Вестник Алексея Кириллова

Гэддис действительно опередил своё время и стал актуальнее в наши дни.

На этот раз я ещё и не забыл удалить превью ссылок на самих постах, потому они не будут так уродливы, как обычно!

В главе «Трибуны» есть эпизод, когда Оскар забирается под эти самые трибуны во время парада нацистов (на дворе 1934 год), где со сцены исполнялась музыка — бравурные марши, любимые людьми в коричневых рубашках. Оскар слушает, разочаровывается и начинает барабанить сам, заставляя находящихся на сцене музыкантов подчиняться его ритмам: Штраус, «На прекрасном голубом Дунае», и чарльстон «Джимми-тигр» победили изначальную музыкальную программу. Я, понятное дело, в одном абзаце пересказал несколько страниц, у которых до того в контексте было ещё больше других сведений, но суть ясна: тут рассказывается о свободном творчестве, противостоящем тоталитарной необходимости шагать в такт. Однако, надеюсь, даже при прочтении моего пересказа не было того же послевкусия банальности, какое осталось после предыдущего предложения — как минимум из-за гротескности рядов нацистов, танцующих вальс и чарльстон, танцев (и композиторов) достаточно изящно подобранных, чтобы картина была интереснее, чем если бы они пели «Интернационал», песнь своего врага. Но тут можно раскрутить гораздо больше, если взять контекст шире. К примеру, в повествовании есть некий клоун Бебра (sic; его никто не нюхал — это, я считаю, главный недостаток книги), карлик, который в итоге начнёт работать на нацистскую пропаганду. Не на самой верхушке, но аллюзия на эту верхушку читается. Потому при прочтении сцены возникает такая мысль: а в чём отличие Оскара? Он же тоже просто захватывает своей музыкой толпу, а итог-то не любовь и доброта, а истоптанный луг и беснующиеся музыканты. Да и в следующей главе Оскар признаётся:

Я барабанил не только против коричневых манифестаций. Оскар сидел также под трибунами у красных и у черных, у скаутов и у молодых католиков в салатных рубашках, у свидетелей Иеговы и у союза «Кифхойзер», у вегетарианцев и у младополяков из движения ультранационалистов. Что бы они ни собирались пропеть, протрубить, вознести в молитве, возвестить миру — мой барабан умел лучше, чем они.

Нацисты и СИ запрещены на территории РФ, кстати. Этот список, безусловно, выдаёт либеральные пристрастия автора, подчёркивает его позицию, но целенаправленно, как мне кажется, не выделяет Оскара, ведь следующая фраза за процитированной звучит так: «Итак, мое дело есть дело разрушителя». По факту, так и есть, но нам не запихивается насильно, что разрушает он только зло: жизни его родителей явно злом не были, а он их точно разрушил, хоть я и сомневаюсь, что именно так, как в итоге рассказал в своей исповеди. Какое-то разрушение хорошо, а какое-то плохо? Возможно. Но, если читать цитируемую в последних абзацах главу «Витрина» дальше, он своим стеклорежущим голосом вырезает круги на, не поверите, витринах, и тем самым ввергает в искушение, будучи сам лукавым. Это тоже разрушение: физическое (витрины) и духовное (соблазном новоиспечённых воришек, которые не стали бы ими, если бы не Оскар). И я не пытаюсь даже приблизительно дать какие-то оценки сейчас, мой поинт иной: посмотрите, как далеко мы ушли, опираясь на довольно ограниченный отрезок текста, не ища никаких смыслов в цвете занавесок. В произведении банально интересно прикидывать, простите, хуй к носу и думать, увязывать импликации и, глобально, замечать авторские оговорки или целенаправленные проговаривания, чтобы составлять собственные цепочки рассуждений, интересные для рассмотрения в душе, на эскалаторе или перед сном. Гюнтер Грасс, безусловно, наивно и чрезмерно либерален (баллы иронии за службу в СС, пусть и в 16-17 лет). В «Жестяном барабане», безусловно, слишком много плосковато-бунтарских моментов, типа большинства глав со статуей Богоматери и Иисуса. Но ценность таких книг измеряется не авторской интенцией, а сочностью и детализацией ситуаций, над которыми можно пофантазировать самому, и тут Грассу жирный лайк. Часть 1. Часть 2.

Итак, есть сетап, давайте двигаться в сторону панчлайна. В (сейчас будет цепочка персоналий) своей книге про творчество Уильяма Гэддиса Стивен Мур приводит цитату Эдварда Хоугланда: «писателей можно классифицировать по многим критериям, и один из них — предпочитают ли они тему, которая их радует, или тему, которую они осуждают и желают растоптать иронией». Простым ответом на вопрос «как доносить вечные мысли небанально» было бы назвать один из этих подходов неправильным, но так мы делать не будем: упомянутый Экзюпери относится к первым, Селин относится ко вторым, Умберто Эко кочует между лагерями, и все они величайшие писатели. Путь к правильному ответу лежит через душ. Англоязычная идиома shower thoughts означает мысли, которые возникают в моменте, когда мы занимаемся рутинными делами, не требующими мыслительной активности. Они возвращаются к чему-то более интересному, например, собственно, к прочитанному.

Two methods of composing: A, the kind Which goes on solely in the poet's mind, A testing of performing words, while he Is soaping a third time one leg, and B, <...>

Владимир Набоков, «Бледный огонь» Я ненавижу дидактических авторов в художественной литературе (в публицистике ситуация чуть сложнее): тех, кто пихает свою мысль читателю в глотку, пытаясь сделать его умнее. Книги, которые просто и безапелляционно доносят мысль, пусть даже самую правильную, безмерно скучны: это соревнование, сможет ли автор читателя (или голоса в своей голове) переспорить или поймать в логические ловушки, а максимум пост-размышлений — оценка тех самых аргументов и ловушек. Хороший же писатель, по моему мнению, показывает: либо красоту приятного и любимого им, либо смешные, грустные, раздражающие, какие угодно огрехи в высмеиваемом и растаптываемом. Именно этим опасна позиция «ребёнок смотрит на взрослых и судит их». В плохом исполнении такая позиция — просто логическая ловушка, достигаемая игнорированием социальных норм, этикета и чего-то подобного ещё. «А король-то голый!», — кричит автор, который сам одежду с короля насильно и снял. Мем про «плакала половина маршрутки» существует, нам не нужны ещё и книги про это. И речь, ни в коем случае, не про «невысказанная мысль лучше высказанной». Это вообще не влияет. Речь про путь к ней: shower thoughts, которые я предложил как способ объяснить интересность одних книг относительно других возникают только тогда, когда автор по ходу дела демонстрирует ситуации более живые и комплексные, чем плоские картинки-объяснялки, толкающие сюжет в нужную сторону, к требуемому итогу. Разберём пример из Грасса, наконец. Часть 1. Часть 3.

«Жестяной барабан» Грасса, который я прочитал в начале весны, навёл меня на одну мысль, которую хотелось бы здесь с вами обсудить. Начну с цитат не оттуда (оттуда в принципе вряд ли будет много цитат, но об этом отдельно):

— Мэри, — сказал я, — боюсь, что эту свою книгу я никогда не кончу. Я уже написал тысяч пять страниц и все выбросил. Но если я когда-нибудь эту книгу кончу, то даю вам честное слово, что никакой роли ни для Фрэнка Синатры, ни для Джона Уэйна в ней не будет. И знаете что, — добавил я, — я назову книгу «Крестовый поход детей». После этого она стала моим другом.

Курт Воннегут, «Бойня номер пять».

Я скажу тебе только одно: если во имя идеала человеку приходится делать подлости, то цена этому идеалу — дерьмо…

Аркадий и Борис Стругацкие, «Хищные вещи века»

Можно тратить время на то, чтобы умирать, а можно – на то, чтобы жить.

Фредерик Бакман, «Вторая жизнь Уве». Книга Воннегута, безусловно, выбивается из ряда, т.к. она хотя бы достойная, чего не скажешь про АБС и Бакмана, однако объединяет эти три цитаты один простой момент: они все на вечные™ темы© и все три безбожно плохи. Причём я целенаправленно выбирал не самые старые книги и не самые попсовые цитаты, чтобы затёртость не влияла на оценку: Экзюпери и Ремарк полны того, что можно назвать банальностями опошленными, но это не их вина, а культуры афоризмов и статусов вконтакте. Эти же просто плохи сами по себе, вне контекста и в нём (проверяйте сами или верьте на слово, пост не резиновый). Они дидактичны, навязчивы и самовлюблённы в своей праведности, но при этом являются важными точками в рассуждениях своих писателей. Так вот, тема сегодняшней беседы — про книги, которые говорят на тему ценностей, обычно называемых вечными, универсальными, христианскими и человеческими. У каждого, думаю, сидит внутри какой-нибудь циник, который отрицает одну или несколько из них, но давайте сейчас поговорим без него, иначе экивоки займут 80% моих рассуждений. Так вот, «Жестяной барабан». Его называют романом-философской притчей. Если с «романом» я бы, внезапно, поспорил (не повторяйте моих ошибок и читайте его как сборник рассказов с глобальным сюжетом: каждая, простите за мой японский, арка самодостаточна и требует отдельного осмысления), то на постулирование философских истин немецко-кашубский писатель претендует вполне себе уверено. И они не новы, но это не делает книгу хуже. Немного общесюжетного контекста: в «Жестяном барабане» рассказывается про судьбу Оскара Мацерата, родившегося в Данциге (как и Гюнтер Грасс) в смешанной семье немцев и кашубов (как и Гюнтер Грасс), и отказавшегося расти после достижения девяноста сантиметров роста и трёх лет возраста (с такой задачей Гюнтер Грасс не справился). Тупейший блёрб на почти всех изданиях говорит про «взгляд ребёнка на мир взрослых», выстраивая ожидания в сторону невинного (какие у нас ещё дети бывают?) взгляда на глупость ужасных больших человеков, которые по недопониманию называются взрослыми, но в глупости своей творящих безумные вещи, разрешить мирно которые может любой невинный ребёнок. К огромному счастью, ничего подобного там нет, а главный герой такой же ребёнок, как и крошка Цахес из произведения Гофмана. На начало романа Оскар лежит в психушке и вспоминает своё прошлое, где он резал голосом стекло и играл на барабане. Второе он делает и в своей палате, это помогает ему вспоминать, проживать и видеть своё прошлое, это его метод общения с миром. Надо ли говорить, что рассказчик из Оскара не самый надёжный? Потому и притчевость там гротескная, проповеди у человека, берущего на себя вину за множество смертей (причём, как вполне себе можно предположить, больше из гордыни, мол, вот как я могу влиять на происходящее, я не просто зритель, чем из раскаяния), не праведные, а автор не пытается занять позицию святого мудреца. Часть 2 Часть 3.

Я написал свои мысли про «Жестяной барабан» и отличие хороших притчевых книг от плохих. Не поверите, сколько получилось постов: опять три. А потому тут оглавление (не спрашивайте, мол, где они, я буду их закидывать и расставлять ссылки, а потом удалю эти скобочки). Часть 1, постановка проблемы. Часть 2, моё отношение к ней. Часть 3, разбор на примере нескольких страниц из Грасса.

Кастинг на Нетфликс прекрасен.

Итак, я очень давно этого не делал, потому заранее прошу прощения за все ошибки и шероховатости, но всё же: в студии ПЕРЕВОД. Один друг мне недавно скинул текст, который просто обязан был быть написан. Борхес и нейронки на первый взгляд не очень близки друг к другу, но спроецировать рассказ «Пьер Менар, автор Дон Кихота» на нейрогенерацию текстов — идея прямо-таки обязательная к реализации. Мой перевод: Kimi, автор Менара. Оригинал (если уверенно владеете английским — читайте его сразу же, оригинал всегда лучше): Kimi, Author of the Menard. Если не читали сам рассказ Борхеса: «Пьер Менар, автор Дон Кихота».

Всех с праздником, с Днём Победы!

В какой ситуации Жан Милле может поставить автограф «Жан Милле» на картину и из-за этого загреметь за решётку? Если первый Жан Милле — это Шарль, а второй — Франсуа (у французов часто по два имени). Жан-Франсуа Милле был видным художником барбизонской школы пейзажной живописи (нормально, я тоже не знал таких слов, пока не прочитал про эту историю; это группа пейзажистов, которые работали в селении Барбизон и, в противовес классицизму и романтизму, не считала пейзажи ни фоном, ни тем, что нужно романтизировать и улучшать, а рисовали как есть, да ещё и не стеснялись показывать работающих на природе селян. Милле, собственно, отдельно славился как раз именно картинами с селянами). Вот, для примера, работа, которую я точно видел до прочтения книги, а потому предположу, что она весьма известна: ссылка. Жан-Шарль Милле — это не однофамилец, а самый настоящий внук прославленного художника. Однажды он принёс плохо сохранившуюся картину своего деда к Полю Южину Казо (я не нашёл транскрипцию его имени на русский, потому знатоки французского могут исправить моё написание, в оригинале — Paul Eugene Cazot), малоизвестному художнику, который исправил повреждения так хорошо, что было решено на этом не останавливаться, и сначала копировать малоизвестные работы Милле-деда, а потом добавить в его послужной список некоторое количество новых картин. Заодно расширение территории коллекции пережили ещё Моне, Сислей и Писсарро. Французское правосудие никогда не было справедливым. Страна, избавившаяся от гильотины только в 1977 году, в очередной раз доказала своё варварство, осудив (пусть и не на казнь) своих лучших сынов. Я считаю, что их можно было оправдать, ведь только достойнейший муж, коим, по всей видимости, и был Милле-внук, мог в качестве защиты сказать, что продавал свои подделки исключительно в Британию и США, потому что они этого заслужили:

Американцам и англичанам можно продавать что угодно. Они ничего не знают об искусстве. Они покупают только картины с наследием, но не имеют ни малейшего представления, оригинал перед ними или нет. От вас требуется лишь выставить заоблачный ценник.

Если хотите больше историй про подложные тексты, то подписывайтесь на мой телеграм-канал могу посоветовать прочесть «Пражское кладбище» Умберто Эко. А если хотите про нетекстовые подделки, то его же роман «Баудолино». И следующий пост, который я напишу — он будет про художников, как уже сказал.

На основе этой истории Альфонс Доде написал роман «Бессмертный», кстати, но его я не читал.

Наткнулся в «Распознаваниях» Гэддиса на две абсолютно шикарные истории. Вернее, на упоминания вскользь, ведь никакой постмодернист не снизойдёт до прямого пересказа исторического анекдота, только сделает отсылку, а ты сиди и гугли (тут, конечно, кроется некоторая ирония: во времена автора для распутывания подобных отсылок ты должен был быть в теме, а сейчас умелое составление поискового запроса позволяет присоединиться к избранным, но это уже тема для отдельных бесед). Обе они связаны с подделками. В обоих что-то писали, но только в первой — письма, а во второй — картины. История про подделанные записки весьма комична. Жил на свете Дени Врэн-Люка, денег было не очень много, но жилка авантюриста присутствовала. Жил Мишель Шаль, денег было достаточно, как и, по всей видимости, веры в людей, но вот не хватало ему материалов в Парижской академии наук: большое количество подлинников писем великих людей оттуда прихватил граф Либри, занимавший место до Шаля. Был департамент Эр и Луар, в котором оба наших героя (забудьте про графа Либри, он нам больше не нужен) родились. В общем, Врен-Люка решил помочь Шалю, но на деле же помогал в основном себе и своему карману. Дени начал доставать «оригиналы» писем из архивов разных деятелей (например, Паскаля, Рабле и Ньютона) в довольно неплохих объёмах. Среди авторов писем были и Цезарь с Клеопатрой, восхищавшиеся галлами и пророчившие им очень большое культурное будущее; славословили они, конечно же на чистейшем французском языке, иных Врэн-Люка не знал. Почему это никого не напрягло? А вы что, думаете, будто один только Шаль такой умный и письма собирает? Коллекционирование переписок великих — это общее увлечение всех великих умов, а потому «коллекция» Рабле стала источником множества древних свидетельств. При чтении о методах, которые Врэн-Люка использовал для манипуляции Шалем, я знатно угорел, потому что это чисто современные телефонные мошенники. Такой знакомый и такой понятный цикл: продал парочку писем (он, якобы, был посредником настоящего владельца, с которым НУ НИКАК нельзя знакомиться лично), отказался даже предлагать продавать всю коллекцию (она слишком дорога), пришёл в смятении с просьбой продать письма обратно (наследник владельца пришёл в ярость от такой распродажи), но героически договорился и не допустил скандала. Повторить подобное пару раз, готово: академик на крючке, трясётся от страха за источник бесценных переписок и выполняет все требования. Остаётся только не наглеть и... на удивление, мошенник с этим справился, ничем себя не выдав. Научная жизнь XIX века забавна: вроде уже постепенно делаются некоторые открытия, но в то же время организация и взаимопроникновение знаний не на высоте, а в проверенные научные методы верификации записана всякая ересь, которая в ходе опытов показала некоторую корреляцию, но каузацию проверить при этом никто не удосужился. Это и помогло мошеннику: во-первых, Шаль был математиком, потому Страбон, переписывающийся со средневековым историком Жювеналем дез Юрсеном, его совершенно не удивил, а приёмки со стороны каких-нибудь историков не было; во-вторых, возраст бумаги проверялся при помощи попыток растворить её в кислотной среде — чем медленнее растворяется, тем древнее. Что ж, бумаги Врэн-Люка растворялись очень медленно, а потому назвать его подделки современной фальшивкой химики не смогли. И если вы думаете, что подделки раскрылись сразу же, как только Шаль их кому-то показал, то опять нет: два года он пытался доказать, получая всё новые и новые секретные переписки от Врэн-Люка, что Ньютон украл закон всемирного тяготения, на деле открытый французом, Паскалем; два года научных споров, в которых использовались в качестве аргументов самые разные письма (Галлилей, например, некоторые писал уже после потери зрения, а Паскаль путал аттракцию и абстракцию). Потребовалось несколько человек, чтобы обнаружить, откуда были скопированы (дословно, дословно!) учёные пассажи в подделках, тем самым разоблачив авантюру и отправив Врэн-Люка за решётку.

Начало: про пианиста. Завершу же тему рекомендациями, иначе зачем я тут ещё нужен? — Из сонат Бетховена у Бренделя я бы особенно рекомендовал Вторую, Пятнадцатую, уже упомянутую Двадцать третью и отдельно, особенно сильно, три последних: 30, 31, 32 (последнюю ОСОБО СИЛЬНО). Ну и, конечно же, все именные (имеющие подзаголовок, например, Четырнадцатая «Лунная») — но это само собой разумеющееся, их нужно при знакомстве с любым исполнителем слушать в первую очередь (потому я их отдельно и не прописал, а не потому что нитакуся). — Два любимых фортепианных концерта в его исполнении — это, однозначно, Третий Бетховена, Ля минор Шумана и Первый Брамса (но вот тут я не особо требователен: я начинаю любить практически любое хорошее его исполнение). — Брендель был специалистом ещё и в Шуберте, но я им не являюсь, потому осторожно порекомендую Двадцатую сонату и позорно скроюсь. — А ещё он был большим апологетом Листа, называя Ференца недопонятым композитором, которого ошибочно обвиняют в пустой виртуозности без глубины; в подтверждение своих слов он записал замечательную версию Сонаты Си минор и не менее красивые Две легенды. — Моцарта я не люблю, поэтому сойдёмся на Двадцатом концерте (который я люблю так же сильно, как не переношу остальное, поразительно великое произведение) и список закончим.

В цикле из работы и усталости от неё приостановил ведение канала и задолжал несколько постов на уже заранее продуманные темы, а потому, я надеюсь, в ближайшие дни тут пойдёт некоторый контент, ведь вокруг стало как-то полегче. Или вы думали, что я переехал в другой мессенджер? И начну я с темы, которая возникла хронологически последней: вчера совершенно случайно я узнал, что в прошлом году умер Альфред Брендель, пианист, один из самых знаковых исполнителей Бетховена и Шуберта. Как водится в таких ситуациях, причиной удивления была уверенность в его значительно более ранней смерти, и причиной тут служит не только его преклонный возраст (он покинул нас в 94 года; вообще, это отдельная тема — исполнители академической музыки живут поразительно долго). Главной причиной был его стиль исполнения. Скорее всего, маститый музыкальный критик посмеётся над моими словами (зря что ли весьма бурного Горовица называют «последним романтиком фортепиано», и не в том смысле, что он роялю валентинки дарил и на свидания водил, а в смысле наследования романтической традиции фортепианной игры), но мы тут все сидим более расслаблено, а потому я признаюсь спокойно: его стиль исполнения заставлял меня представлять себе Бренделя более древним старцем в первую очередь из-за его рафинированной спокойной постепенности, довольно сближающей с Вильгельмом Кемпфом, другим пианистом весьма лирически созерцательным, но не плаксивым. Лет десять назад (чуть больше) я постепенно начал слушать классическую музыку не в режиме «окей, гугл, включи мне Седьмую симфонию Бетховена» в режиме «хм, Седьмую симфонию Бетховена в исполнении Фуртвернглера я уже слушал, давайте теперь послушаем Хайтинка», то есть начал обращать внимание на исполнителя не меньшее, чем на произведение, и дверью в этот мир для меня стал текст на, прости Господи, форуме. Если интересно, то вот ссылка на него и на кеш, потому что форум у меня не открылся. Я оставлял ноутбук на ночь и качал ознакомительные версии дискографий наиболее заинтересовавших меня по описанию дирижёров и пианистов, а ЛастФМ помог мне, порекомендовав ещё других; среди них был и Брендель, чьё отсутствие в посте меня ретроспективно удивляет. Брендель, наряду с Баренбоймом, стал для меня некоторым эталоном того, как надо играть фортепианного Бетховена. Важно слово «эталон»: они не лучшие, я не стал бы тут определять лучших; они, скорее, показались мне наиболее чистыми исполнителями Бетховена. И если Баренбойм записал лучшего «фонового» Бетховена (которого приятнее всего слушать, когда занимаешься ещё чем-то), то Брендель больше подошёл для сосредоточенного слушания. Чешский пианист никогда не игрался с резкими перепадами и внезапным грохотом, что как раз привлекает к динамике в его записях отдельное, повышенное внимание: она выверена, контролируется чуть ли не до децибела, а потому за этими изменениями следить увлекательно, они не служат для создания эмоции в моменте, но складываются в общую красивую канву повествования. Лучше всего это заметно на примере: Апассионата в исполнении Бренделя сильно отличается от исполнения Рихтера, и хотя конкретно здесь я предпочитаю Святослава Теофиловича, его оппонент является автором моего любимого «тихого» воплощения этой сонаты. Да, я опять делаю подобное противопоставление — в блеске и активности версию Рихтера никто не переплюнет. Продолжение: рекомендации.

Буду не первым, кто это сегодня скажет, но. Христос воскресе, смертию смерть поправ!

Малоизвестный факт из лора вселенной Гарри Поттера. Воландеморт, как известно, был очень жестоким волшебником. Ему нравилось пытать людей, видеть их отчаяние, боль и страх, нравилось наблюдать за угасающим огнём жизни в их глазах. Да, он пользовался авадакедаврой, но лишь когда нужно было быстро и эффективно разобраться с проблемой, а в основном ему хотелось развлечений. У Воландеморта была змея — Нагайна, и именно она становилась важным инструментам в пытках неугодных. Многие ошибочно думают, будто бы разное время смерти (кто-то умирал от укуса мгновенно, а кто-то — долго) является сюжетной дырой, но это далеко не так. Будучи очень крупной змеёй, она могла просто прокусить шею так, чтобы человек умер мгновенно, как от укуса тигра, но могла и пустить яд. Особенностью этого яда было его воздействие, заставляющее умирать человека медленно, умоляя об облегчении мук, как и любил жестокий хозяин змеи — яд приводил к медленному и необратимому отказу дыхательной системы. Жертва, медленно умирающая от асфиксии, была усладой для глаз жестокого тёмного мага. Именно поэтому Снейп смог дотерпеть до появления Гарри Поттера и передать ему свои воспоминания — жестокость Воландеморта, оставившего своего близкого соратника мучиться, сыграла с ним злую шутку. До сих пор глаза фанатов застилают слёзы, когда они слышат последние слова Снейпа: «Гарри, у тебя её глаза. Жаль, что я уже не могу дышать». Пикрелейтед — актёр, который сыграет Снейпа в новой экранизации от HBO. Надеюсь, он сумеет перенести эту сцену на большой экран не менее достойно, чем Алан Рикман.