FreudForFreude

В статье «Queeriser la psychanalyse» Фабрис Бурлез показывает, что психоанализ и квир-теория, долго враждовавшие как «разговор глухих», способны не отменять, а переизобретать друг друга. Бурлез признаёт заслуги Фрейда в денатурализации сексуальности, однако отмечает, что современный психоанализ часто предаёт бунтарский дух своего основателя. Дисциплина стала «трусливой» и склонной к патологизации всего, что не вписывается в гетеросексуальную норму. Квир-теории, развивавшиеся параллельно с кризисом СПИДа в 80-х и 90-х, предлагают рассматривать тела и сексуальности не как природные данности, а как результат политических отношений. Они настаивают, что психоаналитическая практика должна учитывать властные структуры, колониальное прошлое и гендерную перформативность. Психоаналитики и квир-теоретики долго вели «разговор глухих»: первые опираются на метапсихологию и интимное, вторые — на деконструкцию и политику. В результате психоанализ рискует остаться «колоссом на глиняных ногах», замкнутым на своих консервативных догмах. Выход из тупика Бурлез видит не в отказе от психоанализа, а в его переизобретении. Квир-теория может помочь осознать его «непомысленные» зоны и политические ограничения. Новое поколение теоретиков и практиков — Тами Аюш, Патрисия Геровичи, Сильвия Липпи и другие — уже использует инструменты психоанализа для работы с множественными идентичностями, исключая стигматизацию. Цель — сделать психоанализ инструментом, который помогает «делать жизни более пригодными для жизни», не загоняя их в прокрустово ложе традиционного эдипова треугольника.

Айрис Мэрион Янг (1949–2006) — выдающаяся американская политическая философиня и теоретикиня феминизма — предложила оригинальный феноменологический подход к осмыслению женской телесности. Ей удалось описать специфику женского телесного опыта, избегая упрощённого эссенциализма — идеи о некой неизменной «природной» женской сущности. По Янг, женское тело выступает одновременно объектом патриархального давления и пространством личной свободы и активного действия. Янг показывает, что в патриархальном обществе женщины часто усваивают «телесную робость» — скованность движений и ограничение пространственных возможностей. Она выделяет три ключевые модальности такого опыта: 1. Двусмысленная трансцендентность — тело воспринимается одновременно как открытость миру и как тяжёлое бремя. 2. Заторможенная интенциональность — жесты становятся противоречивыми, а женщина не уверена в способности тела реализовать задуманное. 3. Прерывистое единство — возникает разрыв между намерением и действием; окружающее пространство ощущается как «там», недоступное для полноценного активного участия. Важным механизмом угнетения Янг считает объективацию. Женское тело постоянно находится под пристальным «мужским взглядом», что провоцирует женщин объективировать себя самих, воспринимая своё тело как пассивный предмет для чужого осмотра. Однако философия Янг не сводится к описанию угнетения. Она подчёркивает и возможность переприсвоения (reappropriation) и сопротивления. Женщины способны переосмыслять свой телесный опыт и превращать его в пространство свободы. Примерами такого переприсвоения служат: • Беременность — переход от медицинского контроля к ощущению телесной полноты и непрерывности с миром; • Грудь — освобождение от эстетических стандартов и мужского взгляда, обретение её как части собственной идентичности; • Менструация — превращение необходимости скрывать её в момент рефлексии и заботы о себе; • Одежда — удовольствие от чувственности тканей, укрепление женских связей и творческое перевоплощение; • Дом — признание его эмансипаторного потенциала как пространства индивидуации и безопасности при условии «дегендеризации» домашнего труда. Таким образом, Айрис Янг разоблачает структуры патриархального принуждения, не отрицая при этом способность женщин использовать своё тело как арену актуализации свободы. Её феноменология остаётся важным инструментом для понимания того, как угнетение одновременно ограничивает и провоцирует сопротивление.

Нельзя обвинить Фуко в клевете, когда он называл психоанализ «наукой-признанием» и практикой нормализации, но и нельзя сказать, что он прав. Практика, в которой человека выслушивают, чтобы вернуть к норме, здоровью и зрелости — существовала и существует. Борьба с таким анализом необходима, но анализ ли такое «пастырство»? Да, под названием «психоанализ» существуют нормализующие практики. Но это говорит скорее о хрупкости аналитического дискурса, о его постоянном соскальзывании в дискурс господина и университета. Такое искушение фашизмом выдерживают немногие. Искушению поддавался и сам Лакан, а не только его коллеги из SPP и практикующие по ту сторону Ла-Манша. В 1950-х он выстраивает Имя-Отца как Норму с большой буквы — универсальный и трансцендентный краеугольный камень символического порядка. Эта конструкция, по словам Пфавадель — создавалась как боевая машина против нормализации. Но в ней самой заложена возможность нового пастырства — и жрецы Нормы не постеснялись ею вооружиться, превратив метафору отца в идеологию «эдиповой нормализации», в дубинку против всякой нестандартной жизни. По всей видимости, Лакан увидел это раньше своих критиков. Он подрывает собственное видение: «у Другого нет Другого», символический порядок неполон и неконсистентен. Затем — плюрализация Имён-Отца: то, что было единственной Нормой, оказывается одной из множества возможных скреп. Отец больше не гарант порядка, а «père-version» — сингулярное решение конкретного человека, способ, которым он связал для себя наслаждение. Это внутреннее преодоление — постоянная работа против собственных фашизоидных образований чуждых анализу дискурсов— и есть то, что отличает живой анализ от его мумии и психотерапии, пусть даже психоаналитической. Стоит сказать, что Лакан проделывал эту работу не из идеологических соображений, а потому что наслаждение не подчиняется универсалиям. И поэтому психоанализ вечен, а каждой эпохе и каждому обществу — нужна будет своя нормализирующая психотерапия. Олег Христенко

Нельзя обвинить Фуко в клевете, когда он называл психоанализ «наукой-признанием» и практикой нормализации, но и нельзя сказать, что он прав. Практика, в которой человека выслушивают, чтобы вернуть к норме, здоровью и зрелости — существовала и существует. Борьба с таким анализом необходима, но анализ ли такое «пастырство»? Да, под названием «психоанализ» существуют нормализующие практики. Но это говорит скорее о хрупкости аналитического дискурса, о его постоянном соскальзывании в дискурс господина и университета. Такое искушение фашизмом выдерживают немногие. Искушению поддавался и сам Лакан, а не только его коллеги из SPP и практикующие по ту сторону Ла-Манша. В 1950-х он выстраивает Имя-Отца как Норму с большой буквы — универсальный и трансцендентный краеугольный камень символического порядка. Эта конструкция, по словам Пфавадель — создавалась как боевая машина против нормализации. Но в ней самой заложена возможность нового пастырства — и жрецы Нормы не постеснялись ею вооружиться, превратив метафору отца в идеологию «эдиповой нормализации», в дубинку против всякой нестандартной жизни. По всей видимости, Лакан увидел это раньше своих критиков. Он подрывает собственное видение: «у Другого нет Другого», символический порядок неполон и неконсистентен. Затем — плюрализация Имён-Отца: то, что было единственной Нормой, оказывается одной из множества возможных скреп. Отец больше не гарант порядка, а «père-version» — сингулярное решение конкретного человека, способ, которым он связал для себя наслаждение. Это внутреннее преодоление — постоянная работа против собственных фашизоидных образований чуждых анализу дискурсов— и есть то, что отличает живой анализ от его мумии и психотерапии, пусть даже психоаналитической. Стоит сказать, что Лакан проделывал эту работу не из идеологических соображений, а потому что наслаждение не подчиняется универсалиям. И поэтому психоанализ вечен, а каждой эпохе и каждому обществу — нужна будет своя нормализирующая психотерапия. Олег Христенко

То, что в США назвали French Feminism — Иригарэ, Кристева, Сиксу, — на родине бежало от слова «феминизм». «Я не феминистка», — прямо говорила Сиксу в 1974-м. За океаном полюбили ярлык, который его носительницы срывали с себя. Чтобы понять эту аллергию, нужно отправиться в разведку в 1970-е. Когда представительницы женского движение спорили и контактировали с психоанализом и эти связи шли по двум линиям. Материалистки (Дельфи, Виттиг, Матьё) отсекали психоанализ, считая, что — это буржуазная машина неравенства, послушно встроенная в патриархат, выдающая историю за природу. Другая партия — «дифференциалистки» выбрали трудный роман с ним (Иригарэ, Кристева, Сиксу). Антуанетта Фук со своим проектом «ПсихоПо» возвращается к Фрейду, чтобы отскоблить с него «эдипальные шлаки» и вернуть женскому его специфичность. Логика такова: различие полов — не клеймо угнетения, которое надо стереть, а то, что стоит утверждать. Отсюда и переоценка «géni(t)alité» женщины через детородную мощь и симметричный переворот «зависти к пенису» в «зависть к матке». Для этих аналитикинь и мыслительниц само слово «феминизм» веяло чрезмерной радикальностью, чья конечная цель — не защитить женщину, а упразднить саму категорию «женщина». Иригарэ по этому поводу даже говорит о «геноциде» полового различия. Дифференциализм оказался живуч и дотянулся до наших дней — от сопротивления «браку для всех» в 2013 году, до отказа признавать ВРТ и суррогатное материнство. Так как ребёнку якобы нужны двое. Слова «отец» и «мать» удерживают различие — а с «браком для всех» оно стирается. Но на этом история не кончается. Сегодня французский психоанализ ищет разговора и с материализмом Виттиг, и с квир-теорией, видя в них уже не противников, а собеседников. По мотивам статьи Лори Лофер «Психоаналитический дифференциализм»

Феминистки, которые объявили войну слову «феминизм» То, что в США назвали French Feminism — Иригарэ, Кристева, Сиксу, — на родине бежало от слова «феминизм». «Я не феминистка», — прямо говорила Сиксу в 1974-м. За океаном полюбили ярлык, который его носительницы срывали с себя. Чтобы понять эту аллергию, нужно отправиться в разведку в 1970-е. Когда представительницы женского движение спорили и контактировали с психоанализом и эти связи шли по двум линиям. Материалистки (Дельфи, Виттиг, Матьё) отсекали психоанализ, считая, что — это буржуазная машина неравенства, послушно встроенная в патриархат, выдающая историю за природу. Другая партия — «дифференциалистки» выбрали трудный роман с ним (Иригарэ, Кристева, Сиксу). Антуанетта Фук со своим проектом «ПсихоПо» возвращается к Фрейду, чтобы отскоблить с него «эдипальные шлаки» и вернуть женскому его специфичность. Логика такова: различие полов — не клеймо угнетения, которое надо стереть, а то, что стоит утверждать. Отсюда и переоценка «géni(t)alité» женщины через детородную мощь и симметричный переворот «зависти к пенису» в «зависть к матке». Для этих аналитикинь и мыслительниц само слово «феминизм» веяло чрезмерной радикальностью, чья конечная цель — не защитить женщину, а упразднить саму категорию «женщина». Иригарэ по этому поводу даже говорит о «геноциде» полового различия. Дифференциализм оказался живуч и дотянулся до наших дней — от сопротивления «браку для всех» в 2013 году, до отказа признавать ВРТ и суррогатное материнство. Так как ребёнку якобы нужны двое. Слова «отец» и «мать» удерживают различие — а с «браком для всех» оно стирается. Но на этом история не кончается. Сегодня французский психоанализ делает ищет разговора и с материализмом Виттиг, и с квир-теорией, видя в них уже не противников, а собеседников. По мотивам статьи Лори Лофер «Психоаналитический дифференциализм»

Должен ли психоанализ быть ЛГБТК+ friendly? В новом эфире проекта «Фройд for Фройда» Олег Христенко и Сергей Угрюм разбирают понятие, которое кажется простым только на первый взгляд. Что вообще значит «friendly» специалист? Достаточно ли быть добрым, открытым и «не против» — или за этим словом скрывается нечто куда более сложное? И возможен ли вообще «friendly психоаналитик», если сама позиция аналитика принципиально асимметрична и не сводится к практике равного с равным? Разговор уходит вглубь: почему доброжелательной нейтральности недостаточно, как под ней нередко прячется гетеронормативная матрица классического психоанализа, и почему даже аналитик, который «в жизни» вполне дружелюбен, может оказаться не-friendly на уровне теории, которой он пользуется. Speaker’ы говорят о двух крайностях, в которые попадает клиницист — патологизирующем «что пошло не так?» и боязливом избегании темы, — о контрпереносе как сумме предрассудков, о стрессе меньшинства, который часто остаётся вне поля зрения, и о том, почему поздний Лакан с его формулой «сексуальных отношений не существует» позволяет вернуть на первый план сингулярность каждого субъекта. Эфир для тех, кто работает с современной сексуальностью клинически — и для тех, кому интересно, как психоанализ может быть не нормирующей, а эмансипирующей теорией.

Должен ли психоанализ быть ЛГБТК+ френдли? 🕛Прямой эфир — 14 июня, 12:00 по Парижу. Кажется, что ответ очевиден: конечно, аналитик должен быть открытым и принимающим. Но мы хотим копнуть глубже — и показать, что само слово «дружелюбный» здесь немного обманывает. Психоанализ долго гордился своей «нейтральностью». Только вот нейтральность нередко оказывалась тихой нормой: представлением о том, как «правильно» желать, быть мужчиной или женщиной, любить. И парадокс в том, что начинал-то Фрейд почти как революционер — он первым перестал считать гомосексуальность болезнью. А потом институции развернулись на 180 градусов и десятилетиями не пускали гомосексуальных людей в профессию. Поговорим о том, что происходит, когда аналитик заранее «знает», кто перед ним сидит. Почему привычные схемы — Эдип, зависть к пенису — иногда мешают услышать живого человека, особенно трансгендерного. И что предлагают взамен те, кто требует от психоанализа измениться, — от Пресьядо, вставшего с кушетки, чтобы заговорить как гражданин, до идеи, что каждый из нас по-своему «сексуальное меньшинство». Это разговор не про политкорректность. Он про то, как остаться рядом с человеком, не подгоняя его под норму. И про то, чему психоанализ может научиться у тех, кого когда-то пытался лечить. Ведущие: Олег Христенко — практикующий фрейдо-лаканианский аналитик, магистр психологии Университета Кот Д’Азюр, преподаватель. Сергей Угрюм — психоаналитический психотерапевт, сертифицированный психолог EuroPsy, магистр психоанализа Университета Paris 8, поеподователь. Будет интересно. Приходите. Ссылка на канал в котором будет эфир:

Почти 10 лет назад Моник Селим писала о «восходящей звезде» – о сексуальности, которая «восходит» так стремительно, что затмевает собой другие политические и даже экономические вопросы. Новый язык солидарности строится вокруг сексуальности: на смену идее мирового единства пролетариата пришла идея мирового единства геев, лесбиянок, бисексульных людей, асексуалов… Теперь людей объединяет не труд (который внутри безжалостной капиталистической гонки разбит на осколки-конфетти, а трудящиеся вынуждены продолжать работать без достаточной защиты их прав), а сексуальность, которая берет на себя утраченную роль труда, создавая и развивая сети отношений и взаимной поддержки между людьми. Такие объединения помогают противостоять как государственному угнетению, так и угнетению в повседневной обыденной жизни, помогают почувствовать безопасность, достоинство и связь. Но почему даже внутри объединяющих сообществ может быть важно сохранять мелодию о сексуальности как уникальной сборке влечений каждого из нас? Прежде всего это предохраняет от соблазна производить новую дисциплину и новое нормирование через сообщество, когда само сообщество принуждает каждого человека подтверждать свою идентичность и доказывать принадлежность группе. А во-вторых, это ведь безумно красиво, когда неповторимые узоры сплетаются друг с другом, создают совместность из разности – это очарование разнообразия, поэтика жизни во всех и во всём. Так что можно было бы сформулировать: люди всех сексуальностей, объединяйтесь! Объединяйтесь в своей уникальности! Светлана Карпцова

В Украинском психоаналитическом журнале опубликована моя новая статья по мотивам одного из докладов. Это текст о том, как другого не превращать в чужого из-за его инаковости — из-за которой нам так легко инакового сделать чужим. Почему другой становится тем, кто наслаждается всем грязным и запрещённым. Почему пропаганда превращает его в насекомое, животное, развратника. А ещё я поднимаю вопрос о возможности мира без войны и о деконструкции внутреннего фашизма. Почитать можно по ссылке: https://journals.npa.org.ua/index.php/psy/article/view/154/135 Приятного ознакомления!

Фрейд был ЛГБТК+-френдли или скорее сторонником патриархальных традиционных ценностей? Вопрос о ЛГБТК+ применительно к Фрейду не совсем корректен исторически, потому что в его эпоху такой категории не существовало. Но если условно применить современное понятие и посмотреть, что именно Фрейд думал о людях, которых сегодня могли бы отнести к ЛГБТК+, — даже не зная самой аббревиатуры и не представляя часть современных идентичностей, — то что можно сказать? Фрейда читают взаимоисключающими способами, потому что у него действительно можно найти всё. Для одних он — патриарх, заковавший сексуальность в путы Эдипа и нормативной генитальности; для других — революционер, впервые отделивший влечение от объекта и пола. Его тексты достаточно противоречивы, чтобы вместить оба прочтения, и борьба за его наследие до сих пор остаётся открытой. Невозможно требовать от человека большего, чем способна дать его эпоха. Фрейд писал в венской культуре рубежа веков, в Европе, где гомосексуальность была криминализована, а медицина квалифицировала её как дегенерацию. Для своего времени Фрейда вполне можно назвать ЛГБТК+-френдли. В «Трёх очерках по теории сексуальности» он постулирует исходную полиморфную перверсность и конституциональную бисексуальность, отрывая выбор объекта от анатомического пола. В письме американской матери (1935) он прямо пишет, что гомосексуальность — «не порок, не деградация и не болезнь», и спрашивает, чего она ждёт от анализа: «вылечить» это невозможно и не нужно, потому что цель — гармония, спокойствие и способность субъекта работать и жить. В 1930 году Фрейд подписал публичное заявление в поддержку декриминализации гомосексуальности — совместную инициативу против §175 в Германии и §129 в Австрии, криминализировавших однополые отношения. Среди других подписантов были Эйнштейн, Томас и Генрих Манны, Рильке, Стефан Цвейг. Он также допускал гомосексуальных кандидатов к практике анализа — тогда как послевоенная IPA фактически закрыла перед ними двери. И всё же. Метапсихология Фрейда телеологична: либидо движется к генитальной организации, а гетеросексуальный объектный выбор записан как «нормальный результат» Эдипа. Поэтому корректный ответ двойственен. Фрейд был дружественным прежде всего как клиницист и гражданин: он отказался патологизировать желание и отстаивал права гомосексуалов. Но как теоретик он ввёл в анализ нормативный каркас передовой сексологии своего времени — весьма консервативный для нашей эпохи, который сегодняшний квир-психоанализ деконструирует, опираясь при этом именно на открытия Фрейда, а не психиатров и сексологов его эпохи, от влияния которых он всё же не мог быть полностью свободен. Поэтому Фрейд был максимально френдли для своего времени, но сегодня этого уже недостаточно.

Однажды на супервизии супервизор спросила, как пациентка провоцировала несколько случаев домашнего насилия в ее истории — словно эта интерпретация должна вернуть ей субъективность, произвести субъективную ректификацию и т.д. Разумеется, это была наша последняя встреча. Но вопрос о домашнем насилии в психоанализе действительно сложен. Есть две крайности. Первая — отказ учитывать социальный контекст и угнетение по признаку пола (другие аспекты сегодня рассматривать не будем). Вторая — устаревшие догматические обобщения: «женский мазохизм», «иррациональное влечение к страданию», «женщина как симптом мужчины». Подобное теоретизирование деполитизирует проблему, укрепляет патриархальные нормы и совершает насилие над субъектом, превращая описание в предписание. Психология индивида неотделима от социальной психологии — на этом настаивал и сам Фрейд. Гендерные стереотипы и традиционные ценности создавали систему, где насилие долго замалчивается, а порой и воспринимаясь жертвой как нечто естественное. Домашнее насилие — одновременно субъективная драма и коллективная проблема, размывающая границу между приватным и публичным. Семья — социально сконструированный институт, транслирующий нормативные идеалы. Вслед за Фуко можно сказать, что она служит ключевым звеном дисциплинарной власти и воспроизводства гендерных стереотипов и во многих случаях консервирует домашнее насилие как норму. Домащнее насилие часто происходят из-за попыток соответствовать этим жёстким ролям — или, напротив, освободиться от них. Клиника домашнего насилия всегда политична, вслед за Лаканом мы вправе сказать, что: «бессознательное — это политика». Поэтому Лори Лофер пишет, что роль аналитика состоит не в поддержании социального порядка и не в защите догматических категорий, а в том, чтобы помочь субъекту обнаружить условность навязанных норм и развить способность сопротивляться подчинению. Олег Христенко

Запись эфира «Grindr: что он делает с нами» уже готова. Отправная точка размышлений — одноимённая книга Тима Ламбера, в которой он пишет, что 77 % пользователей признают, что приложение делает их несчастными. Он называет его «Шкаф 2.0». Гриндр — это карикатурное воплощение дискурса капиталиста. Перед нами идеальный каталог объектов: тела, позы, роли, метрики. Приложение обещает, что сексуальные отношения существуют и находятся в двух свайпах от тебя. Оно убивает желание через наслаждение. Отсутствие нехватки порождает тревогу. Тревога требует нового объекта. Новый объект снова не заполняет пустоту. Цикл замыкается. Почему именно гей-сообщество стало идеальной лабораторией для этого механизма? Потому что оно не было достаточно вписано в традиционный дискурс Господина. Освобождённое от старых институтов, оно оказалось особенно уязвимым для новой колонизации — патриархальным идеалом мужчины-охотника, только теперь в цифровой, гиперэффективной версии. То, что квир-теория должна была деконструировать, здесь заморозилось в ещё более гротескной и чистой форме. Субъект полностью параметризирован: роль, рост, вес, возраст, «позиция», хештеги. Тело становится чистым капиталом. Гегемония маскулинности торжествует в новом обличье. Расовая фетишизация и расовая дискриминация происходят в одном жесте свайпа. Ghosting возводится в норму общения. Человек проходит процедуру déchétisation — превращается в объект-отброс, который можно мгновенно выбросить. Логика влечения полностью вытесняет логику желания. Удовлетворение требуется здесь и сейчас, по самому короткому и эффективному пути. Дофаминовое казино. Аддикция. Химический секс как логичное завершение системы. И главное: это уже не только про Гриндр и не только про геев. Это то, как капиталистический диспозитив сегодня работает с сексуальностью в целом — превращая её в оптимизированный рынок мгновенного наслаждения, где желание как таковое становится избыточным и даже вредным.

Здравствуйте, друзья! Через час, в 15:00 по Парижу, начнётся эфир о том, как приложения для знакомств отчуждают нас и лишают нашей сингулярности. Будем ждать вас!

Сегодня встретились, чтобы обсудить книгу журналиста Тибо Ламбера, к удивлению, ставшую бестселлером во Франции, «Что Grindr сделал с нами». В 2009 году Grindr произвел революцию в сфере сексуальных знакомств между геями, бисексуалами и квирами, облегчив установление контактов между людьми, находящимися в географической близости. Пятнадцать лет спустя приложение стало столь же незаменимым, сколь и противоречивым, его обвиняют в создании культуры «секса без обязательств» и в банализации насилия и дискриминации в сообществе, которое не избежало логики патриархального, расового и классового господства. Как и многие мужчины его поколения, Тибо Ламберт открыл свою сексуальность с помощью этого приложения. С тех пор он часто удалял его, но всегда возвращался. Близится тридцатилетие, и он задается вопросами о парадоксах этого инструмента, сопоставляя свои взгляды с мнениями других пользователей и многочисленных исследователей — социологов, врачей, психологов, географов… А что, если использование Grindr является симптомом более глубокого недуга общества? Завтра будем об этом говорить. Олег Христенко — фрейдо-лаканианский аналитик, магистр психологии Университета Кот д’Азюр, преподаватель. Сергей Угрюм — психоаналитический терапевт, магистр психоанализа Университета Париж 8, преподаватель. Эфир будет 10 мая на этом канале в 15:00 по Парижу. Будем ждать вас!

6 мая 1856 года родился Зигмунд Фрейд. Сегодня ему исполнилось бы 170 лет. Сегодня психоанализ нередко упрекают в гомофобии — справедливо в адрес многих его наследников, и куда менее справедливо в адрес самого Фрейда. В письме Стефану Цвейгу 1926 года он формулирует с раздражающей ясностью: гомосексуальность — не болезнь, не порок и не дегенерация, а «великий вариант» сексуальной функции, укоренённый в структурной бисексуальности психики. «Я не понимаю», — пишет он, — «почему вы хотите её исключить». Те, кого считают нормальными, по его собственному настоянию, ничем по сути не отличаются от тех, кого нормальными не считают. Парадокс в том, что именно постфрейдистская традиция — особенно американская — стёрла эту фрейдовскую интуицию. До DSM-III включительно (1973) гомосексуальность фигурирует как «эго-дистонное» расстройство — ровно вопреки тому, что говорил сам Фрейд за полвека до этого. Психоанализ оказался реакционнее своего основателя. Но дело даже не в этом эпизоде защиты. Подлинный фрейдовский жест — глубже и радикальнее. Это смещение от "гомосексуала" как идентичности к "гомосексуальному факту" как вопросу. От того, кто есть субъект, — к тому, что в нём работает. Фрейд не описывает гомосексуальность как тип; он демонтирует саму логику типов. Бисексуальность психики, частичные влечения, отсутствие предзаданного объекта, диссонанс между анатомией, желанием и идентификацией — всё это разрушает аппарат, в котором сексуальная норма вообще могла бы быть сформулирована. Фрейд не нормирует сексуальность, потому что в его мышлении нет позиции, с которой её можно было бы нормировать. Лакан затем выкрутит этот ход до конца: «активное мужское / пассивное женское» — миф; желание не имеет пола, наслаждение не имеет дополнительности, полового отношения не существует. Структурный диссонанс, discordance des sexes, и есть реальное, на которое наталкивается всякий говорящий субъект. Возвращение к Фрейду сегодня — не реставрация и не апология. Это возвращение к мышлению, в котором сексуальность — не объект нормирования, а место, где субъект сталкивается с тем, что в нём не складывается. Не идентичность, не диагноз, не выбор. Вопрос, который никто, кроме него самого, за него не задаст. С днём рождения, наше Freude доктор Freud.

Париж, 23 ноября 2003 года. В зале коллоквиума «Пэт Калифия наконец-то в Париже», под сводами, ещё хранящими эхо аналитических докладов о «транссексуальности», собрались те, чьё перо годами превращало транс-субъекта в клинический объект — не подозревая, что именно сегодня выверенная временем иерархия взгляда будет вывернута наизнанку. На трибуну поднимается Сэм Бурсье — социолог, активист, теоретик — и в руках у него то, чего никто не ожидал увидеть в этих стенах: истории болезни, написанные не о пациентах, а о самих аналитиках, сидящих в зале. «Случай Мийо», — произносит он, воспроизводя ту самую интонацию, которой Катрин Мийо описывала транс-субъектов в своих текста, — Бурсье разворачивает её собственный клинический портрет: «асимптотический психотик», «характеризованный случай бреда», в структуре которого опознаётся преследующее означающее — «транс как угроза». Невозмутимо, словно зачитывая выписку, он сообщает: встреча с транс-мужчиной, дерзнувшим заявить о существовании более чем двух полов, повергла госпожу Мийо в «мистический бред о поле ангелов», а в стенах собственного кабинета она, по утверждению докладчика, «прячется, чтобы реализовывать свои фантазии над транс-людьми за вознаграждение». Параллельно Том Рейшер, обращаясь к аналитикам с трибуны, методично мисгендерит каждого. Квиры в зале смеются, смеётся и сам Пэт Калифия; аналитики же оказались в той самой позиции объективированного субъекта, которую сами столько лет навязывали другим. Мийо не выдерживает: она поднимается и покидает зал. Тот, кто десятилетиями держал монополию на патологизирующий взгляд, оказывается не в состоянии вынести его, направленный на себя самого хотя бы на пятнадцать минут. Позднее Бурсье назовёт это «эпистемологическим запом» — выверенным зеркалом, в котором каждое слово Мийо возвращалось ей на её же языке. «Зоопарк», где транс-люди годами служили экспонатами аналитического любопытства, на одно утро поменял местами посетителей и обитателей.

Жан Аллуш, один из самых интересных психоаналитиков, вероятно, перефразируя Делёза, утверждал, что каждый является сексуальным меньшинством. Почему? Так как бессознательное радикально сингулярно: оно разрывает всякую возможность общей, разделяемой нормы. Каждый субъект выстраивает свою собственную уникальную «норму» через повторения, фантазмы, симптомы и синтомы. В этом смысле идея единого сексуального большинства теряет смысл. В каждом человеке изначально присутствует предрасположенность ко всему богатству сексуальных практик. Психоанализ говорит о том, что гендерная идентичность всегда возникает через случайные, отчуждения, всякий раз контингентные. Даже исключительная гетеросексуальность и цисгендерность— такая же загадка, требующая объяснения, как и любая другая форма влечения и самоощущения. Между реальным влечением, образом «Я» и социальными предписаниями всегда существует зазор. Идентичность — будь она цис- или транс- — это бриколаж, серия идентификаций без твёрдого эссенциального ядра. Психоанализ, по крайней мере его авангардная часть, отказывается служить инструментом биовласти, которая классифицирует, нормализует и исправляет. Он встаёт на сторону избытка, остатка и сингулярности желания, которые невозможно привести к единому стандарту. В итоге «норма» мыслиться защитной фикцией, а человеческая сексуальность — всегда частным случаем, неповторимым и не сводимым ни к какой общей мере. Олег Христенко