Структура наносит ответный удар

После большого перерыва возобновляю жанр стримов с подписчиками. Чуть-чуть расскажу о том, что со мной произошло за последние несколько месяцев, а потом отвечу на любые ваши вопросы в комментариях и чате. Хотите про будущий курс (может, кто-то до сих взвешивает свое участие), хотите про прогнозы на плей-офф ЧМ, хотите – про что интересно лично вам. Короче, приходите ненапряжно позависать во вторник в 21 по МСК! https://www.youtube.com/live/um94APc28_8?si=-UZ1yYOPWB7BTMf4

Конкурс на бюджетные места, как обычно, не подвел. Очень много интересно написанных заявок не только от социологов, но и от историков с философами. В итоге было приятно взять больше человек, чем изначально планировал. Будет забористая междисциплинарная коллаборация! А тех, кто до сих пор размышляет, принять ли платное участие в курсе, я готов ждать вплоть до старта! Спешите, если хотите обсудить Канта, Гегеля и Маркса как наиболее значимых предшественников социологии знания уже в ближайший четверг.

Съездили с женой в Сан-Хосе на чужой футбольный праздник. В центре обнаружили множество хорошо так поддатых австралийцев. Панамцев было намного меньше, хотя их по-братски подменяли мексиканцы, которые в итоге оккупировали все местные бары, где показывали матч Австралии и Панамы. В итоге мы пошли с американцами в фан-зону смотреть США–Турция. Не прогадали: перестрелка получилась отличная. Американские фанаты смешно радовались любому касанию Пулишича. Короче, норм атмосфера, хотя для меня Казань-2018 уже вряд ли что-то затмит.

Три предпосылки социологии знания Среди социологов знания мало согласия по поводу предмета и метода. Однако три довольно простые предпосылки объединяют абсолютно все их исследовательские программы. Самая базовая предпосылка: познание не индивидуальный, а социальный процесс. Нам мало просто узнать что-то. Мы ищем признания наших находок другими. Нам хочется, чтобы наша статья получила одобрение рецензентов и была поскорее опубликована. Нам хочется, чтобы студенты слушали нас с открытым ртом, а не скучали за смартфонами. Нам хочется, чтобы политики прислушивались к нашим советам о том, как устроен мир, и приглашали нас помогать изменять общество. Дальше начинаются расхождения: какие социальные отношения наиболее важны для по/признания? Может быть, фундаментальные конфликты, выражающиеся в громких контроверзах между школами? Или неожиданные коллаборации между разными дисциплинами? Или нужно в первую очередь изучать, как одни ученые устанавливают непрямую гегемонию или даже прямой контроль над другими (экономисты над антропологами, американцы над аргентинцами и т.п.)? А может быть, само отсутствие отношений – закрытие, изоляция, игнорирование – и есть самый важный феномен? Трудно ответить однозначно. Однако это в каком-то смысле не так важно по сравнению с самим интересом к социальности разума. Вторая предпосылка вытекает из первой. Если познание социально, то оно принадлежит не только нашему богатому внутреннему миру, не является чем-то сугубо субъективным, а, напротив, носит публичный и объективный характер. Значит, мы можем наблюдать, как оно – говоря экономическими аналогиями – производится, распределяется и потребляется, а на основании этих наблюдений делать проверяемые объяснения и обобщения. Более позитивистски мыслящие социологи знания невероятно оптимистичны по поводу силы таких объяснений и обобщений. Они могут сказать, что с помощью, например, больших количественных данных мы способны приблизиться к стандартам естественных наук и даже предсказывать будущие научные революции. Даешь Демона Мертона! Другие будут более сдержанны. «Нет, – скажут они, – социология знания куда ближе к истории или антропологии. Объяснение здесь скорее похоже на нарратив о разворачивании конкретного кейса. Экстраполировать его на другие случаи можно только предельно осторожно!» Тем не менее саму возможность и важность сбора наблюдений даже последние отрицать не будут. Наконец, третья предпосылка не всегда и не всеми проговаривается, но она, возможно, самая амбициозная. Голубая мечта всех социологов знания состоит в том, что если они хорошо исследуют пути бытования знания в общинах, сообществах и обществах, то это поможет всем стейкхолдерам знания избавляться от байесов и успешнее достигать истины. Никто, кроме науки, не может помочь науке! Интересно, что наиболее критически относящиеся к существующим формациям знания социологи (Фуко, представители Эдинбургской школы) обычно за глаза отрицали эту свою нормативную ставку, говоря, что они всего лишь по-научному наблюдают. «Я-то просто мимо проходил и вдруг обнаружил, что психиатрия маргинализирует пациентов, а экспериментальная физика вытесняет собственное политико-теоретическое бессознательное». Подобная риторика разоблачения псевдознания, которое лишь рядится в дистанцированное и беспристрастное, строилась на собственной двойной или даже тройной дистанции и беспристрастности. Без сомнения, это добавляло скандальности высказываниям критиков во время научных войн. Но я, скорее, на стороне тех, кто открыто проговаривает нормативность своего предприятия. Не нужно стесняться. Мы все тут для того, чтобы разум лучше понимал сам себя.

Забавно, что реабилитированный после смерти Сталина патриарх ИМЭМО Евген Варга был частым участником легендарного Воскресного кружка в Будапеште еще до начала Первой мировой войны. А это означает, что между Карлом Маннгеймом и Евгением Примаковым было всего два рукопожатия!

Я уже задавался вопросом о большой четверке французского структурализма. Давайте сделаем такую же для OG немецкой социологии. Три фамилии тут очевидны, но кто четвертый? Напрашивается Маркс, но он не ограничивал свое видение человека социологией. Это как считать Black Sabbath частью большой четверки трэша. Мой персональный фаворит – Маннгейм. Но он уже из следующего поколения. Это как добавлять в эту же четверку Lamb of God. Зомбарт выписан из канона из-за поддержки нацизма, но в молодости он был одним из основателей профессиональной ассоциации и, ни много ни мало, придумал термин «капитализм». Из песни слов не выкинешь. Нынешний Мастейн тоже не тот анархист, которого мы полюбили. Так что: Теннис, Зиммель, Зомбарт, Вебер. Парируйте!

Немного воспоминаний, часть вторая В 2021 году социологический факультет ЕУСПб наконец-то освободился из ужасающей тюрьмы народов, которой был ПНиС, и новый декан Ника Костенко решила увеличить штат за счет новых молодых преподавателей. Ура-ура, одна из вакансий досталась мне, и я стал ассистентом Михаила Соколова, что позволило мне еще раз перечитать основные работы классиков и убедиться, что социология знания играет в проектах многих из них большую роль. Как раз по моей инициативе курс Михаила по теории был расширен за счет «Немецкой идеологии» Маркса и Энгельса и «Идеологии и утопии» Маннгейма. Также примерно в это время я стал много обсуждать свои замыслы с аспирантами-ровесниками. Благодаря Марии Меньшиковой из НИУ ВШЭ, которая занималась социологией советской философии, и Сергею Машукову из ЕУСПб, который пытался применять примерно такой же анализ к постсоветским политологам, я понял, что я не идиот. Вопрос фрагментарности и разрозненности SSSH беспокоит не только меня! В то же время Антон Сюткин и Артем Серебряков с философской программы «Стасиса» начали меня троллить, что я, по сути, пытаюсь заниматься эпистемологией наук о духе, ничего про нее не зная. Так к моему списку литературы добавились Кант, Гегель, Адорно, Хабермас и прочие сумрачные германские гении. Философы думали, что убьют меня, но я сделался только сильнее, лол. На одном моем выступлении на научном семинаре директор STS-центра Ольга Бычкова сказала, что раз уж я накопил так много материала по разным подходам, то логично сделать все это главной темой диссертации. Я сначала колебался, потому что параллельно собрал уже достаточно много устной истории у сотрудников постсоветских центров и мне было жалко ее забрасывать, но в итоге согласился. Благодаря Ольге я прочитал короткий спецкурс для социологической и STS-программы, где впервые серьезно противопоставил весь дискурс SSSH более известному дискурсу STS, а примерно в это же время мы с Сергеем вместе сделали онлайн-курс, в котором разобрали главные проблемы SSSH. Диссертация была так близка... Никакую диссертацию я, конечно, не написал, а написал заявление на уход из аспирантуры Вышки, а контракт в Европейском решил не продлевать. Началась эпоха онлайн-репетиторства и онлайн-преподавания, а также переездов из страны в страну. Гора записок и выписок про Маннгейма, Бурдье и Эбботта лежала на компьютере до конца прошлого года, когда я решил, что оставлять все так нельзя и нужно написать что-то вроде учебника. Вот уже полгода я его пишу, хотя до завершения, пожалуй, еще далеко... Эпоха онлайн-репетиторства и онлайн-преподавания в моей жизни, к счастью, заканчивается. Надеюсь, что с осени меня ждет новая работа, которая в итоге приведет меня к другой диссертации – уже о советских востоковедах. Но мне захотелось попрощаться как следует и обсудить в формате курса с вами то то, что когда-нибудь должно стать учебником. Фактически мы будем обсуждать проекты двух его частей: две главы из первой и четыре главы из второй. Фух, кажется, это пока вся история моих отношений с социологией знания! Но это пока!

Немного воспоминаний, часть 1 Как я вообще пришел к этой, мягко скажем, нишевой теме – социологии знания о человеке? Все началось с того, что в 2019 году я довольно случайно подал документы в аспирантуру НИУ ВШЭ. Случайно, потому что учиться больше я не хотел, а хотел работать. Но мое тогдашнее место работы – исследовательский отдел Музея блокады Санкт-Петербурга – внезапно закрыли по каким-то бюрократическим причинам, которые мне неведомы до сих пор. Я подумал, что найду какую-нибудь близкую исследовательскую работу, а диссертацию буду писать в свободное время, как и многие другие академические прекарии. Вообще, идея поступления принадлежала не мне, а моему другу Юрию Шубину, который тогда как раз закончил первый курс аспирантуры и звал к себе. На нем вся ответственность за продолжающийся по сей день балаган! Никакой темы для поступления у меня толком не было. Елена Здравомыслова, мой научрук еще по магистратуре ЕУСПб, за чаем предложила заниматься историей российских независимых социологических центров и их корнями в позднем СССР. В аспирантуру с этой темой меня довольно внезапно взяли, а моим научным руководителем согласился стать Григорий Юдин. Он предложил писать историю российской социологии серьезно – то есть рефлексивно! – а это означало разобраться в подходах, которые прочно утвердились в международном поле. Каким же шоком было обнаружить, что «утвердившиеся подходы» и «международное поле» – это во многом несуществующие сущности. Каждый писал историю социологии как хочет. Есть, конечно, классические зарубежные исследования – работы Рингера, Эбботта и учеников Бурдье, а в России – работы Михаила Соколова и Александра Бикбова. Они до сих пор служат мне главным ориентиром. Но, во-первых, эти работы не представляют ни концептуального, ни методологического единства. Во-вторых, их авторы явно находятся в контексте своих стран, и то, что они там наконцептуализировали, невозможно просто экстраполировать вовне. Тогда я отправился в ультимативный поход – прочитать все, что смогу найти на русском, английском и французском языках (немецкого и других языков я, увы, не знаю). Постепенно ком литературы разрастался, а мой мозг плавился. Кроме истории социологии быстро вырисовалась литература по социологии социологии, а затем и по социологии других соцгум дисциплин (философии, экономики, психологии и др.). Потом к ней плавно добавился пласт работ по истории общественных наук, который писали главным образом интеллектуальные историки. Надо немного похвастаться и сказать, что за несколько лет я действительно прочитал буквально все хоть сколько-нибудь важное, что было написано по этим темам с точки зрения теории и методологии. Весь этот суп с подачи австрийского историка Кристианом Дайе (с которым я даже созванивался по Zoom по наводке Михаила!) я стал называть Studies of Social Science and Humanities (SSSH). Постепенно этот лейбл стал нравиться мне чуть меньше, но по большому счету он довольно близок к тому, что сегодня я называю социологией знания о человеке.

Лабиринтами рефлексивности Сразу оговорюсь о том, чего в будущем курсе не будет. Очень жаль, но придется почти полностью пройти мимо французской линии предшественников от Конта и Дюркгейма до Мосса и Леви-Стросса. Но программу надо было сокращать. Если пытаться охватить все важные сюжеты, то до собственно социологии знания мы бы так и не добрались, сто лет топчась в предбаннике. Кроме того, я решил не повторяться и не возвращаться к идеям Эндрю Эбботта, Дональда Маккензи и Моники Краузе. О них я уже подробно рассказывал в цикле лекций для РАНХиГС, который доступен в записи. Итак, первые две лекции будут посвящены интеллектуальной предыстории социологии знания – от классического идеализма до основателей социологии в Германии. Кант или Маркс вряд ли могли предсказать появление этой субдисциплины, но учение первого о категориях разума и теория идеологии второго оказали на нее огромное влияние. Чтобы лишний раз не изобретать велосипед, это надо знать. Последующие четыре встречи сосредоточатся уже на основных современных исследовательских традициях: французском структурализме и теории поля, британской истории науки и анализе научных контроверз, американском сетевом анализе, а также прагматическом повороте в недавних работах исследователей из Канады и Бельгии. Вы знаете, что я не большой поклонник теории ради теории. Поэтому к каждой лекции будет привязан семинар с разбором конкретного исследования, где соответствующий подход работает на эмпирическом материале. Мы будем читать ярких и сильных авторов, которые, к сожалению, чаще проходят под радарами. Например, статью Иэна Хэкинга о психиатрических классификациях или главу из монографии Юваля Йоная о том, как экономика добилась научного статуса, сопоставимого со статусом физики. Мне кажется, что именно на таких кейсах лучше всего видно, что теория в социологии знания может предложить исследователю. Вот такой амбициозный план!

Набор на курс о социологии знания «Лабиринты рефлексивности» открыт! Желающие забронировать платное место могут писать @theghostagainstthemachine, представившись и рассказав пару слов о себе в качестве знакомства. Участникам конкурса на бюджетные места необходимо кидать свои письма на гугл-форму до 24 июня. Жду вас!

Вечер вторника посвятим поиску корней социологии знания в немецком идеализме XIX века и одновременно спору о ее эмансипации в XX веке. Подключайтесь к нам с легендарным Сюткиным в 21 по Москве! https://youtube.com/live/l3dz1RcnNYA

Оказалось, что Карл Маннгейм оказал огромное влияние на Эдварда Карра, когда тот формулировал свои тезисы для критики либерализма, воплощенного в Лиге Наций. Они даже были близкими друзьями после того, как Маннгейм перебрался в Британию. Собственно, понимание утопизма, против которого ополчился Карр, взято напрямую из «Идеологии и утопии». Позже «Двадцатилетний кризис» Карра станет полумифологическим основанием реализма в теории международных отношений. Ну хоть кому-то идеи Маннгейма пригодились, если уж социологи его не читают!

Что ж, друзья, в опросе более ста человек из вас изъявили желание поучаствовать в курсе, который должен как бы официально проводить меня из социологии в историю. Я понимаю, что многие голосовали скорее из желания меня приободрить, но почему-то уверен, что как минимум одну крепкую группу фанатов рефлексивной социологии на июль и начало августа мы наберем. Я уже сверстал почти весь силлабус: будем обсуждать Гегеля, Маркса, Маннгейма и, конечно, не обойдемся без Бурдье и сетевых теоретиков. Это пока тизер, а официальное объявление о наборе последует через неделю. Stay tuned.

Я понимаю, что ПСЖ именно в футбол играет намного лучше, но все равно болел против шейхов. Но настроение подняли тем, что Слота уволили. Весь сезон его защищал, но сейчас понятно, что тактические задумки кончились и раздевалка потеряна. Правда, кого брать на смену, решительно непонятно. Рынок пуст.

Новая книга📚 Друзья, хочу сообщить радостную новость. На сайте издательства «Нестор-история» появилась возможность оформить предзаказ на мою новую книгу «Национальная программа В.И. Ленина. От мельницы к фабрике наций». Ранее я уже сообщал, что книга издается через предзаказ. Это означает, что для выхода в печать необходимо оформить предзаказ на 150 экземпляров книги. Срок: май – август 2026 года. Цена книги кусается, но, увы, от автора здесь мало что зависит. Как только будет набрано необходимое число предзаказов, книга будет напечатана и читатели получат свои экземпляры. Понимаю, что не все готовы ждать пару месяцев, но иначе никак. Надеюсь на вашу поддержку. Поспособствовать изданию книги можно не только покупкой, но и через репост данной записи. Заранее благодарю всех! Ссылка на предзаказ

У коллеги Лебского наконец-то вышла книга про идейные дебаты и политические события, которые повлияли на взгляды архитектора советского проектного государства на строительство наций. Призываю помочь молодому автору с тиражом. Ну и на интересный канал по истории тоже грех не подписаться!

Спектры марксизма После очередного раунда эпистолярных дискуссий с товарищем Сюткиным я решил ответить сам себе на вопрос: почему я уважаю многих еретических марксистских мыслителей от Ульяновского до Валлерстайна, даже когда не согласен с их радикализмом? А вот политически умеренные ортодоксы, которые предлагают снова собрать кружок и перечитать полное собрание сочинений, вызывают только скуку или раздражение. Ответ, возможно, покажется вам упрощающим, но он честный. Моя главная проблема с мейнстримом исторического материализма в том, что он много интересуется преобразованием человеком природы, но почти не разбирает... социальность человека. Проще говоря, проблема в отсутствии там серьезной социологии. (На уровне диамата аналогом этого же является подмена отношений между двумя и более субъектами отношением между субъектом и объектом, но там пусть Антон разбирается сам.) Первая волна исторического материализма – аутическая инженерно-менеджериальная – была создана на основании поздних идей Маркса теоретиками Второго интернационала от Энгельса до Ленина. Она исходила из первенства объективных законов природы и процесса их освоения человечеством. Производство понималось как эффективное использование природных богатств. На ранних этапах истории люди плохо понимали природу, технологии были примитивными, а разделение труда почти отсутствовало. Отсюда и конфликты! Но постепенно производительность труда растет, а количество переходит в качество. Нужна только мелочь – все это рационально организовать, и ледники растают настанет социализм! Проблема в том, что развитие технологий и разделения труда не создало никакого гомогенного рабочего класса. Наоборот, с ростом мир-системы капитализма внутри нее увеличивалось количество стейкхолдеров. Это и разные фракции рабочего класса ядра: синие воротнички, белые, розовые. Это и трудовые классы периферии, среди которых были безземельные крестьяне, крепостные и даже рабы. Это и женщины, занятые в неоплаченном труде. Их интересы не так то просто согласовать! Вместо размышлений над этим действительно важным вопросом было решено принуждать массы к плану. Так инженерно-менеджериальная волна не смогла ни побороть закон ножниц, который покончил с НЭПом, ни создать вменяемой концепции государства. Вторая волна истмата появилась как ответ на эти неудачи. Послевоенное поколение перечитало раннего Маркса (иногда Лукача или Люксембург) и пришло к еще менее социологическому шизофреническому художественно-писательскому толкованию. Преобразование природы по-прежнему остается ключом, но понимается уже как свободное творчество, которое нельзя ничем сдерживать. Законы природы, может и существуют, но человек априори выше этого. Любой план свыше объявляется насилием, а ставка делается на штурмовщину и спонтанность. Вот как в Китае! Проблема тут в наивном отождествлении материальных благ с символическими. Искусство в реальности – не свободное творчество, а элитарное социальное поле. Более того, социальность там ультраконфликтна и абсолютизирует стремление к уникальности и неповторимости. Перенос этой логики в экономику и политику не ведет ни к чему хорошему. Поэтому вторая волна быстро скатилась к диссидентским срачам о том, у кого глубже ОБВМ, а затем просто абсорбировалась неолиберализмом, который как раз предлагал якобы креативные ответы на проблемы развитого индустриального общества. При всех расхождениях я согласен с товарищем Сюткиным в двух вещах. Во-первых, теоретические тупики марксизма не означают тупика социал-демократии. Как раз главные результаты в теории и практике появлялись вне ортодоксии. Мне, например, интереснее международные дебаты 1950-1970-х гг. о догоняющем развитии или перераспределении, но внимание Антона ко всей среде российского народничества XIX века тоже вполне законно. Во-вторых, теория не может быть подражанием ни естественным наукам, ни искусству. Мне кажется, она состоит в рациональном подходе к конфликтам между субъектами. Антон, вероятно, назовет это этикой и отнесет к философии, но мне ближе зонтичный термин «общественные науки».

После очередного раунда жарких эпистолярных дискуссий с товарищем Сюткиным я решил ответить себе на вопрос: почему мне так любопытны еретические марксистские мыслители от Ульяновского до Валлерстайна, даже когда я не согласен с их радикализмом? А вот ортодоксы, которые предлагают снова собрать кружок и перечитать полное собрание сочинений, обычно вызывают только скуку или раздражение. Ответ, возможно, будет нарочито полемическим: моя главная проблема с Марксом, Энгельсом и мейнстримом исторического материализма в том, что они сводили социальность человека к преобразованию природы. (На уровне диамата аналогом этого же является подмена отношений между субъектами отношением между субъектом и объектом, но это уже пусть Антон разбирается сам.) Первая волна исторического материализма – аутическая инженерно-менеджериальная – была создана теоретиками Второго интернационала от Энгельса до Ленина на основании позднего Маркса. Она исходила из первенства объективных законов природы и процесса их освоения человечеством. Производство понималось как эффективное использование природных богатств. На ранних этапах истории люди плохо понимали природу, технологии были примитивными, а разделение труда почти отсутствовало. Отсюда постоянная борьба за малую толику произведенного. Но постепенно производительность труда растет, количество переходит в качество. Нужна только мелочь – сделать планетарный Госплан, и социализм будет не за горами. Проблема в том, что развитие технологий и разделения труда не создало никакого гомогенного рабочего класса. Наоборот, с ростом мир-системы капитализма внутри нее увеличивается число групп с разными интересами. Это и разные фракции рабочего класса ядра: синие воротнички, белые, розовые. Это и трудовые классы периферии, среди которых есть безземельные крестьяне, крепостные и даже рабы. Их интересы трудно согласовать даже при наличии организаций. Поэтому инженерно-менеджериальная оптика не смогла ни побороть закон ножниц, который покончил с НЭПом, ни объяснить стагфляцию, приведшую к кризису западные социал-демократии. Ее ответом стали разные формы государственного принуждения трудовых классов к поставленному плану. Вторая интерпретация Маркса появилась после неудач старых левых в дирижизме. Послевоенное поколение перечитало раннего Маркса, иногда Лукача или Люксембург, и пришло к художественно-писательскому толкованию истмата. Производство здесь по-прежнему остается ключом, но понимается уже как свободное творчество, которое нельзя ничем сдерживать. Законы природы если и существуют, то человек априори выше них. Поэтому науки, включая общественные, постепенно оказываются не нужны. Любой план объявляется насилием, а любой протест начинает превозноситься. Проблема тут в наивном отождествлении материальных благ с символическими. Искусство в реальности – не свободное творчество, а элитарное социальное поле. Более того, социальность там ультраконфликтна, построена на стремлении к уникальности и поиске малых различий. Ее перенос в экономику и политику не ведет ни к чему, кроме поклонения интеллигенции самой себе. Поэтому творческий марксизм быстро пришел к тусовочным срачам о том, у кого глубже ОБВМ, а затем просто абсорбировался неолиберализмом, который предлагал ответы на проблемы индустриального общества. Пусть ответы и были ошибочными и антигуманными. При всех расхождениях я согласен с товарищем Сюткиным в двух вещах. Во-первых, теоретические тупики марксизма не означают тупика социал-демократии. Многие важные результаты появлялись вне ортодоксии. Мне, например, интереснее международные дебаты 1950-1970-х гг. о догоняющем развитии или перераспределении. Но интерес Антона к российскому народничеству тоже вполне нормален. Во-вторых, теория в общественных науках не может быть заменена ни подражанием естественным наукам, ни искусством. Мне кажется, стоит внимательнее относиться к попыткам рационально подойти к субъект-субъектным дилеммам. Антон, вероятно, назовет это этикой и отнесет к философии, но мне ближе лейбл «общественных наук».

Making war, forging revolution Книга, про которую я говорю, – это книга не политического теоретика, а сравнительного историка Чарльза Майера «Проектное государство и его враги». На первый взгляд, ключевые кейсы книги давно знакомы всем, кто погружен в лор исторической социологии и глобальной истории. Генезис modern state обсужден там раз сто. Однако ее оригинальность – в попытке выстроить нарочито полемическую хронологию. Идеально-типическое государство, которое мы сегодня воображаем, по Майеру, существовало менее шестидесяти лет: c 1914 по 1973 гг. Автор называет его проектным, противопоставляя тем типам, что были до него. Главным образом, ресурсным империям. С одной стороны, Майер утверждает, что неверно вчитывать проектное государство в глубь веков, как делают авторы от Мишеля Фуко до Чарльза Тилли. Он предлагает четкую дату рождения такой формы организации – начало Первой мировой войны. Именно в ее ходе государства выработали технический и организационный потенциал для тотального вторжения в социальную ткань и ее переработки. То есть стали по-настоящему проектными. Однако война, по Майеру, случайно запустила и две другие причинно-следственные цепочки. Во-первых, распространились средства массовой политической мобилизации, которые могли использовать даже государства, не настолько прямо затронутые мировыми войнами. Государства стали сливаться с социальными движениями. Демон и гегемон, как выразился бы Артемий Магун, оказались одним и тем же персонажем. Например, Мексика после революции 1917 года или Китай еще до японского вторжения. Во-вторых, по мере разрушения затяжными войнами и революциями либерального капитализма потребовалось заменить организационные механизмы экономики. Здесь Майер особо выделяет США после Великой депрессии (хотя интересный раздел посвящен и тому, как реформы на Юге после Гражданской войны стали своеобразной репетицией). Еще интереснее идея о времени, когда character arc проектных государств подошел к концу. Для Майера это Кризис ОАПЕК. Во-первых, к этому времени послевоенные проектные государства тоже отчасти случайно вызвали к жизни обновленный международный капитализм, который уже не особо нуждался в своих ограничителях. Это привело к накоплению долгов у таких разных проектных государств, как США и СССР, которым пришлось все сильнее сокращать свои бюджеты. Во-вторых, политическая мобилизация начала приобретать характер мобилизации уже против самих проектных государств. Граждане почувствовали себя накормленными, но перестали хотеть участвовать в больших стройках. Отсюда и глобальный 1968 год, который до сих пор романтизируется самыми разными по идеологии политическими силами. Я пока не дочитал книгу до конца, но предложенная рамка, признаюсь, захватила меня своей простотой. Однако в голову сразу лезет критика. Хотя Майер и говорит, что проектные государства взялись не из воздуха и что различные империи были способны проводить широкомасштабные социальные преобразования, для него это все же принципиально другая лига. Но разве Германская империя конца XIX века не является матерью всех проектных государств? Разве наличие у нее всех этих черт не позволило ей удерживаться в мировой войне против своих врагов на двух фронтах, несмотря на относительно скромные ресурсы? Тот же вопрос возникает у меня и по поводу восхода Китая после реформ Дэн Сяопина. Не является ли он примером проектного государства, которое как раз лучше всех оседлало волну международного капитала, когда соперники в ней захлебнулись?

Стратегически-реляционная графомания Читали ли вы когда-нибудь работу какого-нибудь сотрудника кафедры конфликтологии (бывшей кафедры научного коммунизма)? Вот этот узнаваемый стиль: неймдроппинг, обилие неологизмов, какие-то бесконечно ветвящиеся классификации, которые ни к чему не ведут. При этом все подается с огромным апломбом: обязательно заявка на окончательный синтез всех общественных наук сразу. Правда, почему-то почти без эмпирических и логических доказательств, а иногда и вообще без какой-либо аргументации. Чистое мышление, как выражаются щедровитяне. Я совершенно не ожидал обнаружить все это в книге, как мне казалось, модного британского социологического теоретика Боба Джессопа «Государство». Слушайте, это просто невозможно читать. В какой-то момент я сдался. У разных современных постструктуралистов (при всех вопросам к ним) есть хотя бы претензия на изящный стиль, а у Джессопа нет даже этого. В итоге получаем скучнейшие и банальнейшие рассуждения про «многомерный анализ социопространственности» и «стратегически-реляционный подход». Господи, кто вообще дал ему печатную машинку? Но нет худа без добра! Хорошую новую книгу по теории государства я все-таки нашел, но у другого, ранее совершенно неизвестного мне автора. И там действительно есть что читать и о чем думать. Возможно, чуть позже сделаю на нее мини-обзор.