потому что стремится к эффективности. В общем, вместо того, чтобы думать о выстроенном заранее плане действий, лучше научиться извлекать пользу из того, что заложено в самой ситуации и что вытекает из ее развития. Чем эффективнее поведение, тем меньше оно осязаемо (тем сильнее оно сливается с самой процессуальностью). Китайский подход направлен на восхваление «легкости», тогда как европейцы отдают скорей уважение трудному, тому, с чем нам предстоит справиться. Европейская традиция делала большой акцент на субъектности, на воле. Способность испытывать «желание», принимать «решение», делать выбор» - признаки самостоятельности индивидуума. Древний Китай этого не знал.

Доехала до меня новая книга Радика. Как я понимаю, обложка отсылает к Хагакурэ и его: «Путь самурая — это смерть». Для российских бизнесменов такая аналогия звучит не рчень воодушевляюще, конечно. Но он не безоружен. У него есть катана, а в качестве его киссаки, видимо, будут доводы и аргументы, которыми будет отбиваться наш самурай - предприниматель до конца) Зная скрупулезный подход Радика, можно сказать, что, как минимум, это орудие будет острым, а дальше уже дело за самим самураем). https://t.me/bankruptcyboutique/533

Номенклатурно-бюрократический (конституционный?) нюанс внесения законопроекта о реформе института банкротства Обновленный законопроект внесен группой сенаторов и депутатами. При этом хорошо известно, что законопроект базово разрабатывался в Минэке совместно с ФНС и ГПУ АП. Почему тогда Правительство напрямую не внесло? Зачем парламентарии вносят не свой законопроект? Или может депутаты значимо участвовали в подготовке этого законопроекта? Безотносительно конкретно этого закона, практики в сфере законотворчества знают, что нередко законопроект пишется специалистом в каком-нибудь ФОИВе, а вносится потом от имени депутатов. Это сложившаяся практика, со своей системой отношений между профильными департаментами ФОИВ и комитетами ГД, и другими стейкхолдерами. Но при этом напомню, что в прошлый раз «мегапроект» вносился именно Правительством и подвергся существенной критике на портале оценки регулирующего воздействия (ОРВ). В этот раз, данный законопроект ввиду его внесения парламентариями не попадет на ОРВ, что, хорошо тактически для разработчиков данного законопроекта, но плохо с точки зрения возможности его обсуждения и доработки на основе полученных замечаний, особенно учитывая, что этот законопроект существенно затрагивает субъектов экономической/предпринимательской деятельности. В целом, обозначенная практика внесения Правительством законопроектов через парламентариев не всегда является беспроблемной. Помимо того, что это позволяет обходить установленную процедуру ОРВ для правительственных законопроектов, это приводит также к проблемам, на которые обратил внимание В. Володин:

председатель Госдумы поднял проблему так называемого ведомственного лоббизма - когда инициативы вносятся депутатами, но настоящими разработчиками является кто-то из министерств. Впрочем, конкретных примеров таких инициатив, которые «формируют повестку», он не назвал. Но признал, что возникает трудность с поиском «ответственного» и «диалога». В итоге спикер подытожил, что все знаковые законодательные инициативы вноситься должны правительством в рамках своей компетенции.

Мне кажется, данный законопроект является именно таким «знаковым», поэтому Правительство должно было его вносить от своего имени, чтоб не обходить установленные процедуры и не способствовать дальнейшей эрозии принципа разделения властей. Мы и так видим как все больше законодательных полномочий отдается исполнительной власти. А по некоторым решениям исполнительной власти и вовсе правовые акты недоступны, чтоб посмотреть, на основании чего она предпринимает те или иные действия. Конституционная теория по обе сторонам Атлантики признает наличие серьезных проблем у принципа разделения властей в том виде, как он реализован. Однако, без этого принципа нет и действующей конституции. Мне кажется, парламентариям стоит помнить подход принципа разделения властей (при всех его проблемах) и важность парламента в его сохранении:

«Законодательная власть должна не только обладать полной независимостью, но и воздерживаться от делегирования своих полномочий, особенно в пользу исполнительной власти». (Marshall G. Constitutional Theory, 1971.).

Распад структур и механизмов реализации принципа разделения может привести к неконтролируемому расширению т.н. Administrative State, и в будущем поднять трудную для общества дискуссию об источнике легитимности этого нового суверена.

Конкурсное оспаривание пожертвований снова в фокусе Верховного суда Дело из Татарстана передано в Экономколлегию ВС. Там должник (Агентство по ипотечному жилищному кредитованию Республики Татарстан) совершило пожертвование акций в пользу Министерства земельных и имущественных отношений РТ «в общественно полезных целях, а именно, в целях способствования укреплению экономики Республики Татарстан в целом и финансовой системы региона в частности». Коллегия даст оценку нескольким интересным доводам, в том числе, о значении знания получателя пожертвования о причинении им вреда кредиторам должника. Напомню, что по делу «Кузбасстрансуголь» Экономколлегия сочла, что получатель пожертвования защищен от оспаривания, пока не доказано его знания о причинении совершенным пожертвованием вреда кредиторам. Год назад в Вестнике экономического правосудия опубликована моя статья, где я критикую этот подход: знание получателя должно иметь значение только для определения размера его ответственности, что в свою очередь, предполагает обсуждение в нашем праве концепта отпадения обогащения. Посмотрим, скорректирует ли ВС в этот раз свою позицию или мы по-прежнему будем жить в парадигме, когда добровольное имеет приоритет над обязательным. Заседание назначено на 04 мая. Будем следить и комментировать.

Вот говорят, что в социальных науках нет законов наподобие тех, что есть в естественных. Врут! Сейчас покажу. Известные законы Паркинсона начинаются со следующего: Количество госслужащих и объем работы совершенно не связаны между собой. Число служащих возрастает по закону Паркинсона, и прирост не изменится от того, уменьшилось, увеличилось или вообще исчезло количество дел. То есть, есть работа или нет работы, чиновники все равно будут размножаться. Этот рост обусловлен двумя факторами: 1) чиновники стремятся умножать подчиненных, а не соперников; 2) чиновники создают работу друг для друга И Паркинсон даже вывел конкретный коэффифициент прироста служащих: между 5,17 и 6,56%. Посмотрите сколько раз за последние 20 лет объявляли о сокращении чиновников, а в итоге их число все равно растет. Чем вам не научно выверенная закономерность?

У А.В. Егорова есть замечательное для человека академии качество: искренне внимание к молодым. Многие иерархи в академии, которых я видел, по большей части заняты самолюбованием и зациклены на себе, в то время как Андрей Владимирович, как я помню, со своим наметанным глазом на молодые таланты всегда старался использовать имеющиеся в его распоряжении ресурсы, чтобы дать возможности ребятам с горящими глазами проявить себя. Присоединяюсь к поздравлениям. Bleiben Sie gesund, Herr Professor Egorov! https://t.me/lapartitaitaliana/104