Структура наносит ответный удар

Американская мечта как защита от социалочки В статье Intergenerational Mobility and Preferences for Redistribution (2018) 🔐автор:ки ставят вопрос так: почему в США налоги и социальное государство слабее, чем в Европе, хотя экономическое неравенство там выше? Их гипотеза проста и одновременно контринтуитивна: дело не в том, какая реальная социальная мобильность в стране, а в том, как её видят люди. И если человек верит, что может "подняться с нуля", то считает, что перераспределение не нужно – пусть все сами пробивают себе дорогу. Если же кажется, что социальный лифт сломан, а дети из бедных семей так и останутся бедными, то логика меняется: без поддержки государства не обойтись. На данных оригинального международного опроса (США, UK, Франция, Италия, Швеция), исследователь:ницы провели эксперимент, где одним опрашиваемым показывают реальные данные о социальных лифтах, а другие просто должны опираться на субъективные представления о социальной межклассовой мобильности. Результаты: - Американцы систематически переоценивают мобильность. Европейцы, наоборот, чаще недооценивают её. - Если человек думает, что лифт работает, он меньше поддерживает перераспределение. Если уверен, что лифт сломан, то напротив, будет выступать за увеличение налогов и соцгарантий. - Даже бедные американцы верят в «американскую мечту» и поэтому меньше за налоги, чем бедные европейцы. Разница между США и Европой в налоговой и социальной политике во многом объясняется не статистикой, а мифологией. В США вера в американ дрим — это своеобразная вакцина против социалки. В Европе же люди скорее не верят в межклассовую мобильность, и именно поэтому сильнее требуют поддержку государства, налоги и перераспределение. Для меня эта статья – очередное подтверждение того, что надо чаще смотреть не на реальное положение вещей, а на то, как люди себе его представляют, потому что при принятии решений они опираются именно на то, что у них в головах.

Мои разговоры с обычными американцами за последний год подтверждают: они не только не рады платить налоги, но и в целом мало доверяют государственным органам. Даже те, кто придерживается относительно левых взглядов. Нет смысла дополнительно объяснять, что на такой основе сложно строить оппозицию республиканцам, которые сейчас активно раскурочивают федеральную систему образования. Скорее, в ответ будут набирать популярность лозунги раскурочить что-нибудь в ответ. Например, иммиграционную полицию. Все-таки американцам нужен какой-то свой Артемий Магун, чтобы рассказал, что без институционально сильного государства демократии не бывает.

Почему реализм не работает Чем больше я по сути интересов ухожу в историю Холодной войны, тем чаще сталкиваюсь с популярностью концепций школы геополитического реализма для объяснения ее событий. Только ленивый сейчас не пишет в Интернете про многополярность, а Миршаймер вообще стал главным кумиром мужиков в майках-алкоголичках по всему миру. Несмотря на то, что некоторые тейки этой школы мне кажутся заслуживающими внимания, в голове давно зреет желание отмежеваться от нее подальше. Так что запишу-ка я свои промежуточные размышления тут. Во-первых, самой слабой частью реализма является, как по мне, наивное представление о государстве как о едином и неделимом акторе. Типа, как в мемах про Polandball. Тогда как на деле государство – неустойчивое композитное образование, свитое из песен и слов компромиссов между различными министерствами, законодательными органами, лоббистскими организациями, общественными движениями и т. д. То, что кажется нерушимым единством, может распасться и быстро пересобраться заново даже в очень иерархической системе. Можно, например, считать Карибский кризис результатом стратегического расчета руководства СССР в шахматной игре против США, а можно вспомнить, что изначальным инициатором дружбы с кубинцами было торговое ведомство Микояна, которое просто интересовалось дешевым сахаром на международном рынке. (Кастро, кстати, тогда еще даже не называл себя социалистом и пытался понравится США.) Во-вторых, как бы ни была важна конкуренция за военное преимущество над оппонентами, наиболее мощные акторы на международной арене – это мастера строительства долговременных коалиций внутри режима и за его пределами. Суперзлодей, который рвется к безраздельной власти и никому не доверяет, выглядит угрожающе в мультиках, но в реальном мире у него быстро кончатся ресурсы, и он сгорит от overextension. Супергерои-гегемоны ведут себя по-другому. Возможно, ключевым событием Холодной войны стал переход Китая в стан союзников США. И произошло это не потому, что Китай боялся ядерной дубинки американцев больше, чем советской, а потому что ему обеспечили долгосрочные инвестиции, технологии и место в Совбезе ООН. Кроме того, если бы не усилия пакистанских и албанских посредников, никакого договора и вовсе могло не быть. В-третьих, конечно, все акторы ведут себя в той или иной степени эгоистично и рационально, но конкретные формы этого эгоизма и рациональности отливаются в идеологии, которые имеют собственную жизнь поверх военных и административных ресурсов. Американские историки любят представлять СССР как сверхидеологизированную сверхдержаву, которой якобы противостояла чистая и незамутненная рациональность США. В реальности же воинствующий антикоммунизм республиканцев или горячая поддержка малых национализмов демократами поочередно толкали США на авантюрные действия, которые трудно объяснить одними лишь «национальными интересами». И сюда тоже пример советско-китайского раскола: никаких серьезных дилемм безопасности между государствами не было, зато возникло метафизическое несогласие по поводу направления движения к коммунизму. Пожалуй, надо закончить тем, что в политике вообще нет неидеологизированных акторов, хотя каждый любит изображать именно себя полностью свободным от шор. Поэтому и реализм, начинавшийся как интересное интеллектуальное движение эмигрантов из нацистской Германии типа Нибура и Моргентау, через три поколения стал абстрактной консервативной идеологией, которая многое предписывает, ничего толком не объясняя.

В США повсюду эти дурацкие светофоры с кнопками для ожидания. Жму на кнопку. переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо жду, когда загорится зеленый. Вдруг со спины ко мне начинают приближаться раскаты сабвуфера: «Бум-бум-БУМ-БУУМ!» Оборачиваюсь – ко мне вальяжно подгребает черный парень баскетбольного роста с огромной колонкой на плече, из которой фигачит хип-хоп. Я пораженно оглядываю его снизу вверх. Он, заметив на себе мой взгляд, произносит: «Bro, if your hair is curly, you have nothing to worry about!» Я показываю ему большой палец. Наконец-то загорается зеленый. Мы расходимся.

Наткнулся на отличную книжную серию The Making of the Modern World. За громким и расплывчатым названием на деле скрывается простая как сапог история международных отношений после Второй мировой. Никаких изысканных интерпретаций – только ключевые события и основные акторы. Книги разделены по странам и регионам (США, Ближний Восток, Китай и др.) или по проблемам (деколонизация, беженство, институты ООН и т. п.). Есть и том о внешней политике СССР, да и в других книгах упоминаний о нем немало. Ссылки на конкретные издания давать не буду – они легко находятся в онлайн-библиотеках.

Что такое интернационализм и почему его важно исследовать прямо сейчас? Польские бактериологи, алжирские коммунисты, международные фашисты, создатели Лиги Наций, феминистки и чёрные деколониальные активисты — это не новый трек Славы КПСС, а лишь малая часть того, что попадает в поле зрения историков интернационализма. Подробнее – в карточках от Владимира Метёлкина, историка и журналиста, выпускника King's College London 💸Поддержать нашу работу можно здесь: Boosty | Patreon

Обзор коллеги Метелкина напомнил о неочевидном интернациональном институте, который интересует меня сейчас больше всего – Международном конгрессе востоковедов, переименованном в 1976 году в Международный конгресс исследователей Азии и Северной Африки. Советские научные функционеры долго боролись за право провести первый конгресс с новым политкорректным названием в Москве, но проиграли это право Мехико. Одной из главных причин неудачи стал незатухающий скандал вокруг запрета на эмиграцию в Израиль многим ученым, включая китаеведа Виталия Рубина. Короче, несмотря на переименование, политика на Востоке детерминировала то, что происходило в структурах знания о нем.

Любопытно, что в ходе стрима Ленин у нас получился как Великий и Ужасный Оз у Баума / Гудвин у Волкова. Перед каждым он является абсолютно в разных обличиях. Для меня Ленин в первую очередь гений политики; создатель партийной машины, которая стала глобальным образцом не только для левых, но и для правых XX века. Для Антона – последний великий русский интеллигент века XIX, который попытался разрешить идейные споры декабристов, западников, народников через политическое действие. Для Александра не так важно, называть ли Ленина политиком, пророком или еще как-то. В первую очередь он был примером живого человека в непредсказуемом и катастрофичном потоке истории. Но это для коллеги Кондрашева, как ни странно, источник оптимизма. В общем, получился захватывающий спор. Через две недели продолжим, но уже про Горбачева.

В ближайший вторник в 21 МСК мы с легендарным Сюткиным возвращаемся к ненапряжному стримингу. В полуторном сезоне планируем делать больше полемических тем. Как известно, для настоящей диалектики надо не только объединяться, но и размежевываться. Кроме того, теперь к нам регулярно будут заглядывать интересные гости. Первый на очереди – коллега Кондрашев, с которым мы будем синтезировать противоречивые политические и академические перспективы на Ленина и Октябрьскую революцию. Задавайте вопросы в комментариях! https://www.youtube.com/live/UqrJngxGeUM

Недавно гостила в чудесной стране, часть 2 Второй историко-социологической школой, оставившей нам наибольшее количество текстов об СССР, были британские неовеберианцы, сконцентрированные вокруг Лондонской школы экономики. В отличие от американцев, они читали Вебера более междисциплинарно (практически все участники вышли из истории или антропологии) и публицистично (почти все они регулярно писали в New Left Review, Government and Opposition и другие интеллектуальные журналы для широкой образованной аудитории). Самым старшим участником и лидером среди них был Эрнест Геллнер, а наиболее известным теоретиком, пожалуй, все-таки Майкл Манн. Также к этому кругу был близок Бенедикт Андерсон, хотя большую часть карьеры он провел в США. Несмотря на отдельную симпатию к глобальным и международным процессам, в центре мышления этой школы находилось национальное государство как своего рода стальной контейнер социальных взаимодействий в индустриальном обществе. Отсюда СССР представлялся ими как особый способ модернизации сверху вниз под руководством партии, которая объединяла в себе бюрократическую и харизматическую легитимность. Например, Геллнер называл советский режим социалистическим цезаро-папизмом. Парадоксально, но британские неовеберианцы, тяготевшие к относительно умеренному социальному либерализму в политике, относились к СССР намного серьезнее мир-системщиков. Для них СССР, в отличие от Китая, был реальной альтернативой западным капиталистическим многопартийным обществам. При этом несмотря на критику реального социализма при его существовании, его внезапное окончание участники лондонского кружка расценивали буквально как важнейшую геополитическую катастрофу XX века, которая мало кому принесет счастье в веке XXI. Какой из этих взглядов на СССР адекватнее описывает его? Как вы знаете, я не люблю присягать на верность одной единственной оптике. Мне кажется, сравнение разных взглядов на один и тот же объект куда продуктивнее. Глобализм, циклизм и материализм мир-системной теории помогают разглядеть одно, но не заметить другое. Британская школа с ее акцентом на сравнении национальных государств, исторических разрывах и трансформирующей роли идеологии тоже sometimes may be good, sometimes may be shit. Словом, насколько эти и другие перспективы выдерживают столкновение с эмпирическим материалом, мы будем выяснять вместе этой осенью.

Недавно гостила в чудесной стране, часть 1 Приближающийся онлайн-курс в коллаборации Александром будет в основном посвящен работе с современными эмпирическими исследованиями и источниками самых разных типов. Однако это не означает, что мы отринем социологическую теорию. Это попросту невозможно, когда вы обсуждаете межстрановые сравнения и глобальные связи. Так что перед началом занятий я решил освежить в памяти, что концептуального писали классики исторической социологии про СССР, чтобы по ходу курса отсылать к их понятийному словарю. Оказалось, что мейнстрим субдисциплины скорее обходит обсуждение особенностей СССР стороной, предпочитая более знакомую территорию в виде Европы раннего Нового времени. Как говорится, the West and the rest. Тем не менее, социологи двух школ не уходили от вызова, брошенного советским социальным экспериментом их науке. По счастливому совпадению, эти школы как раз мои любимые. Так что давайте сопоставим их взгляды. Первая из них – это, конечно, школа мир-системного анализа. Главный месседж представителей этого направления в том, что процессы в любых странах и регионах необходимо изучать только в контексте международного разделения труда, которое уже несколько веков носит одновременно глобальный и иерархический характер. Согласно Иммануилу Лазаревичу, Георгию Матвеевичу, Борису Юльевичу и остальным, СССР совершенно четко относился к распространенному типу полупериферийных государств, осуществлявших догоняющее развитие своей экономики, пользуясь проблемами соперников из капиталистического ядра. Так, сталинскую индустриализацию невозможно понять без Великой депрессии, а брежневский экспорт энергоносителей в Европу – без кризиса 1973 года. Казалось бы, левые взгляды сторонников мир-системного анализа должны вести к сугубо позитивной оценке достижений первого социалистического государства. На деле, в отличие от крайне романтизируемого ими Китая, СССР редко получает от них симпатию. Если упрощать, то для мир-системщиков в Стране Советов гораздо больше от гамильтоновских Штатов и бисмарковской Германии, чем от социализма будущего. Возможно, самый главный теоретик мир-системного анализа Иммануил Валлерстайн, к сожалению, так и не успел написать том про XX век своего эпического проекта, но в отдельных статьях его критика СССР особенно язвительна. Например, он не раз писал, что без помощи СССР у США не получилось бы выстроить настолько прочную гегемонию, а Ленина называл левым продолжателем политики Витте.

Прошел ровно год с момента нашего с женой переезда в Калифорнию. Выдался он турбулентным. К счастью, разные финансовые и бюрократические напряги при переезде удавалось решать. Многие негативные стереотипы о жизни в США тоже оказались стереотипами. Правда, работы по интеграции еще очень и очень много. В отдельных ситуациях взаимодействия я уже чувствую себя своим, но это, скорее, пока исключения из правил. Так что еще раз хочу сказать спасибо дорогим подписчикам за то, что читаете и комментируете все мои хаотичные тейки! Сложившееся на канале сообщество – лучшее лекарство от одиночества.

Надо признать, что такие карикатуры с расистским подтекстом, как в предыдущем посте, всё-таки не были правилом. Набрал в гугле других критических изображений Чомбе, там всё гораздо более цивилизованно, и буржуйские фраки с цилиндрами, и военные мундиры, разве что кое-где расовые черты вырисованы гипертрофировано, но на фоне "дикаря" это уже мелочи...

Кажется, что на видение советскими карикатуристами расовых или этнических черт влияла прежде всего специализация. Например, Егор Горохов рисовал в основном достаточно аполитичные зарисовки из жизни маргинальных элементов. Вот и африканского сепаратиста он изобразил как мелкого хулигана с локальной спецификой. А вот Борис Ефимов был прожженным ветераном всех громких сталинских политических кампаний. Успел поразоблачать всех: от троцкистов и социал-фашистов до космополитов и титоистов. Буржуазный цилиндр из-под ефимовского пера не знал дискриминации и мог встретиться на представителе абсолютно любой социальной общности.

Пятьдесят оттенков красного Несмотря на решения XX съезда, большинство теоретических трудов противников Сталина все равно оставались под запретом до Перестройки. Тем не менее, эвристически полезно искать корни позиций разных советских экспертов по поддержке антиколониальных революций в Азии и Африке в идеях старых российских социал-демократов. Даже если они завуалированы ссылками на Ленина. Иногда, я думаю, это даже не является натяжкой, так как многие из тех, кто реформировал советское востоковедение в 1950-х гг., успели принять участие в революции, а потом пережили партийные чистки за якобы поддержку той или иной оппозиционной организации. Наиболее мейнстримную во времена Хрущева позицию, представленную Ростиславом Ульяновским из международного отдела ЦК, Глебом Старушенко из ИА РАН и многими-многими другими, можно назвать криптотроцкистской. Она заключалась в том, что антиколониальные движения заслуживают поддержки, даже если их базой не являются рабочие. Главное – их декларируемая социалистическая ориентация, а там уже развитые соцстраны навалятся и помогут сделать им индустриальный рывок. Оппонировали им криптобухаринцы типа Нодари Симония из ИВ РАН или Карена Брутенца из того же МО. С их точки зрения, большинство движений в Третьем мире были далеки от возможности построить социализм советского образца. Поддержка их была бы вкладом в развитие ненадежных национальных буржуазий, которое и так экономически отстающее советское государство позволить себе не могло. Вместо этого стоило бы сосредоточиться на частичных рыночных реформах внутри СССР, а вовне кооперироваться только с коммунистическими партиями в Европе. Азию и Африку же предлагалось оставить китайским ревизионистам, если им так хочется надорваться в борьбе с США и Британией. Сначала эта группа проигрывала аппаратные позиции, но после начала брежневского курса на разрядку смогла вернуться в игру отделов. Ну и, конечно, среди рядовых сотрудников еще с 1950-х гг. постепенно набирали силу в целом антибольшевистские идейные ориентации. Сначала – осторожные криптоменьшевистские. Например, такие знатоки восточной темы в трудах классиков исторического материализма, как Михаил Виткин, сам СССР обтекаемо называли частью Востока, фундируя свои взгляды ссылками на Маркса. По мере распространения в востоковедческой среде идей Виттфогеля, Вебера и многих других критиков ортодоксального марксизма Второго интернационала, даже криптоменьшевизм больше не удовлетворял некоторых ученых. Скажем, перед трудным и резонансным отъездом из СССР в Израиль Виталий Рубин уже открыто заявлял, что марксистская теория вообще ничего не позволяет понять в истории обществ Азии. Авангардная роль востоковедов в критике Сталина постепенно обернулась разрывом с традицией Маркса.

Набор на наш курс с коллегой Кондрашевым открыт! Желающие забронировать платное место могут писать @theghostagainstthemachine, представившись и рассказав пару слов о себе в качестве знакомства. Участникам конкурса на бюджетные места необходимо кидать свои письма на гугл-форму до 29 августа. Ждем вас!

Тихоокеанский рубеж Историческая память вокруг Транссибирской магистрали обычно деликатно избегает сюжета о том, что изначально ее строили через Харбин, а главным пунктом ее назначения должен был стать не Владивосток, а Дальний (ныне Далянь). С одной стороны, неприятно лишний раз ворошить поражение от Японии. С другой – неудобно вспоминать, как вместе с другими европейскими империями сообща участвовали в дипломатии канонерок по отношению к Китаю. Еще более вытесняемый из публичных нарративов сюжет – это возвращение Даляня под контроль СССР в 1945 году. Тогда в Порт-Артуре снова встал военный флот. Гражданский порт стал администрироваться Министерством внешней торговли СССР. Отрезок железной дороги от границы СССР до самого города перешел в совместное советско-китайское пользование. Даже ширина полотна на дороге была переделана на советский стандарт, чтобы грузы бесшовно перемещались от океана до океана. Кроме того, на работу в транспортной инфраструктуре стали принимать членов русской диаспоры, которым выдали советское гражданство. (В диссертации Марии Кротовой можно найти больше о неожиданном союзнике СССР в регионе.) Казалось бы, все это – очевидный пример сталинской перезагрузки имперского проекта. Отчасти, но не совсем так. Советскому руководству совершенно не хотелось платить за восстановление города. Тем более не хотелось создавать удобную цель для потенциальных американских атак. Однако китайские коммунисты очень просили, чтобы советское присутствие в регионе сохранялось подольше. Только в 1955 году Хрущев все-таки добился, чтобы город полностью перешел Китаю, притом совершенно бесплатно. Хотя уже скоро в Политбюро об этом широком жесте пожалели.

Наши окна выходят на здание старого автовокзала. Правда, он уже 15 лет стоит заколоченный с тех пор, как междугородние рейсы стали останавливаться у нового павильона из пластика ближе к метро. Вот заброшку наконец-то выкупили какие-то хипстеры из Сан-Франциско, обещающие восстановить первоначальный фасад в стиле арт-деко, а внутри сделать ночной клуб. Здание начали белить маляры. Однако с надвигающейся джентрификацией не согласились уличные художники, которые ночью вернули все свои граффити на место. Намедни мы с женой пили чай перед сном и наблюдали шоу, как кто-то гоняет художников фонариками по парковке. Сутки стена простояла белоснежной, однако на следующую ночь ее снова умудрились раскрасить. Сегодня ее белили вновь. В общем, уличные войны продолжаются. Мне в голову даже пришла теория заговора: вдруг дневные маляры и ночные уличные художники – это одни и те же люди?

Случилась ли бы Бормановская Оттепель? Чтение «Темного континента» Марка Мазовера навеяло такую мысль: сторонники теории тоталитаризма, начиная с Ханны Арендт, возможно, и правы, когда уравнивают сталинизм и нацизм в смысле политического устройства. В обоих случаях и правда были созданы невероятно репрессивные однопартийные государства. Однако такая модель редуцирует общество к его политическому полю, совершенно не рассматривая остальную социальную динамику. Третий Рейх был довольно классической европейской империей, только на стероидах. Те приемы, которые условные бельгийцы обкатывали в Конго, нацисты применяли к европейскому населению. Если на западе завоеванные территории еще доверяли коллаборационистским элитам, то на востоке предполагалось, что управление будет осуществляться через переселение туда этнических немцев, которые становились бы замкнутой привилегированной кастой. Экономической моделью была либо хищническая эксплуатация производственных мощностей и залежей ископаемых, либо даже осознанная деиндустриализация. Такую систему было бы крайне тяжело разрушить изнутри, если бы Гитлер победил в войне. У протестных движений была бы очень и очень ограниченная социальная база. Филип Дик правильно фантазировал, что ей могли бы серьезно угрожать только внешние шоки: в виде Японской империи или того, что осталось бы от США. Сталинская империя была империей позитивной дискриминации, как писал про нее Терри Мартин. Сначала внутри СССР, а потом и в сателлитах создавалась своя партийная элита. При этом для увеличения доли пролетариата на присоединенных территориях проводили плановую индустриализацию. Фактически под ключ строили урбанизированные национальные государства. Только ключ до поры до времени прятали. Однако уже в течении десятилетия после смерти своего вождя народы (начиная с тех же партийных элит) стали догадываться, где этот ключ достать. Я совсем не пытаюсь оправдать ужасы сталинизма или задвинуть очередную гоблинскую телегу про эффективный менеджмент. Однако и разговоры о знаке равенства между двумя тоталитаризмами считаю аналитически ложными. Сталинский был объективно меньшим злом, так как факторов демократизации в нем было заложено значительно больше.

Привет! Вместе с независимым исследователем критической теории, автором сигмы и тг-канала ≈ fluid/ мы объявляем семинар по «Тезисам о понятии истории» Вальтера Беньямина: 5 онлайн-встреч по субботам со 2 по 20 августа. «О понятии истории» – провокативный текст, ставший предметом многочисленных интерпретаций и полемик, – является не только свидетельством уже прошедшей катастрофы войны, но и особенно важен в свете происходящего сегодня – Беньямин стремится объяснить не только то, что уже случилось, но и предупредить возрастающую значимость нового понятия истории в еще не сформировавшемся социальном контексте. Семинар построен в формате совместного чтения и обсуждения: мы будем поочерёдно разбирать тезисы Беньямина, вникая в ключевые темы, образы и концепты. Каждый тезис будет рассматриваться в контексте более ранних текстов автора – об истории, культуре и модерности – чтобы прояснить последнюю работу Беньямина через призму его длительных интеллектуальных интересов. И также в диалоге с исследовательской литературой – от Хамахера до Кхатиба и Лёви – которая поможет раскрыть сложные связи между историческим материализмом и мессианизмом в этой работе. Подробная информация: https://syg.ma/@sygma/ceminar-po-tezisam-o-ponyatii-istorii-valtera-benyamina-ot-fluid Для регистрации нужно заполнить гугл-форму. Присоединяйтесь!